# Стихотворения

Алексей Алексеевич Ачаир

Эмигранты

Игра

После грозы

Звено

Проще в лесу

Тропа судьбы

Северные мхи

Встреча

Снова в путь

Песня весны во дворе

Сунгари

Барабанная дробь

Эмигрантка

Как и прежде

Дорога к дому

Оттепель

В фруктовой лавчонке

Ханьчжоу

Верую!

Молитва

Пасха

Обретенная Русь

Оставить дом...

Вселенская Русь

Ислам

Священник

Слушая песню

Пасха

Утро Крещения

Возвращенное Рождество

Благословение

Радость

Степные звоны

Русская поэзия Китая: Антология


## АЛЕКСЕЙ АЧАИР


## ПО СТРАНАМ РАССЕЯНИЯ


## Эмигранты


Дорогому моему отцу


Мы живали в суровой Неметчине,

Нам знаком и Алжир, и Сиам;

Мы ходили по дикой Туретчине

И по льдистым Небесным Горам.

Нам близки и Памир, и Америка,

И Багдад, и Лионский залив.

Наш казак у восточного берега

Упирался в Дежневский пролив.

Легче птиц и оленей проворнее,

Рассыпаясь по тысячам мест,

Доходил до границ Калифорнии

Одинокий казачий разъезд...

И теперь, когда черные веянья

Разметали в щепы корабли, --

Снова двинулись в страны рассеянья

Мы от милой чумазой земли...

На плантациях, фармах, на фабриках, --

Где ни встать, ни согнуться, ни лечь, --

В Аргентинах, Канадах и Африках

Раздается московская речь.

Мы с упорством поистине рыцарским

Подавляем и слезы, и грусть,

По латинским глотая кухмистерским

Жидковатые щи à la russe.

И в театрах глядим с умилением

(Да, пожалуй, теперь поглядишь!)

На последнее наше творение --

На родную "Летучую мышь".

В академиях, в школах, на улицах, --

Вспоминая Кавказ и Сибирь, --

Каждый русский трепещет и хмурится,

Развевая печальную быль...

Не сломала судьба нас, не выгнула,

Хоть пригнула до самой земли.

И за то, что нас Родина выгнала, --

Мы по свету ее разнесли.


## ИГРА


Это я первый придумал игру...

Как же случилось, что я проиграл?

Лунную высь, бирюзовую мглу

Слушает губ Твоих сонный коралл...

Это я первый придумал -- сидеть,

Слушать, как гулко поют петухи.

Вон на востоке раскинулась сеть

Жилками бледной Господней руки...

Это я первый лежал на полу...

Видел, я видел глубокую боль...

Если Ты хочешь, мы кончим игру:

Я проиграл -- Ты свободна, изволь!


## ПОСЛЕ ГРОЗЫ


По небу белогривые несутся табуны --

Знамена белопенные оконченной войны...

На озеро, на западе, в мозаичной дали, --

Трепещущие, плещущие входят корабли...

Осока низко стелется вдоль топких берегов --

Застенчивая девица снимает свой покров,

Встает завороженная и медленно плывет --

Вся в розовом, вся в золоте, огнем зари зовет.

А из лесу, а по степи, по травам и цветам --

Летают звоны тихие, щебечет птичий гам.

На листьях и на венчиках огнем зари блестят

Каменья самоцветные упавшего дождя.

В них -- озеро, осока в них, в них -- синь небесных круч,

В них серебро червленое у шедших черных туч,

В них -- ярко отраженные, в мозаичной дали --

Спокойные и стройные сверкают корабли

И в золоте, и в розовом -- цветные паруса...

"Любимая, любимая, смотри: прошла гроза!.."

По небу белогривые несутся табуны,

Знамена белопенные оконченной войны.


## ЗВЕНО


Мы Радостью повенчаны -- не Горем,

Наш путь -- к огням.

И на тропе пред бесконечным морем --

Расстаться ль нам?

Пред пропастью, пред горем ли, пред мукой --

Немы пути.

Мы скреплены, мы связаны друг с другом --

Нам не уйти.

Безмолвные -- пред небом и пред морем, --

Стоим в тоске.

И злобствуем, и плачем мы, и спорим --

Рука к руке.

И радостью сияет бесконечной

Грядущий Свет.

Окончен путь, чтоб стать отныне -- вечным:

Возврата нет.

Мы Радостью повенчаны -- не Горем,

Наш путь -- к огням,

И на тропе пред бесконечным морем --

Расстаться ль нам?


## ПРОЩЕ В ЛЕСУ


А было б, должно быть, проще

По крышам гонять голубей

И бегать босым по роще,

Где травы цветов голубей.

Иль в черной и душной хате,

Где мухи съедают живьем,

Лезть в сумерки на полати

И спать, укрываясь тряпьем.

Играть в орлянку весною

И семечки лихо щелкать...

И жизнь была бы иною,

И нечего было б искать...

