# Прямое действие

Марк Александрович Алданов

## Марк Алданов. Прямое действие


## I


Доктор Кромар сообщил хозяевам гостиницы "Бо-Риваж", что графиня Хохенэмбс приедет в Женеву часов в пять или в шесть, но быть может, несколько раньше или позже. Не знал также, будет ли она обедать в гостинице. Уедет же в Ко из Женевы, скорее всего, завтра.

-- Однако и этого я точно сказать не могу. Возможно и то, что графиня пробудет у вас несколько дней, -- добавил он с легким вздохом. Неопределенность во всех намерениях графини Хохенэмбс была крестом жизни ее приближенных. Хозяева, господин и госпожа Майер и их компаньон Кунц, впрочем, ни о чем и не спрашивали. Слишком рады были тому, что графиня у них остановится, хоть бы это было даже на полчаса. Немного их озадачило, что она придет пешком. Пристань была совсем близко, но этой даме, по их мнению, ходить пешком не полагалось.

-- Прошу вас твердо помнить, что вы ни в каком случае не должны называть графиню Ваше Величество, -- сказал доктор Кромар. -- Она этого терпеть не может. И, главное, ни в каком случае ничего не сообщайте газетам. Графиня путешествует инкогнито и не хочет видеть людей.

Хозяева -- без большой радости -- подтвердили, что все будет храниться в секрете. Но, оставшись одна, г-жа Майер подумала, что одно дело секрет, а другое -- полный секрет. Она вошла в телефонную будку, и в пятом часу в холле появилась приятельница, которую она хотела угостить императрицей. За конторкой был поставлен второй стул, так что приятельница могла сойти за служащую гостиницы.

-- ...Я так тебе благодарна! Мне всегда так хотелось ее увидеть! Ведь она считалась первой красавицей в мире!

Она и теперь еще красива, хотя ей за шестьдесят лет. Весит пятьдесят кило, это при ее высоком росте. Она ест только апельсины. Я спрашивала лакея, сегодня она завтракает в Преньи у баронессы Ротшильд.

-- У баронессы Ротшильд? -- протянула приятельница хозяйки.

-- К нам она приедет только с компаньонкой, венгерской графиней Старэй. А вся ее свита с генералом де Берсевици осталась в Ко.

Хозяйка вынула из ящика номер иллюстрированного журнала. На обложке была помещена картина Мелленберга: императрица Елизавета верхом на огромном коне.

-- Этот Берсевици, оказывается, лучший наездник в Европе. Держал пари, что проделает скачку с препятствиями, сидя спиной к голове лошади, и выиграл! А она с ним прежде скакала в обгонку. Но после смерти кронпринца Рудольфа она перестала ездить верхом. Много лет никого не видит. Только недавно стала опять принимать людей, когда к ней приехал с визитом молодой русский царь с царицей; они втроем завтракали.

-- Воображаю, какой был завтрак! Ах, счастливцы эти люди! -- сказала со вздохом приятельница.

-- А вот титул ее мужа, да и то неполный! -- сказала госпожа Майер и, видимо наслаждаясь каждым словом, прочла: "Франц Иосиф, император Австрийский, апостолический король Венгрии, король Богемский, король Далматский, король Кроатский и Словенский, король Иерусалимский, герцог Лотарингский, герцог Моденский, герцог Пармский, герцог Пиаченский и Гвастальский, наследный граф Габсбургский и Кимбургский в Швейцарии, граф Хохенэмбс, великий воевода Сербии"...

-- Это, конечно, лучше, чем называться Майер, Кунц или Шульц, -- сказала, вздохнув, приятельница. -- А почему же она выбрала имя графини Хохенэмбс?

-- Не может же она прописываться королевой Иерусалимской или женой великого воеводы Сербии... Милая, я велю подать нам кофе потом...

И только госпожа Майер это сказала, как в холл вошли две дамы. Приятельница тотчас узнала императрицу и впилась в нее глазами. Хозяйка поспешно встала и почтительно поклонилась. Встала также и приятельница. Обе хотели сделать реверанс, но не сделали, помня об инкогнито. Нервно оглядываясь по сторонам, Елизавета сказала им что-то любезное. Затем, заслоняя лицо веером, быстро пошла к лестнице. О номере и вещах не спрашивала: хотя и путешествовала инкогнито, видимо, никогда не думала, что в гостинице может не оказаться для нее места или что вещи еще не будут доставлены. Окна гостиной с видом на озеро были отворены, на столе и на камине стояли вазы с цветами. Императрица похвалила комнаты и, отпуская хозяев, приветливо кивнула им головой.

-- Нет, никаких приказаний, -- сказала в коридоре довольно хмуро Ирма Старэй, -- графиня обедать не будет, пришлите, пожалуйста, только молока и апельсинов. Больше ничего не нужно. Но я, быть может, пообедаю в общем зале, -- прибавила она не совсем уверенно.

-- ...В ней есть что-то такое. -- взволнованно говорила приятельница госпожи Майер. -- Сейчас видно, что она императрица! Но как незаметно она пришла! Ведь и коляски никакой не было?

