# Черный бриллиант

Марк Александрович Алданов

(О Достоевском)

1821-1921.

## Марк Алданов. Черный бриллиант. (О Достоевском). 1821-1921


## I


Ton siecle était, dit-on, trop jeune pour te lire [*]


[*] -- Твой век, говорят, был слишком молод, чтобы тебя читать. Мюссе (фр.)

"Неутолимое страдание, нищета, разврат -- что так широко разлито на страницах Достоевского -- это только гноище, на котором по закону необходимости вырастает преступное [Я никогда не слыхал о таком преступлении, которого не мог бы совершить сам. Гете]; искаженные характеры, то возвышающиеся до гениальности, то ниспадающие до слабоумия -- это отражение того же преступного в человеческих генерациях, наконец это борьба с ним человека и бессилие его победить; среди хаоса беспорядочных сцен, забавно-нелепых разговоров (быть может, умышленно нагроможденных автором) -- чудные диалоги и монологи, содержащие высочайшее созерцание судеб человека на земле -- здесь и бред, и ропот, и высокое умиление его страдающей души. Все, в общем, образует картину, одновременно и изумительно верную действительности, и удаленную от нее в какую-то бесконечную абстракцию... Удивительно, -- в эпоху совершенно безрелигиозную, в эпоху существенным образом разлагающуюся, хаотически смешивающуюся, создается ряд произведений, образующих в целом что-то напоминающее религиозную эпопею, однако со всеми чертами кощунства и хаоса своего времени. Все подробности здесь -- наши; это -- мы, в своей плоти и крови, в бесконечном грехе и покаянии говорим в его произведениях; и, однако, во все эти подробности вложен не наш смысл или, по крайней мере, смысл, которого мы в себе не знали. Точно кто-то, взяв наши хулящие Бога языки и, ничего не изменяя в них, сложил их так, так сочетал тысячи разнородных их звуков, что уже не хулу мы слышим в окончательном и общем созвучии, но хвалу Богу; и ей удивляясь -- к ней влечемся".

Так писал в свое время о Достоевском Розанов. А уж кому было и понимать Достоевского, если не Розанову, который сам точно сошел с одной из вдохновенных страниц великого романиста. Но в ту пору, когда Розанов писал эти строки, он еще не имел перед собой нынешних иллюстраций к русской религиозной эпопее со всеми чертами кощунства и хаоса. <...>

Я писал три года тому назад о "Бесах": "В минуты мрачного вдохновенья зародилась эта книга в уме Достоевского. Этот человек, не имевший ни малейшего представления о политике, был в своей области подлинный пророк, провидец безмерной глубины и силы необычайной. Октябрьская революция без него непонятна; но без "проекции" на нынешние события непонятен до конца и он, черный бриллиант русской литературы".


## II


Можно написать интересное исследование на тему об этике Достоевского. Мораль -- сложная вещь: у коптов Пилат почитался святым. Сам Шиллер, католик кантианской философии, добрый ревнитель категорического императива, обмолвился раз словами: "Der physische Mensch ist wirklich der sittliche nur problematisch" [Физический человек - реален, нравственный - лишь проблематичен (нем.)] Так то был Шиллер. Автор же "Преступления и наказания" порою творил с моралью истинные чудеса. Он рассказал, например, убийство Алены Ивановны так, что самый благонравный читатель не в состоянии мысленно отделить себя от убийцы. Раскольников другого ничего не мог сделать: должен был взять топор и зарубить старуху-процентщицу. К тому же его известное рассуждение о Наполеоне и Алене Ивановне логически совершенно неопровержимо. Наполеон действительно мало считался и с категорическим императивом, и с заповедью "Не убий!", и с заповедями вообще. Тем не менее в Париже восторженным восклицательным знаком истории красуется на удивление мира Вандомская колонна... В "Преступлении и наказании" преступление занимает страниц десять; все остальное -- наказание. Но грань между преступлением и наказанием стирается -- вопреки ясно (слишком ясно) выраженной воле автора. А ведь Достоевский здесь позволил себе небольшой художественный трюк: каторгу, которая выпадает на долю Раскольникова, он мог изобразить совсем не в той уклончивой, небрежной манере, какой он изобразил ее на самом деле в эпилоге романа (автор "Мертвого дома" достаточно хорошо знал, что такое настоящая каторга). Тогда "Преступление и наказание" по моральной тенденции должно было бы приблизиться к "Воскресенью" Толстого. Но это вызвало бы совершенную путаницу во всем замысле романа и, вероятно, в душе его автора. Философская идея очищения страданием, одна из самых искусственных и злополучных мыслей Достоевского, своевременно пришла ему на помощь, -- дала возможность как-то отвязаться от проблемы Раскольникова. "L'homme est une bête philosophique" [Человек - существо философское (фр.)]. Тем не менее "Преступление и наказание" остается гениальным ребусом мировой литературы.