Лишь став большим человеком

(Примерно в одиннадцать лет),

Скакать бы на старом пегом

На пашню, где варят обед.

И ждать, когда бабы ложку

Дадут, обтерев о траву,

И есть из котла картошку,

И слушать, как дети ревут.

И верить, что в аде черти

Живут под землею внизу.

И жить самому -- до смерти --

В прекрасном дремучем лесу!


## ТРОПА СУДЬБЫ


Проводников в туманном мире нет:

Тропу Судьбы нащупывает посох --

Слепорожденные с обрывистых утесов

Другим слепым прокладывают след...

И караваном стелется поток

Живых людей -- от грани и до грани.

И в беспрерывности догадок и исканий

Многовековый движется песок.

И ввысь растут громады новых гор,

И засыпаются следы тысячелетий,

И вновь рожденные, и старики, и дети,

На дюнах жизненных рисуют свой узор.

Другим, слепым, -- прокладывают след.

Другим, немым, -- слагают песнопенья...

Проводников в туманном мире нет --

Есть: предначертанность и предопределенье.


## СЕВЕРНЫЕ МХИ


Одиноки, немы и дики

Между скал на глухом плоскогорье --

Разноцветные мглистые мхи

Растянулись, как пестрое море...

Под защитой лиловых громад.

Выступающих ввысь островами,

Ярко-красные ткани лежат,

Убраны голубыми цветами.

А над ними бегут облака,

А под ними гудят коридоры,

А меж ними клокочет река,

Размывая скалистые горы...

Одиноки, немы и дики,

Подчиняясь безропотно року,

Разноцветные мглистые мхи

Неизвестному молятся богу.

Молят бога прийти и спасти

И сжимают в экстазе молений

Темно-бурые раны груди

От копыт быстроногих оленей...

Одиноки, немы и дики

Между скал на глухом плоскогорье

Разноцветные мглистые мхи

Растянулись, как пестрое море.


## ВСТРЕЧА


Иди в мою хижину! Хочешь?

Я в ней мои сказки пряду.

Ты нервно и звонко хохочешь:

"А что ж, может быть, и приду!"

И смех рассыпается звездным

убором по синей канве...

Как там величаво и просто --

в холодной ночной синеве.

И здесь я на свой подоконник

на блюдце поставил свечу...

Так в жизни я сердцу -- пусть вспомнит!

в забытых потемках свечу...

Мы оба блуждали без смысла

по горным изгибам дорог;

я первый у горного мыса

построил высокий порог.

И жил за затворенной дверью,

и мир был со мною вдвоем.

Вокруг прирученные звери

бродили и ночью, как днем.

А где-то, где ясно и вольно

горят снеговые хребты,

ушедшая вдаль добровольно,

была одинокою ты...

Но думать о прошлом не стоит.

Свеча догорела... Темно...

Все самое в жизни простое --

не каждому в мире дано.

Вот вижу я -- облако ночи

закрыло в окошке звезду...

Иди же ко мне, если хочешь!

И слышу я близко: "Иду".


## СНОВА В ПУТЬ


Снова в путь! Починил торбаса --

и ступаю легко и сторожко.

Вдоль тропы пробегают глаза.

Вглубь тайги убегает дорожка...

Озираются черные пни

бесконечных обугленных гарей.

Воздух синий поет и звенит

о промчавшемся страшном пожаре...

Здесь -- охота мое ремесло.

Я слежу за косматым гураном

и шепчу суеверно число,

что дано мне тунгусским шаманом...

От винтовки сжимаю ремень --

вдруг: рукам ее отдали плечи.

Предо мной белогрудый олень,

удивленный диковинной встречей.

Нет, тебя я убить не могу,

вдохновителя горных стремлений:

знаю я -- кто приходит в тайгу,

тот в гостях у прекрасных оленей...

Вновь иду вдоль шумящей реки.

На песке отдыхаю ползучем.

Белым мхам посвящаю стихи

и читаю их -- небу да кручам.

1926


## ПЕСНЯ ВЕСНЫ ВО ДВОРЕ. Из китайской поэзии


День вчерашний гас под ветром; ветер с вечером в родстве.

На колодезь пухом бледным падал персиковый цвет.

Круг луны качался в небе в чарах грез и небылиц,

и роса слетала в блеске на изгибы черепиц.

А из залы -- звуки лютни, льстивый шепот тихих флейт,

заглушенный, юный, юный, -- в полу мрак густых аллей...

Двери настежь -- слышен топот, барабан и шорох ног,

слышен трепет, шелест шелка, пряность пахнущих цветов...

Сквозь бамбуковые ставни сад пустынней и темней.

На задумчивой поляне -- блики света и теней.

В этих тенях, тканях словно, в чуткой призрачности сна

спит застенчивой и томной гибкой девушкой -- весна.

20 апреля 1929


## СУНГАРИ


Над молочной рекою -- шафранный закат,

Лижут воду огней языки,

У камней берегов, беспокоясь, лежат

Огневые на поле крути...