-- Пристань отсюда в двух шагах. Императрица очень любит ходить пешком.

-- Она и теперь еще красавица, это правда! Говорят, у нее был когда-то роман с графом Андраши. Или с кем-то еще? Кажется, с принцем Уэльским?

-- Мало ли что о ней рассказывают. Может быть, нет ни слова правды. Старый император по сей день страстно влюблен в нее.

-- А как же его Катерина Шратт? Но я так вам благодарна, что вы меня пригласили! И как она одета!

--Все заказывает в Париже у Ворта, -- сообщила госпожа Майер. И обе дамы подумали: хоть бы один день пожить так, как живет эта женщина.

После ухода приятельницы между супругами произошел обмен мнениями. Гостиница "Бо-Риваж" нисколько не нуждалась в рекламе, но исполнить желание доктора Кромара было им не по силам. Г-жа Майер опять вошла в телефонную будку и на следующий день, 10 сентября 1898 года, в "Журналь де Женев" и в двух других главных газетах города появилась заметка: "Ее Величество, Австрийская Императрица прибыла в Женеву со своей свитой и остановилась в гостинице "Бо-Риваж". В этом сообщении никто утром ничего странного не нашел, прочли его не без удовольствия. Но к вечеру того же дня во всем мире люди проклинали и женевские газеты, и хозяев гостиницы, и швейцарскую полицию. А нахлынувшие в "Бо-Риваж" репортеры из разных стран, строго и подозрительно глядя на совершенно растерявшихся хозяев, требовали ясного ответа: кто же именно дал газетам эту заметку?


## II


На пароходе по дороге из Преньи в Женеву Елизавета много говорила, была в хорошем настроении духа, что с ней в последние годы случалось очень редко. Ирма Старэй лениво слушала, но старалась все запомнить. Она записывала разговоры императрицы, собиралась написать о ней книгу, -- разумеется, не теперь, а когда-нибудь позднее. Графиня боготворила Елизавету, -- ее полагалось не просто любить, а именно боготворить, -- и считала ее высшим существом, И в самом деле было в ней что-то необыкновенное, малопонятное. "Вот бы ей всегда так завтракать и пить шампанское вместо молока", -- грустно думала графиня. Жизнь при императрице была нелегкой. Вечные переезды без цели, без причины, без дела утомляли госпожу Старэй. Развлечений было мало, надежд на что-либо лучшее почти никаких. И обычно разговор надо выло вести в высоком, несколько утомительном тоне. Записывал" графиня замечала, что императрице случается и повторяться: из книги придется многое вычеркнуть, да еще будет ли книга и можно ли будет все сказать? Императрица часто говорила резко и насмешливо о самых высокопоставленных людях мира.

Они сидели на палубе в парусиновых креслах. Как всегда, императрица выбрала место, где людей было меньше, а от проходивших закрывалась веером. Вначале они говорили о Преньи, о завтраке, о коллекциях баронессы Ротшильд.

-- ...Император, верно, будет не очень доволен тем, что Ваше Величество завтракали у Ротшильдов, -- сказала графиня. Изредка надо было подавать реплики, и это было самое трудное. -- Император ведь, кажется, ездит в гости только к коронованным особам?

-- Прежде он своим генерал-адъютантам не подавал руки, если они не принадлежали к самой высшей титулованной знати. Император -- человек другой эпохи, ему надо было родиться тремя столетиями раньше. Но и Габсбурги понемногу делают уступки времени, правда медленно, -- сказала, улыбаясь, императрица. -- Какая роскошь в этой вилле! В Бурге, в Шенбрунне хотят думать, будто банкиры смешны, когда нам подражают. Они действительно смешны, но точно так же все смешно у нас, только у нас этого не замечают по долгой привычке. У меня тридцать поколений, живших роскошной жизнью, у них, верно, не более трех. Однако этого совершенно достаточно, чтобы научиться всей нашей мудрости. Они понемногу приходят на смену нам, а на смену им, вероятно, скоро придут вон те. -- Она показала взглядом на проходившего по палубе матроса. -- И те тоже скоро всему научатся, и ничего особенно несправедливого в этом не будет.

-- Я знаю, вы либералка, Ваше Величество, -- сказала графиня, опять чтобы что-либо сказать.

-- Больше того, я революционерка, -- смеясь, сказала Елизавета. -- Меня в первый раз признали революционеркой сорок пять лет тому назад. До меня все австрийские императрицы носили ботинки и туфли один день, а затем выбрасывали. Я осмелилась нарушить эту вековую традицию. Затем я стала употреблять пудру и зубной эликсир" это было еще ужаснее. Еще позднее я стала курить и вызвала скандал на весь мир. Меня с тех пор дружно ненавидят во всех австрийских дворцах.

-- Во всех венгерских дворцах вас обожают. И не только во дворцах, но и в крестьянских избах.

-- За то, что я научилась хорошо говорить по-венгерски. За то, что я окружаю себя венгерскими дамами. За то, что в Годолло, из внимания к вам, я ем гуляш и пью токайское, хотя не люблю ни вина, ни мяса... Вот как сегодня, я от баронессы Матильды послала ее меню императору, хотя его трудно удивить хорошим завтраком. Я люблю оказывать внимание людям.