## III


Всю свою жизнь он чему-то учил и что-то проповедовал. Проповедует "Преступление и наказание"; проповедуют "Братья Карамазовы"; "Дневник писателя" есть сплошная проповедь, густо перемешанная с политическими предсказаниями. Но в свете того, что Достоевский думал и знал о людях, о первородном зле человеческой жизни, эти проповеди звучат почти насмешкой. За исключением, быть может, Толстого, у нас не было более мрачного художника. Никто так не был лишен в душе надежды, никто так не лишает ее других, как этот радостный, неутомимый проповедник... Что Алеша Карамазов может ответить Ивану? Что старец Зосима может сказать Смердякову и Федору Карамазову? Когда у Достоевского зло побеждается добром, читателям трудно удерживаться от усмешки. А он этим-то именно и занимался, -- стравливая зло с добром, неизменно давал высшую победу последнему. И делал он это с энтузиазмом, с болью, с криками, с яростью... Кладбище, объятое пожаром, -- я не могу придумать другого сравненья...


## IV


Когда какая-либо мысль приводила Достоевского в гнев,

вы готовы были бы поклясться, что уже встречали эту

физиономию на скамье подсудимых в уголовном суде

или среди бродяг, просящих милостыню у ворот тюрем.

де-Вогюе


Говорят: Le style, c'est L'homme [Стиль это человек (фр .)]. Это совершенно неверно. Le style, c'est l'écrivain [Стиль это писатель (фр.)]. В слоге сказывается целиком писатель, но очень редко и неполно человек. В простоте и ясности божественной Лермонтовской прозы нельзя прочесть душу поэта, сумрачную и бурную. По великолепным периодам законченного гармонического стиля Флобера никто не скажет, что автор "Саламбо" был эпилептик и несчастнейший из людей. Ничего не говорит о человеке Достоевском стиль писателя Достоевского. А стиль у него был странный и неровный. В публицистике он "весь оброс словами", как говорил Катков об Аксакове. Но в художественной прозе Достоевскому точно не хватало слов, как не хватало, конечно, и "техники". Врубель однажды о себе заметил, что, если б был богат, то не писал бы сам картин, а заказывал бы их художникам с "техникой", объяснив свою мысль и составив подробную инструкцию. Это, разумеется, бутада, но ее можно было бы отнести и к Достоевскому... Лермонтов, величайший мастер формы, из "Идиота" выкинул бы половину, из "Униженных и оскорбленных" три четверти.

В литературном стиле сказывается писатель; но в физическом облике сказывается человек. Я смотрю на страшное лицо, изображенное на портрете Перова -- и вспоминаю потрясающее письмо Страхова к Толстому, где друг, биограф, панегирист Достоевского сообщил об его личности и жизни такие поразительные факты... Правда, без таких фактов не существовало бы в русской литературе ни "Карамазовых", ни "Преступления и наказания"; праведник едва ли мог написать эти два гениальных творения. А кроме того, так ли важно, кто был человек Достоевский? Жизнь писателя и его творчество, конечно, тесно связаны между собой; но связь эта таинственная и не прямая. Мистик из мистиков Сведенборг был по профессии предприимчивый инженер-химик, прекрасный металлург и практичнейший человек. Шекспир в то самое время, когда писал "Макбета", вел, говорят, судебный процесс о 35 шиллингах и 10 пенсах, недоплаченных ему каким-то Роджерсом. Вот и задача комментатору -- перебросить мост от творчества к жизни...

Однако портрет Перова свидетельствует и о многом другом. В этом лице необычайная духовная сила и чары подлинного волшебника. Облик Достоевского -- облик больного, но с первого взгляда ясно, что этот больной -- гений. И мощь, и страсть, и вдохновенье, и гениальность озарены в нем светом безграничной скорби, жгущей на медленном огне душу этого человека... Ему все простится, хотя он, быть может, никого и ничего не любил.

Впервые: Жар-птица: Ежемес. литературно-худож. илл. журнал. Париж, 1921. No 4/5. С. 33-35.