Раскатай, раскатай голубую лазурь,

Как лепешку в маньчжурской муке!

Загруженные стаи лениво ползут

По молочной и жирной реке...

Паруса -- одеяла; бобы и мешки...

Запотелая голая грудь...

Ночью месяц-меняла на бликах реки

Золотую затеял игру...

А в молочной воде утонувший шафран

Начал рыхлые щупать тела.

И, сорвавшись с цепей, завизжал ураган,

Стала ночь над рекою бела.

И от тихих легенд, от мечтательных будд --

Явь забилась в слезах и песке...

Только серые ленты кругами ползут

По молочной и хищной реке.


## БАРАБАННАЯ ДРОБЬ


Кружится птица над Вампу,

Бледнеет черствый Банд.

По стеклам ветер -- градом пуль,

Как дробь о барабан.

И солнце видит кожу спин

Людей, упавших ниц.

На севере горит Харбин,

Блестя в огне зарниц...

По волнам сказочных морей,

Спеша, плывут суда;

Их волей властных королей

Направили сюда.

И от республиканских стран

Идут ряды солдат.

А ветер -- дробно в барабан:

-- Тра-та, тра-та, я -- рад!

На белокрылом полотне

Алеет кровь и круг.

О Азия, горишь в огне,

Мой желтый бедный друг!

За что ты борешься, за что?

И градом пуль -- в ответ,

И обращаешься в ничто,

И меркнет белый свет.

Лишь кто-то мудрый начеку,

Как будда, нем и тих.

К нему: "За что ты мстишь врагу?"

А он в ответ: "Привет!"

О, синих губ улыбка, и...

И стон, и боль, и грусть.

Не сердце ли его таит

Агоневую Русь,

Страну мою? Бурлит Вампу.

Стекает кровь из ран.

И хлещет ветер градом пуль --

Как дробь, как барабан.

1932


## ЭМИГРАНТКА


О, мысли, куда занеслись вы

в скитаньях судьбы вихревой!

К обрывистым подступам Лысьвы,

на берег реки Чусовой...

Ты маленькой девочкой учишь

про Анды, про Альпы... Вокруг

стоят живописные кручи,

родные, как лица подруг.

А там на востоке -- Березов

лежит на сибирской земле.

Там снег аметистово-розов,

а зори рубинов алей.

И ты, восхищенная, встала,

к лучам повернувшись лицом.

Вот Меншиков сносит опалу,

и девочки рядом с отцом.

А дальше, а дальше -- как много

людей на Московском тракту!

Идет бесконечно дорога --

в Иркутск, в Забайкалье, в Читу.

Волконская и Трубецкая,

чьи жизни в едино слиты.

"Я тоже хочу быть такая", --

мечтая, подумала ты...

Сбылось. Не Сибирь. Заграница.

Шанхай. Сан-Франциско. Харбин.

Знакомые, прежние лица,

лишь больше морщин и седин.

Лишь тише, покорнее поступь

и голос слабей и тускней,

лишь, сгорбившись, сбавили росту.

А думы -- как птицы над ней --

над родиной -- пеньем хорала

под звон легендарной Москвы:

"Вы тоже, вы тоже с Урала?

Из Лысьвы? -- подумайте вы!

А помните серые кручи

и синюю реку у ног?

А помните, -- девочка учит

про Альпы и Анды урок?"

Тяжелые жизни уроки.

Мечтанья сменились теперь

в глазах опечаленно строгих

застывшею болью потерь.

1933


## КАК И ПРЕЖДЕ


По синим обоям

разбросаны желтые маки.

Нам грустно обоим,

но что же поделаешь, друг?

Тоски не развеют

волшебники старые маги,

и добрые феи

с участьем не встанут вокруг.

Суровые лица

со мной и бездушные боги.

Ты -- в шумной столице

встаешь на вечерней заре.

Мы Бога просили --

(Как горестно быть одиноким!) --

о милой России,

о встрече на нашей земле.

Но я, как и прежде,

скитаюсь по Азии древней.

Цветные одежды.

Кумирни. Пустыни. Дворцы.

Живу, наблюдая.

А жизнь настоящая дремлет.

А в марте, подтаяв,

вниз падают с крыш леденцы.

И где-нибудь дома,

под самой Москвою в усадьбе --

под крышею дома

две ласточки кличут подруг.

Но только -- не гнуться!

Поверь, все печальное -- сзади.

Сумей улыбнуться,

чтоб вдруг не расплакаться, друг!

1933


## ДОРОГА К ДОМУ


Кто там поет? Кто там поет так нежно?

Как о хрусталь звенит вода порой...

Кто синий плат перетянул над бездной,

чей звездный край светлеет над горой?

Это -- снега... Овладевает холод.

Мрак и озноб... Темнее часа нет...

Но кто поет? Как голос свеж и молод!

Это -- заря. О, милый друг, -- рассвет!

Вспыхнули враз -- точно огни цветами.

Звезды горят на ледяных цветах.