-- У нас вас любят за то, что вы способствовали превращению империи Габсбургов в двуединое государство.

Да, я влияла в этом смысле на императора. Но политика никогда меня особенно не интересовала, а теперь совсем не интересует. Меня считают атеисткой! Какой вздор! Я твердо верю в Бога. Вот только, да простит Он мне, я не верю в загробную жизнь. Потеряла эту веру в тот день, когда увидела Рудольфа на смертном одре. Хотела бы, хочу поверить, но не могу.

-- Да ведь это главное!

-- Не знаю, главное ли... Но вы напрасно думаете, я не боюсь смерти, -- сказала Елизавета, хотя графиня Старэй ничего об этом не говорила. -- От судьбы не уйдешь, что всем известно. Христоманос, мой учитель греческого языка, читал мне вслух роман графа Толстого "Анна Каренина". Вы не читали? Там об этом... Она жила над бездной, сама того не подозревая. Вот и я так живу... А в этой бездне трупы счастья, разных видов счастья. У каждого человека эти трупы свои, у каждого свои, особенные. Бездна заполнена, тогда все в порядке. Да, смерть все очищает, -- говорила, по своему обычаю отрывисто и непонятно, императрица. -- Только говорить об этом не надо, вообще ни с кем ни о чем не надо говорить, никто все равно другого понять не может.

"Зачем же она говорит? И в самом деле, я не понимаю", -- подумала графиня, подавляя зевок. Она вспомнила, что в Вене придворные говорили, что императрица рисуется. Другие это отрицали, но считали Елизавету пережитком романтической эпохи, задержавшимся в неоромантическом мире.

-- Кажется, и у Гейне есть что-то об этом, -- робко, наудачу, сказала Ирма Старэй. Императрица опять засмеялась, но с легким раздражением.

-- Уж если я говорю, то, значит, это из Гейне, да? Гейне мне и вы, венгры, не прощаете: я слишком его люблю, я поставила ему памятник в "Ахиллейоне", я когда-то разыскала и посетила его сестру, -- какие преступления! Вот Гомера мне, пожалуй, разрешается любить, да и то лучше поменьше... Если при вас, Ирма, меня будут бранить за то, что я завтракала в Преньи, то вы можете сказать, что я хотела продать баронессе Матильде "Ахиллейон".

Я знаю, ваш замок уже надоел Вашему Величеству, -- сказала графиня не без удивления: за завтраком императрица действительно вскользь упомянула, что построенный ею да Корфу замок продается за два миллиона.

-- Мне все надоело... Я прежде думала, что у монархий есть огромное преимущество перед республиками: в республиках все карьеристы, все думают об их так называемой власти, а монархам нечего для себя желать... Я не люблю республиканцев. В Париже меня посетил президент Греви, какой вульгарный, невоспитанный человек! Социалисты гораздо лучше, они, по крайней мере, говорят правду... Сколько красоты унесут из мира монархии, если уйдут, а они, верно, уйдут... Но это очень тяжело, невыносимо тяжело, когда человеку нечего для себя желать... Рудольф говорил, что вся моя беда в праздности. А что же, собственно, я могла бы делать? Поступить на завод? Стать приказчицей в лавке?

-- Ваше Величество прежде писали стихи, прекрасные стихи. Отчего вы не продолжаете?

-- Оттого, что они были не прекрасные. Да и литературная слава нам тоже запрещена. Мои стихи будут напечатаны после моей смерти в пользу благотворительных учреждений... Да, да, мне нечего делать. Я раз сказала императору, что покончу с собой. Он отвечал: "Тогда ты попадешь в ад!" "В ад? -- сказала я. -- В какой ад? Ад здесь, на земле. А если в ад попадают за самоубийство, то, значит, там и Рудольф!"

-- Ваше Величество, зачем так говорить? -- испуганно сказала графиня. Она в Вене слышала об этом разговоре императрицы с императором. Непонятным образом все их разговоры, даже самые интимные, тотчас становились известными при дворе. -- Его Величество был совершенно прав: самоубийство -- тяжкий грех.

-- Разве все, что мы делаем, не грех? Разве наш сегодняшний завтрак не грех, когда столько людей голодает? И то, что я всю жизнь ничего не делаю, и это грех, хотя тут моей вины нет. Вы, Ирма, сейчас, конечно, думаете: хороша бы она была, если б не габсбургские дворцы и миллионы!

Никогда этого не думаю, -- сказала графиня горячо и почти искренно. Ей все же иногда, в дурные минуты, приходила в голову эта мысль. Изредка она спрашивала себя, что будет, если императрица в самом деле покончит с собой. "Нет, не покончит, она все-таки очень любит жизнь". -- Ваше Величество и без дворцов и миллионов были бы самой лучшей, самой талантливой, самой прекрасной женщиной на земле! -- добавила она уже вполне искренно.