Светлая твердь, как океан, над нами.

Щебет вокруг -- голубокрылых птах.

Это принес мне в жуткий час тревоги --

звездный мой луч -- твой голосок, Сибирь.

Мой ветерок, мой ветер синеокий,

горных дорог веселый поводырь!

1935


## ОТТЕПЕЛЬ


Дыханье далекое Гоби

с монгольских струится песков.

Нависшие серые хлопья

тяжелых парных облаков.

Как парус натянутый, ветер --

трепещущий и буревой.

И тонок, и строен, и светел

рог месяца над синевой.

Какая весенняя милость!

Как вечер прекрасен и росл!

Душа, охмелев, притаилась.

Снег падает. Будет мороз.

Но эти минуты до стужи --

родны, и грустны, и близки,

как думы деревьев, как души,

как в девственном лубе -- ростки.

Когда-нибудь пышно развесят

деревья плоды, веселясь...

Свети надо мной, полумесяц! --

далекая с предками связь!..

Февраль 1935


## В ФРУКТОВОЙ ЛАВЧОНКЕ


Мы будем пить пиво

в китайской лавчонке,

где фрукты и гвозди

лежат меж сластей.

Смотри, как красиво

у острова джонки

слепились, как грозди,

в ажуре сетей!..

Рыбацкая воля,

купцовая леность,

буддийская вечность

и желтый закат.

И нежные зори.

Кристальность. Нетленность.

Нирвана. Беспечность.

Нефрит и агат.

Но пенится пиво

из западных бочек --

студенческих игр и

веселья завет.

Мы пьем торопливо.

Рот жаждет и хочет --

на час ли, на миг ли --

вернуть, чего нет:

шумливые годы,

звенящее время,

поющую юность

не пьяненький джаз...

-- Ты снова про годы,

про время и бремя?

За старую... юность?

А я -- за сейчас!

1938


## ХАНЬЧЖОУ


Как пчелы и осы, звенели, жужжали и скрипки, и лютни,

и ярко в цветах утопало, вздыхая в дремоте, Ханьчжоу.

И жизнь, что пред этим казалась оскаленных скал бесприютней,

цвела, распускаясь нарядно, и пышно, и сказочно ново.

И в зеркале вод отражались священные древние храмы.

Но вдруг отраженья скривились, в ребристые сморщились складки,

как будто под пламенным солнцем нахмурились древние ламы

да так и остались в морщинах... И несся мучительно сладкий

томительный запах курений от гнувшихся к водам глициний,

и ветра бесплотные руки меня заносили в нирвану.

И был только он, только купол, мечтательно плавный и синий,

укрывший отверстого сердца еще не зажившую рану,

и был только он -- только отдых. И сон, и полет в беспредельность,

и скрипки, и лютни, и цитры, и радостный крик окарины,

и дрожь трепетавшего гонга, и млечность, и вечность, и цельность,

и -- облачный ладан, и звезды, и -- путь в поднебесье орлиный.

14 февраля 1939


## ПРИМЕЧАНИЯ


По странам рассеяния. Эмигранты; Игра; После грозы; Звено; Проще в лесу; Тропа судьбы; Северные мхи // Ачаир А. Первая книга стихов. Харбин: Содружество поэтов "Медитат", 1925. 70 с.; в этом сборнике 34 стихотворения. Сунгари -- из частного собрания. Песня весны во дворе // Россияне в Азии. Торонто. 1995. No 2. Барабанная дробь // Парус. 1932. Март -- апрель. No 4--5. Эмигрантка; Оттепель // Ачаир А. Полынь и солнце. Харбин: Стремя, 1938. 45 с. "Полынь и солнце" -- третий сборник Ачаира; в книгу вошло 28 стихотворений. Снова в путь; Встреча; Как и прежде; Дорога к дому; В фруктовой лавчонке (также: Рубеж. 1938. No 25) -- из четвертой книги стихов: Ачаир А. Тропы. Харбин, 1939. 62 с. В сборник вошло 46 стихотворений. Ханьчжоу (или Ханчжоу) // Рубеж. 1939. No 13.

Фармы-- фермы. Гуран -- самец косули (сиб.). Вампу (совр. Хуанпу) -- приток Янцзы, одна из рек, на которых стоит Шанхай; зависит or океанских приливов, во время которых меняет течение. Банд -- одна из главных улиц в Шанхае в тридцатые годы.