-- Какой вздор! Никаких талантов у меня нет. Если б я не была австрийской императрицей, мною решительно никто и не заинтересовался бы... Но я говорю правду: я всем вам завидую, завидую вот этой разносчице. -- Она показала на краснощекую швейцарку, разносившую на подносе лимонад и печенье. -- Вы смеетесь, Ирма? Она молода, здорова, трудится. Вечером она, верно, встретится с возлюбленным, будет с ним есть сосиски, пить пиво. Она в тысячу раз счастливей меня, в тысячу раз!.. Но довольно об этом, -- сказала императрица устало. "Говорила о таких вещах с людьми поумнее, чем Ирма, и ничего они мне ответить не могли".

Разносчица подошла к ним и спросила, не желают ли они чего-либо. Императрица тотчас закрылась веером. Ирма Старэй ответила, что ничего не нужно. Краснощекая девица отошла, с любопытством взглянув на даму в черном платье.

Они помолчали. Сходные, бессвязные, перескакивающие с одного предмета на другой разговоры происходили между ними нередко, и, как они ни утомляли графиню, она всякий раз чувствовала, что повышается в близости к императрице. Набравшись смелости (знала, что Елизавета таких вопросов не любит), она спросила:

-- Ваше Величество, мы сегодня уедем в Ко?

-- Не знаю... Нет... Я хочу еще погулять. Вероятно, завтра.

"Значит, опять не успею пообедать, а потом бродить без толку три часа", -- грустно подумала графиня.

-- А из Ко куда?

-- Тоже еще не знаю. Быть может, в Ниццу или на Мадейру, -- холодно ответила императрица. Лицо у нее стало ледяным и надменным. Но ей тотчас стало жаль графиню. "В самом деле, какая у нее жизнь со мной..." Она улыбнулась. -- Я знаю, что и вы, Ирма, считаете меня сумасшедшей.

-- Помилуйте, Ваше Величество...

Не отрицайте, я это знаю. И, быть может, вы правы. Надо мною повисло вековое проклятье Виттельсбахов. Мой кузен король Людовик сошел с ума, его брат Отто тоже, и сколько других из нашей семьи! Это оттого, что Виттельсбахи обычно женились на родных, чаще всего на габсбургских принцессах. Мой брак с императором был по счету двадцать первый брак Виттельсбахов с Габсбургами... И Рудольф, верно, тоже сошел бы с ума, он уже был близок к этому.

-- Ваше Величество не из той ветви рода, что покойный король Людовик, -- робко сказала графиня. Ей было известно, что сумасшествие у императрицы навязчивая мысль.

-- Да, Людовик был принц von Bayern, а мой отец -- принц in Bayern, -- сказала, опять смеясь, императрица.


## III


Позднее многие старались найти в его наружности "что-то демоническое", но, кажется" сами не очень этому верили. Он был среднего роста, лицо у него было самое обыкновенное -- "простонародное" -- писали газеты; о глазах же в его антропометрической карточке сказано: "No 3--2, желто-серые". Лишь один из видевших его людей пишет о "нехорошей усмешке", часто будто бы появлявшейся на его лице. Но, быть может, и это неверно. Его фотографии, появившиеся через три дня во всех газетах Европы, очень не похожи одна на другую, да и не остаются в памяти: человек как человек, ничего не скажешь. На него и в самом деле до того дня не обращал внимания решительно никто, -- и, скорее всего, он убил императрицу именно потому, что никто не обращал на него внимания. Да еще -- но кто может это знать? -- была, верно, в его крови какая-либо темная, страшная наследственность, иногда выражающаяся в жажде крови.

Почти не замечали его и в этой небольшой, по вечерам тускло освещенной керосиновыми лампами кофейне. Она помещалась в очень старом квартале, в очень старом доме с выемками и дырами непонятного происхождения в грязно-серых стенах. Кофейня была жутковатая и пользовалась дурной славой. Сердитые соседи, не любившие шума и рано ложившиеся спать, говорили, что там собираются анархисты, а может быть, и просто воры и грабители. Начальник же местной полиции знал, что в кофейне бывают и воры, и грабители, и люди, ничего дурного не делающие (поблизости другой кофейни не было). Преобладают же ночью в самом деле так называемые анархисты -- те, которых он причислял к подвалу революции, в отличие от ее бельэтажа. О многих вечерних завсегдатаях кофейни в ящиках его учреждения хранились особые карточки. Но вынимались они оттуда редко, так как сказанное в них не давало возможности арестовывать или предавать суду; и даже если дело шло об иностранцах (они в кофейне преобладали), то распорядиться о высылке можно было лишь в исключительных случаях. Швейцарцы в громадном большинстве терпеть не могли революционеров, но и наиболее консервативные из них в детстве заучивали наизусть "Вильгельма Телля", помнили, что Швейцария самая свободная страна на свете, и гордились тем, что она предоставляет убежище политическим изгнанникам. Большого вреда от этих иностранцев вдобавок пока не было, как не предвиделось и большой опасности в будущем: почти все они твердили о близости социальной революции, -- какая уж там социальная революция в Швейцарии! Да и всегда можно было попасться: сегодня он подозрительный эмигрант, -- а кем может стать завтра? Так было несколько позднее с высылкой -- тоже в виде исключения -- молодого Бенито Муссолини, который, вероятно, не раз бывал в этой кофейне.

Разумеется, заходили туда по вечерам и сыщики, выдававшие себя за анархистов, пили там на казенный счет пиво, слушали разговоры без большого интереса и вставляли свои революционные замечания. Здесь всегда говорилось одно и то же: что так больше жить нельзя, что кровопийцы-богачи все захватили себе, что власти у них на содержании, что надо бы перерезать кому-нибудь глотку и что это теперь у умных людей называется "прямое действие" или "пропаганда действием". Все это было так однообразно, что агенты и записывали не часто. Кое-чему, быть может, в душе и сочувствовали, так как сами начальства не любили, а жалованье получали маленькое" никак не соответствовавшее риску: если б в кофейне узнали, что они осведомляют полицию, то их тут же могли бы избить до полусмерти, а то и подколоть. Начальство же интересовалось преимущественно тем, над кем именно эти господа хотят произвести их прямое действие. Агенты называли имена короля Гумберта, русского царя, принца Уэльского. Тогда еще меньше приходилось беспокоиться: во-первых, вообще все пьяная болтовня; во-вторых, и денег ни у кого из них нет, чтобы доехать до Рима, до Петербурга, до Лондона; в-третьих же, в обязанности швейцарского начальства не входила охрана столь далеко живущих высокопоставленных людей"

Не очень беспокоил начальника полиции и бельэтаж анархистов. Там были люди известные, ученые, книжные, -- от таких какая же опасность? О них в полицейских архивах всех стран существовали объемистые папки. Порою архивы обменивались о них сведениями, но больше из любознательности. Были в каждой серьезной полиции и чиновники, читавшие революционные книги. Эти чиновники были подписчиками разных журналов вроде "La Révolte". Журнал был очень грозный, и статьи были грозные, но было все-таки не совсем понятно, чего именно хотят эти люди или, точнее, к чему они призывают. Начальники полиции даже несколько сердились: если призываешь к "прямому действию", то так и говори, а уж дело прокуратуры и правительства будет, привлекать ли тебя к суду или нет (это обычно зависело не столько от юридической стороны дела, сколько от политической обстановки). Главного человека из бельэтажа, живописного русского князя, в свое время во Франции к суду привлекли и посадили в тюрьму. Его книги начальник полиции в Женеве читал не без удовольствия: князь очень много знал, отлично писал, гораздо лучше других эмигрант", и вдобавок писал по-французски. Кое в чем князь даже был, пожалуй, отчасти прав: действительно, несправедливостей на свете много, немало и очень грязных дел, -- начальник полиции мог бы сообщить князю об этом и такие сведения, которых у князя не было, Но согласиться с ним начальник полиции все-таки не мог никак: может быть, принцип "авторитарности" в мире в самом деле идет к концу, а может быть, и не идет; нельзя также сказать с полной уверенностью, что мир быстро приближается к торжеству идеи свободы личности; и, конечно, возможно, что со временем везде установится совершенная справедливость, но, скорее, она все же нигде никогда не установится. Между тем русскому князю было твердо известно, куда идет человечество и что именно с ним будет. Когда в Женеве ожидались муниципальные вы боры, власти, случалось, запрашивали полицию, какого можно ждать результата. Начальник этого не любил: предписывал своим подчиненным осторожно расспрашивать лавочников, рабочих, мелких служащих и особенно кабатчиков., за кого следует голосовать, затем составлял доклад, однако угадывал далеко не всегда. Были основания думать, что еще легче ошибиться относительно мировой социальной революции.

Титул князя, его биография, его живописная наружность (в папке были фотографии) производили впечатление на начальника полиции. Он запрашивал о князе своих иностранных товарищей. Ответы во воем сходились: ученый человек, талантливый человек, человек безупречной личной жизни, и сам мухи не обидит; а как понимают его писания люди, называющие себя его учениками, это вопрос другой, выводы могут быть весьма разные. Кто-то сообщал и маловажные сведения: князь все работает в библиотеке, редко ходит на собрания анархистов, еще реже на собрания социалистов и не выносит "Интернационала", который называет "воем голодных собак". Очень ли он любит и дочитает своих учеников, -- это тоже сказать трудно. А если из начальников полиции того времени кто-либо пережил князя и продолжал им интересоваться, то узнал бы, что в провинциальном русском городе, где он поселился, после устных и письменных попыток переубедить Ленина, его последние предсмертные слова были: "Отчего же у Революции нет ни единой хорошей стороны?"

У опытных полицейских деятелей, -- обычно людей неглупых, веселых и циничных, -- вообще было впечатление, что люди из бельэтажа несколько побаиваются людей из подвала. Они и встречались не так часто, хотя вторые называли себя последователями первых и читали или, во всяком случае, распространяли их книги и журналы. Самые же беспристрастные из полицейских признавали, что и в подвале есть убежденные люди, тоже искренно мечтающие о золотом веке, о близком благоденствии человечества. Что ж, в Китае покойникам кладут в могилу особые кредитные билеты: на земле они не принимаются, но в загробном мире их примет потусторонний банк, они обеспечат умершему привольную жизнь.