* * *


Ачаир Алексей Алексеевич (наст. фам. Грызов; 5.9.1896, станица Ачаир близ Омска -- 16.12.1960, Новосибирск). Отец -- полковник Сибирского казачьего войска. В 1914 г. Ачаир окончил Первый сибирский императора Александра I кадетский корпус в Омске. Учился в Петровско-Разумовской сельскохозяйственной академии в Москве (1914--1917). Хорунжий Сибирского казачьего войска, участник Гражданской войны, воевал в отрядах атамана Семенова. К началу 1920-х оказался во Владивостоке. Здесь редактировал газету "Последние известия" (1922). В октябре 1922 г. уехал из Владивостока. Пешком через тайгу ушел за рубеж. Через Корею в конце 1922 г. эмигрировал в Маньчжурию. Работал в отделении Христианского союза молодежи и издал брошюру "Русский христианский союз молодых людей в Харбине" (1923). Много лет оставался помощником генерального секретаря этой организации. При Христианском союзе организовал кружок поэтов "Вечера под зеленой лампой", более известный как "Молодая Чураевка" (официальное название "Содружество работников литературы, науки и искусства "Молодая Чураевка""). Был редактором одноименной литературной газеты, впоследствии получившей название "Чураевка". Печататься начал в омской газете "Дело Сибири" в 1918 г. Затем последовали публикации в газете "Наша заря", в журнале "Отечество", в газете "Вечер" (Владивосток). Книга стихов "Первая" вышла в 1925 г. Другие его поэтические сборники: "Лаконизмы" (1937), "Полынь и солнце" (1938), "Тропы" (1939), "Под золотым небом" (1943). Сочинял песни для скаутов, редактировал коллективный сборник стихов "Семеро" и написал к нему вступительную статью, печатался в "Русском слове", "Родной ниве", "Парусе", в сборнике "Харбин в зеркале прессы", часто в журнале "Рубеж" и время от времени в эмигрантских изданиях в Европе и Америке. Его стихи вошли в антологию "Якорь". Работал над романами "Цветные огни" и "Валерий Бухтармин" (хроника Гражданской войны в Сибири) -- о судьбе манускриптов ничего не известно. В сентябре 1945 г. был арестован, депортирован в СССР, сидел в пересыльной тюрьме под Владивостоком, в тюрьме Смерша в Уссурийске.

Его обвинили в связях с английской и американской разведывательными службами. После вынесения приговора (1946) десять лет пробыл в заключении в Красноярском исправительно-трудовом лагере. После освобождения жил в Байките (Красноярский край), затем в Новосибирске. Преподавал пение в средней школе. Руководил большим хором школьников. Умер на работе от сердечного приступа.


-----


Источник: Молитвы русских поэтов XX-XXI : Антология / Всемирный русский народный собор ; [Авт. проект, сост. и биогр. ст. В.И. Калугина]. -- Москва : Вече, 2011. -- 959 с. : ил., нот., портр., факс. (Тысячелетие русской поэзии).


## Верую!


Визгами осенними,

Бликами и тенями

Громыхают, лязгая,

Грузы-поезда.

Саваном окутаны,

Лентами опутаны,

Сумеречной ласкою

Шелестят года,

Голубые, серые:

-- "Веруешь ли?"

-- Верую!..

Вихрь летит карающий,

Вздыбленный, как шквал...

Где-то рельсы -- сходятся...

Бог мой, Богородица!

Предо мной зияющий,

Огненный провал.

Черным сном потушенным,

Хриплым и придушенным,

Паром отуманенным,

Под каймой луны --

Стонет и колеблется,

Как лампадка теплится, --

Догорает, раненый,

Огонек весны...

А другой рождается;

Тихо разгорается,

Пурпуром и заревом

Робко осиян.

Мчатся тучки белые:

-- "Веруешь ли?"

-- Верую.

За рассветным маревым

Дремлет Океан!

1924


## Молитва


Прошептал: "Нету силы, милый!.."

И навеки закрыл глаза.

А глаза -- восковые дыры,

И на них -- как печать -- роса...

В остывающем тихо трупе

Где-то билась жизнь, глубоко...

Ах, кто крепко и верно любит --

Знать тому уйти не легко.

Я ушел одинокий, нищий,

Словно счастье свое убил,

На суровом бросив кладбище

Дорогую из всех могил...

Пролетели года, тускнели...

Божий мир -- без края -- велик...

Но прошептанный -- диким зельем --

Разгорелся, как пламя, крик:

"Нету сил, нету силы, милый!.."

И, как дыры, глядят глаза,

На руках багровеют жилы,

И на них -- как печать -- роса...

Потому ли вспомнил, до срока,

Дорогую из всех могил,

Что я сам попросил у Бога

Не лишать меня в горе сил?

1924


## Пасха


Не терем, нет, -- теперь не до хором.

Не стольня, нет... И не опочивальня.

А только мысль, задевшая крылом:

колокола в душе, -- как наковальня...

-- Боярышня!.. Христосуетесь? Нет? --

Надменный вид. Вот-вот, сейчас удар-ит...

Вниз по щекам стекает бледный цвет:

-- О Боже мой!.. Отколь теперь -- бояре?

Рукой дрожащей бусы сорвала:

-- Вот вам, -- берите! -- Сбросила кокошник...

Гудят -- галдят -- в душе -- колокола --

все неотступнее и невозможней...

Что ж, барышня, -- никак и вы в сердцах,

как родичи и нежные подруги?..

В ответ, -- как стон -- сломавшееся: -- Ах! --

И в волосах запутанные руки.