В многочисленные обязанности начальника полиции входила охрана высокопоставленных лиц, приезжавших в его округ. Узнав о приезде императрицы Елизаветы, он приставил было к ней сыщика. Императрица это заметила и через кого-то из свиты просила, чтобы агента убрали, так как он ее стесняет и раздражает, да и никакой опасности она не подвергается. Начальник полиции исполнил ее желание с полной готовностью: и ответственность, таким образом, с него совершенно снималась, и людей у него было не очень много, и, главное, никакой пользы не могло быть от того, что за императрицей, шагах в двадцати от нее, будет следовать полицейский, -- какая уж это охрана? Кроме того, покушение на австрийскую императрицу было в самом деле совершенно неправдоподобно: всем было известно, что она политикой не занимается, никому зла не делает и пользуется общей любовью.

И лишь 10 сентября, когда он растерянно давал объяснения начальству, и в следующие дни, когда швейцарскую полицию, и в частности его самого, стали всячески бранить в иностранной печати и в женевском влиятельном обществе, он подумал, что, верно, в той кофейне называлось имя австрийской императрицы: не только же из газет злодей узнал об ее приезде в Женеву; в несколько часов нельзя было бы задумать, организовать, привести в исполнение такое дело. В архиве же о нем не было ничего. Были карточки Мартинелли, Сильва, Бардотти, Гвальдуччи, но именно о проклятом Луиджи Луккени не было ни слова -- это, конечно, не могло понравиться начальству.

Ничего толком не установили ни полицейское дознание, ни судебное следствие. Не удалось даже выяснить, были ли сообщники у Луккени. Он говорил, что не было. Одни ему верили, другие считали это невозможным: верно, не хочет выдавать или просто хвастает: все, мол, сделал я один. И Мартинелли, и Сильва, и Бардотти, и Гвальдуччи были арестованы, но их скоро выпустили за недостатком улик. Один свидетель показал, что Луккени в день убийства разговаривал недалеко от гостиницы "Бо-Риваж" с каким-то седобородым человеком. Убийца, не отрицая этого, сказал, что заговорил с этим прохожим случайно, а кто он такой, не знает. Седобородого человека не разыскали.

Выяснилось также, что как раз в первые дни сентября были собрания анархистов в Лозанне и в Тонон-ле-Бэн. Однако не было установлено, что Луккени на них присутствовал. На собраниях, разумеется, были полицейские осведомители, но они, по полной его незаметности, могли Я не обратить на него внимания. Сам он говорил, что на собраниях не был. Тем не менее не хотел или не мог установить, где же именно он находился в те дни: дал ложные адреса, там никто его не видел. Все же и за это ухватиться было нельзя, так как дома были убогие, скорее трущобы, и предъявлять паспорт в те времена не требовалось, да не всегда и ни в чем не повинные люди могут вспомнить, где они находились в такой-то день, в такой-то час, и уж, конечно, не всегда могут доказать, что они там находились.

Во всяком случае, Луиджи Луккени побывал в кофейне поздно вечером за два дня до убийства императрицы. Там он долго и скучно рассказывал о себе, пока людям не надоело слушать. Говорил, что хотя он и коренной итальянец, но родился в Париже, своих родителей не знал и ими не интересуется, -- мать еще, кажется, жива. Работал он на постройках, переезжал -- или переходил -- из одного города в другой, побывал в Вене, в Будапеште, теперь же обосновался в Швейцарии -- живет в Лозанне, но завтра переезжает в Женеву. Его знакомый, молодой столяр Мартинелли, весело сказал, что Луиджи повезло: на постройке он легко повредил палец на левой руке, получил денежное пособие и теперь может некоторое время ничего не делать. Но Луккени его поправил: деньги приходят к концу.

-- Да что деньги такому человеку, как я! -- сказал он и, хотя некстати, сообщил, что был героем войны с Абиссинией, считался лучшим кавалеристом эскадрона, специалистом по разведочным набегам, в конном строю сплеча рубил гигантов-негров Менелика и получил высокую награду: военную медаль. Ему не очень поверили: что-то не походил он ни на героя войны, ни на лучшего кавалериста, À так как вдобавок все люди в кофейне совершенно презирали военных и воинские подвиги, то его рассказ лишь вызвал насмешки. Он пришел в ярость, вытащил и бросил на стол толстый большой конверт, тот самый, что нашли у него при аресте. Там в самом деле было свидетельство о военной медали и две его фотографии в кавалерийском мундире.

-- А это чтo? -- спросил кто-то, показывая на другие бумаги в конверте.

-- Это письма одной княгини.

-- Княгини? Какой княгини?

-- Княгини д'Арагона"

Оказалось, князь Вэра д'Арагона, бывший на войне его эскадронным командиром, оценил его героизм и после демобилизации пригласил его на службу в свой дом в Неаполе. Луккени показал подпись княгини.

-- Что же, она была твоей любовницей? -- спросил его кто-то еще насмешливей. Он насмешки не понял и изумился, хотя был польщен.