Не слезы, нет, -- ведь, не до слез теперь!

Не крики, нет, -- теперь и крики глуше...

В раскрытую порывом ветра дверь --

колокола... колокола... послушай!..

-- Как вам не знать, что нынче нет бояр?! --

сбивает вниз и развивает косы:

-- Как вам не знать!.. А в праздник -- как бы я

пришла к вам девкою... простоволосой?!

По будним дням таскалась по пятам,

на площадях изнемогала в стуже.

Искавшая ушедшего Христа,

хотела быть последних тварей хуже.

А в этот день от слез -- изнемогла.

От нищеты устала! И от будней... --

Галдят, гудят в душе колокола --

все невозможнее и неотступней...

-- Послушайте! Бывает грань всему

и счастью нашему, и горю, значит.

Но эти люди... что они возьмут? --

раз ценности... уж ничего не значат!

О, что за жизнь!.. Какой ужасный бред!.. --

Стоит без сил. И руки заломила... --

-- РОДИМАЯ! Христос -- воскрес? Иль нет?!

-- Конечно, да. В о и с т и н у, мой милый!

Не терем, нет, -- теперь не до хором...

Не стольня, нет. И не опочивальня.

А только мысль, задевшая крылом:

колокола в душе, -- как наковальня.

1930


## Обретенная Русь


Сибирские пашни...

Кремлевские башни...

И знойный в песках Туркестан...

Над русской равниной призыв журавлиный...

А сердце твердит: -- Перестань!

Зачем себя мучить?..

Теперь твоя участь --

мир весь твой велик и богат.

С тобою в котомке --

родные обломки,

будь этому малому рад.

Что в тайне -- то в силе;

попробуй осилить

и вытравить жизнью любовь.

И вижу я... что же? --

что родину... Боже! --

имеет на свете любой.

И ценит, и нежит,

и реже и реже

по-русски мне жизнь говорит.

И бьются в котомке

немые обломки,

комочки родимой Земли...

Но этой весною

что стало со мною?

Родился, проснулся я -- что ль?

Не надо мне шири

в прекраснейшем мире,

ни призрачных сказочных воль!

Я -- присно и ныне --

любовь свою вынес

и сбросил запястья оков;

свободнее зверя,

надеюсь и верю --

в Россию, во веки веков.

И радуюсь звонко,

и плачу я горько,

и сердцем восторженно рвусь

к тебе, мое солнце,

к тебе, моя зорька,

в миру обретенная Русь!

1931


## Оставить дом...


Оставить дом, чтоб не иметь, где жить...

Что может быть печальнее, скажи?

Забыть язык, забыть отца и мать...

Кто станет нас любить и понимать?

Идти к чужим, высматривая зло,

как им в судьбе счастливой повезло.

Поведать им, что стал и нищ, и слаб.

Чтоб услыхать: -- А ты что делал, раб?

Сломать мечту, затихнуть, отойти.

И -- что кто-то пал, ненужный никому?

Идет корабль без компаса ко дну,

и человек, забыв свою страну.

Как жадный змей, жизнь раскрывает рты.

-- Не отступлю! Ни шагу, ни черты!

Земля моя и верю -- ждет меня.

Благословляю свет и радость дня.

В душе звучат напевы детских дней,

семьи моей. Молюсь, мой друг, о ней.

Благодарю за трудный путь земной,

за Божий хлеб, за небо надо мной.

За -- счастья мне отпущенную меру.

За молодость, за верность и -- за веру.

1932


## Вселенская Русь


Нас буря кидала, нас море качало,

бросало в провалы, взносило на гребни.

Не зная покоя, ни сна, ни причала,

мы глохли, немели, мы бились и слепли.

Так ярок был свет ослепительных молний,

так грозен был грохот сурового шторма,

что стали безвольней, что стали безмолвней;

наш флаг был разорван и имя позорно...

И вот мы дошли... незнакомого порта

огни нас встречают в туманную полночь.

И все наше стало -- разбито и стерто,

как мачты, как снасти, что срезали волны.

Неправда, неправда! Кто голову склонит,

пред призраком страха кто сумрачным станет?

Мы кинуты жизнью к устройству колоний

земли нашей древней на тропах скитаний.

Мы кинуты жизнью по целому миру

России нести лучезарное имя, --

мы, дети Сибири, мы, стражи Памира, --

кто Родину в сердце и в мире отнимет?

Пусть буря кидала, пусть море качало,

кричало, гудело, свистело и выло.

Мы знаем одно только слово: начало,

а в душах живет схороненное: было.

Мы снова идем, на рассвете, к просторам

земель чужестранных по тропам и падям.

Когда мы вернемся? -- не скоро, не скоро...

Но тот не подымется вновь, кто не падал.

Широты востока и ширь океана, --

вселенскою будет отныне Россия.

Нас встретят нахмуренно гордые страны,

но мы ль не сумеем их гордость осилить!