-- О нет! Но она прекрасная женщина. Все время просит меня вернуться к ним в дом, так как я человек незаменимый.

Когда его собеседники узнали, что он в княжеском доме служил лакеем, то почувствовали к нему полное презрение. Собственно, по их взглядам, всякий труд должен был заслуживать уважения, однако им не понравилось: бывший лакей!

-- Я никогда от нее не ушел бы, -- сказал Лукке ни, -- Но князь оказался скрягой. Я потребовал прибавки, он мне отказал! Теперь я пролетарий и опаснейший революционер. Видел же я и пережил очень много, имел истории с полицией. Она за мной следит! За мной по пятам ходят сыщики, но они со мной ничего поделать не могут, такой я человек! И я силач. Обо мне скоро услышит весь мир!

Слежки в кофейне опасались. Впрочем, и в этом никто ему не поверил. Да и в самом деле никакие сыщики за ним по пятам не ходили.

Он отошел к стойке и выпил залпом бокал крепкого вина. Тем временем Мартинелли вполголоса сказал другим сидевшим за столом людям, что шутить с Луиджи не следует: какой-то солдат ему говорил, будто Луккени в самом деле имел на фронте репутацию храбреца; он обладает большой физической силой, любит скандалить и в драках обычно выходит победителем, потому что всегда готов на все -- нож так нож! -- а после драки даже не помнит, из-за чего рассвирепел.

Недалеко у стойки человек с землистым лицом, в этот вечер много выпивший и кашлявший больше обычного, продавал книги и брошюры. Он предложил их Луккени, как предлагал всем другим,

-- Эту я уже читал! -- с гордостью сказал тот, увидев "Cantichi anarchisti". -- Она у меня была!

-- Тогда купи вот что, -- сказал чахоточный и протянул ему довольно толстую книгу на французском языке. Пояснил, что автор этой книги был русским князем, а теперь самый знаменитый анархист и стоит, разумеется, за прямое действие, как все умные, благородные люди. Так же стояли за прямое действие создатели анархистского учения, греческие философы Зенон, Аристипп, Рабле и Годвин. И так же думает теперь еще один русский писатель, граф -- его книги можно найти в любом магазине, даже буржуазном, -- он ходит босой, шьет сапоги и во всех своих книгах доказывает, что давно пора кого-нибудь из них пырнуть ножом.

На обложке неразрезанной книги русского князя была указана цена: три франка пятьдесят. Это было для Луккени слишком дорого. Но чахоточный человек сказал, что своим, анархистам, продает книгу за один франк.

-- Ведь ты анархист?

-- Да, я убежденный, опаснейший анархист! -- ответил Луккени, как позднее отвечал и на суде. -- Я готов на все, и мир еще обо мне услышит!

Он крепко пожал руку чахоточному и приобрел книгу. В тот же вечер он вернулся в Лозанну, читал до поздней ночи и вполголоса декламировал "Cantichi", так что в соседнем номере кто-то постучал в стену и выругался.

Утром же следующего дня, проходя на вокзал мимо скобяного ряда, он в большой выставленной на улице коробке увидел среди прочего хлама не очень длинное трехгранное шило. Луккени остановился как вкопанный.


## IV


Вечером этого дня они еще бродили по Женеве. Обе устали от разговоров, обеим больше говорить не хотелось. Императрица думала, не сказала ли чего-либо лишнего на пароходе. Хотя Ирма Старэй в последнее время была чуть ли не самым близким ей человеком, разговаривать с ней было скучновато. "Но с кем же разговаривать теперь было бы приятно?" Они заблудились на улицах малознакомого города и вернулись в "Бо-Риваж" довольно поздно.

Графиня ушла к себе писать письма. Императрице спать еще не хотелось. Вечер был чудесный, еще летний. Она села у окна. Вдали чернели вершины гор. Пыталась при лунном свете разыскать Монблан, но его не было видно. Неприятно слепил глаза маяк.

Можно было еще почитать. Графиня, уходя, вынула из несессера и положила на ночной столик Гомера по-гречески и стихи Гейне, -- когда-то кронпринц подарил матери дорогое роскошное издание, но оно было бережно спрятано во дворце вместе с другими напоминавшими о сыне вещами: с собой она возила дешевенькое издание в зеленом коленкоровом переплете. Она знала Гейне наизусть, читать его было уже почти невозможно. Не хотела и себе признаться, что и Гейне ей надоел, почти так же, как графиня Старэй, как доктор Кромар, как генерал Берсевици. Надоел и Гомер, и замок "Ахиллейон".

Ночной туалет занял более часа, -- теперь смотреть на себя в зеркало было мучительно: ничего от красоты не осталось, почти ничего. Она легла в кровать и почувствовала смертельную усталость, усталость от всего, от жизни: так бы лежать, не двигаясь, больше никогда не вставать. Трудно было даже поправить поверх ночной рубашки висевшее на цепочке обручальное кольцо, -- почему-то это кольцо носила на шее и никогда с ним не расставалась.