И станем мы ждать наступающих сроков,

и сроки укажут, кто наш и кто с нами...

Мы -- миром -- подымем тогда издалека

Вселенской Руси обретенное знамя.

1933


## Храм души


Раскосых глаз привычный сердцу юмор

в мой храм души молитвенно вошел.

Я никогда, я никогда не думал,

что можно жить так -- просто хорошо.

Старик киргиз достал спокойно трубку:

-- Обратно, сын? -- Обратно, да, тамыр.

Какой простой, какой чудесный мир,

который превращали -- в мясорубку.

Вот только жаль, что чахнет день от дня

сюда, в мой край, приведшая меня.

Но что грустить? -- И я имею тело.

И я умру. И все умрем... что делать!

Горда душа, спокойна и тиха.

Пыланье свеч. И мирно: -- Аллилуйа!..

Любимых губ дыхание целую --

последнею молитвою стиха.

1933


## Ислам


Радость близка. Видишь восход?

Розовых утр свежесть пришла.

ЛО-ИЛА-ХА-ИЛЛА-ЛЛА-ХО

МАХАММАДУР РАСУЛЛОЛА...

Кто там поет тихой зарей?

Степь без конца. Сонный аул.

В небе полет плавный орлов.

Кто там в степи? кто там, -- ай!..

ЛО-ИЛА-ХА-- ИЛЛА-ЛЛА-ХО

МАХАММАДУР РАСУЛЛОЛА...

Степь так тиха. И широко

в небе лазурь -- синь -- купола.

Это -- мольба. Это -- завет.

Азии мир. О, для джаным

слов нет таких. Вовсе их нет.

Степь и аул. Сакли и дым.

Радость проста. Ясен приход.

Слез нет и бурь. Кончен разлад.

ЛО-ИЛА-ХА-ИЛЛА-ЛЛА-ХО

МАХАММАДУР РАСУЛЛОЛА...

22 апреля 1930


## Священник


Брели к нему. Ползли к нему на брюхе

вслед за двуногими -- без ног, калеки.

Кругом плескались, голубея, реки;

по ним неслись смоленые плоты.

Все шло к нему. Все шли к нему.

И звери смотрели меж деревьев, тихо воя...

А он стоял один у аналоя

в дырявой рясе -- в солнце нищеты.

Деревья и цветы клонились долу

перед рабом Господним, сыном Бога,

чья жизнь была и власть была -- убога;

любовь была безмерна и ясна.

Невиданное зрелище творилось:

пред юношей-священником, рыдая,

весь мир лежал, вся наша Русь святая,

религии ее и племена.

И торжеством и силой Православья

блистала высь и в выси птичье пенье, --

все славило его благословенье

и счастие, рожденное из слез...

День пролетел... Темнела ночь. И звезды,

и месяц видел, и видали ели

убогого в подвижнической келье,

священника -- благословлял Христос.

1934


## Слушая песню


Обнимешь брата, -- он покинет;

полюбишь друга, -- он предаст...

А в небе звездном, темно-синем

немой горит иконостас.

И хочется забыть о многом,

или не знать, или вернуть

свой первый шаг, по воле Бога

в житейском начатый плену.

Горит огонь далекой Веги,

моей возлюбленной звезды.

Звезда моя, моя навеки,

лишь ты -- моя, и только ты!..

И уносясь к созвездью Лиры

в ночных мечтаниях своих,

я верю, знаю, что для мира

вся наша жизнь -- короткий миг.

И брат, возлюбленный ли, враг ли --

в кольце больная бирюза...

"Сорвать цветок, а он не пахнет..."

Что ж затуманились, глаза?!

1934


## Знамения


Годы славы, и смерти, и подвигов,

реки крови и слез. Облака...

Люди волей и крыльями подняты.

Только жизнь, словно миг, коротка...

Розовеют, как утро, века...

Даже мысль, что сбывается многое, --

как молитва проста и легка.

Громыхают железные поступи

костенеет от стали рука.

Вой ветров обрывает: "О Господи",

гибель мира грозна и близка.

Но не гибель -- свершенье заветного,

но не гибель -- полет мотылька, --

жизнь сегодня еще незаметного!..

И улыбка и радость кротка.

Это сердце рождается новое, --

эта мука смертельно тяжка, --

это небо, как сгусток багровое,

и пороков -- в крови -- берега...

Но надежда, но вера, но счастье

видеть новую жизнь на века.

Кровь и плоть -- это тайна причастья,

и мечта, и душа -- высока.

Эта мысль, что сбывается многое,

что дорога уже широка...

И несутся над крышей убогою, --

облака, облака, облака.

1935


## Пасха


В оранжевом свете

пылающих свечек --

старинные ризы.

В цветные оконца

закатного света

лучи золотые.

Стоянье. Двенадцать

гудящих посланий --

в вечерние шумы.

Апрельская свежесть.

Прохлада и нежность.

И светлые лица.

Какое вниманье,

какое волненье,

величье какое...

Застывшие капли

душистого воска

на теплых перчатках...

И в ночь Воскресенья

в раскрытые двери --

Прекрасная Пасха.

А с ней всю неделю -- поющие звоны

и краски, и солнце.

О, дальнее детство!

О, близость любимых!

О, Русь дорогая!

1936


## Утро Крещения


Кружатся шумно голуби,

ища знакомых мест.

Над Иорданской прорубью --

хрустальный, светлый крест.

По синему, сапфирному,

небесному шатру

бегут барашки мирные,

как в поле поутру...

Лучи -- парча и золото.

И гул, и шум, и мгла.

Над сонным утром города

блистают купола.

Снопом лучей взлетающих --

расплавленная медь,

под куполом сверкающим

начавшая греметь.

Над водоемом клонятся

лучи, и -- звон в пыли.

Как будто даже звонница

склонилась до земли.

Склонилась, как знаменами

покрывши водоем --

с лучами и со звонами

укрыв надежду в нем:

Туман и мгла рассеются --

и солнце, как зерно --

по пашням вновь рассеется

и ссыплется в гумно.

Так Русь взойдет, омытая

крещенскою водой,

убогая, убитая,

воскресшая -- святой.

Светись, святись и радуйся!

Живи в лучах огня!

Красуйся в гимне радости

лазоревого дня!

1940


## Возвращенное Рождество


Мы снова люди. Снова детство

пахнуло лаской старины.

Как будто приняли в наследство

мы возвратившиеся сны.

И снег, и звезды, и полозья,

и пьяный воздух ветровой,

и жар объятий на морозе

отягощенных снегом хвой.

И блеск свечей, и отраженье

в раскрытых радостно глазах,

и боль -- до головокруженья --

в еще невысохших слезах.

Все это сказка! Так бывало

в красивых книгах, -- не у нас.

У нас рождественскою стала

звезда, чей свет почти угас.

Но не погас, -- так носят свечи,

ладонью скрыв, и -- донесли!

Пусть ветер вьется, словно кречет,

срывая мир и хлеб с земли.

Пусть вместо елки, в вихре бегства

по тропам злобы и войны --

мы взяли в грустное наследство

когда-то виденные сны.

Но свет! и дух неугасимый,

и правды вечной торжество --

до детских взоров донесли мы

и возвратили -- Рождество.

1940


## Благословение


Ни встречей-мгновеньем

у темной реки,

ни прикосновеньем щеки.

Ни томным свиданьем --

в объятья мои --

и не ожиданьем любви.

Ни грёзой, ни песней,

ни трепетом плеч --

прелестней -- тебя не сберечь!

Ни грустью, ни страстью,

ни лаской... ничем.

Такому быть счастью зачем?!

Отъята, отнята

(как много калек!)

от друга и брата навек.

И все ж исподлобья,

из смолченных мук --

Движенье -- подобие вдруг

подъятой на подвиг,

крестящей руки...

И я -- среди многих... других.

1940


## Радость


Воздух -- весенний хмель.

Свеж и душист апрель.

Снег стаял весь.

Здесь, где -- плечо к плечу --

держим -- одну свечу,

радостно здесь...

Всею душой молюсь:

Господи! -- наша Русь,

Божья страна.

Утром -- в снопах лучей,

ночью -- огнем свечей

озарена...

Воск создала пчела,

радость -- колокола, --

зовы любви.

Верю в страну чудес.

Верю: Христос Воскрес!

Радость, -- живи!

1941


## Степные звоны


Николе Вешнему вдогонку

Никола Летний уж спешит

Как вспомнишь русскую сторонку,

так сердце больно задрожит

Дни катятся, как ком под гору, --

кружится в страхе голова.

Уж скоро осень. О ту пору

считали зиму с Покрова,

когда пернатая летунья,

в полях разбрасывает снег,

впорхала белою колдуньей.

И рад был русский человек.

И отдых от работы сладок

бывал. И жизнь была проста --

от Покрова и до колядок,

и -- до Великого поста.

Разгул на масляной широкой.

И бубенцы, и шаль, и бег --

коней по Питерской широкой.

И всюду -- снег и снег, и снег...

Но звоны медленней и глуше

старинных маленьких церквей...

Там русский люд, моляся, тужит,

смирясь в покорности своей.

Великий пост... Россия долу

склоняет строгое лицо.

И ладан к Божьему престолу

растет небесным деревцом.

-- Христос Воскрес! -- привет от милой

еще живет, в груди звеня.

Еще растут победной силой

весенних всходов зеленя.

А там -- июль. Какое лето!

Какое золото кругом!

Ведь это было. Было это,

когда был свой родимый дом.

Когда отец и дед шли рядом,

И внук по пашне с ними шел.

В Николин день все шли парадом,

И было дивно хорошо!..

Вся Русь -- одно. Отцы и дети...

В колосьях Русь. А степь звенит...

О Боже, пусть же звоны эти

нам память в сердце сохранит.


6 августа 1942