В Вене говорили, что императрица любит мужа и что он ее обожает так же, как в тот далекий день, когда влюбился в нее столь внезапно: приехал в Баварию, чтобы жениться на ее старшей сестре, страстно влюбился в младшую, как только ее увидел, и женился на ней, к неудовольствию семьи, государственных людей и двора, -- быть может, это был единственный "скандальный" поступок в его жизни. Тем не менее в их отношениях главного понять нельзя; и быть может, ключ к ее жизни был с этими отношениями связан, и оба они унесли его в могилу. Она писала ему ласковые письма, он до конца дней ей писал так, как ни одной другой женщине не писал никогда (Катерине Шратт писал всегда очень кратко и сухо, почти "официально"). Тем не менее в разговоре с графиней Фестетич, предшественницей по должности Ирмы Старэй, у императрицы однажды вырвались непостижимые слова о муже: "Этот человек сделал мне столько зла, что я и в агонии буду не в состоянии простить ему".

Теперь, впрочем, думала об императоре благодушно. "Что он сейчас делает? Как всегда, встал сегодня в четыре часа утра, подписывал никому не нужные, или бессмысленные, или вредные документы, работал целый день, затем незаметно, с заднего крыльца, вышел из Шенбрунна и один, парком, затем дорожкой мимо полей, пошел к вилле, которую он подарил Катерине". Императрица не только не ревновала мужа к этой милой артистке, но сама его с ней свела и была с ней необыкновенно любезна: Катерина Шратт ее обожала. "По дороге его узнают работающие в поле крестьяне и чинящие дорогу каменщики. Они низко, в пояс, ему кланяются, он ласково им отвечает..." Елизавета знала, что эта крестьяне и каменщики в большинстве переодетые агенты полиции, поставленные для охраны императора. "Затем он звонит своим звонком, она сама ему отворяет, подает ему его кофе и его "гугельхопф". Предполагается, что в доме прислуги нет. Он галантно придвигает ей стул и просит ее сесть..." В Вене остряки спрашивали, считает ли Франц Иосиф возможным подавать руку своей нетитулованной любовнице, а другие отвечали, что это вовсе не нужно. Говорили также, что однажды, когда Катерина Шратт пошла за кофе, неожиданно раздался звонок (обычно полиция принимала меры против этого), Франц Иосиф сам отворил дверь, и появившийся на пороге трубочист, узнав императора, растерянно запел австрийский национальный гимн.

Свет маяка ее беспокоил. Следовало бы встать и затворить ставни. Но сил у нее не было. Раскрыла опять книгу Гомера. "... Труп твой -- Нимфы прекрасные, дочери старца морей, окружили. -- С плачем и светлобожественной ризой его облачили; -- Музы, все девять, сменяяся, голосом сладостным пели -- Гимн похоронный, никто из аргивян с сухими глазами -- Слушать не мог сдадкопения муз, врачевательниц сердца..." Она читала с восторгом и умилением. И вдруг память ей подсказала кем-то при ней спетую кафешантанную песенку:

"Kennst du Versbau von Homer, -- fragte sie, peut- être. -- Ach, mein Kind, es ist nicht schwer -- er schrieb Taximeter..." ["Знаешь ли, каким стихом писал Гомер?" -- спросил он. -- "Ах, дитя мое, это не трудно; он писал таксиметром".]

Она не могла заснуть. Все думала о смерти, о том, что незачем и не для чего жить, что больше в этой жизни ничего не будет, ничего, ничего. "Да, Рудольф был прав: меня замучила праздность, дело не в ее греховности, а в ее невыносимой скуке..." То тушила свет, то снова, морщась, начинала читать. "Конечно, божественный поэт, но что он мне может дать? Что у меня общего с ним, с людьми его времени? Уж не было ли искусственным и мое восхищение Гомером? Они ведь говорят, будто я рисуюсь! Зачем мне рисоваться, перед кем рисоваться! Когда-то гордилась красотой, теперь и гордиться нечем, поздно. Для всего поздно..." Перевернула страницу и вышло о смерти. "...Но и тебе повстречать на земле предназначено было -- Страшную меру, которой никто не избег из рожденных..."

Звезды уже бледнели перед рассветом, когда она отложила книгу. В темноте чуть-чуть блестело что-то металлическое: "Ручка двери? Нет... Что же?.." Она вдруг с наслаждением почувствовала, что сейчас заснет, сейчас. Это был ее последний сон.

Утром Ирма Старэй к ней постучала и тем же, столь надоевшим обеим, грустно-почтительным тоном осведомилась, как она почивала. Узнав, что императрица спала отлично, спросила, остаются ли в силе вчерашние распоряжения.

-- Да, мы уедем на том пароходе, который отходит в час сорок. Скажите доктору Кромару, что он может уехать раньше по железной дороге. И лакей с вещами тоже. Я буду готова часа через полтора, мы еще пойдем погулять. И надо ведь купить музыкальный инструмент для эрцгерцогини. Спросите, пожалуйста, у хозяев, где этот Беккер и как туда пройти"

"И завтракать не будем по-человечески", -- печально подумала графиня. Она показала императрице заметку в "Журналь де Женев".

-- Какое безобразие! Ведь их просили никому не сообщать, и они обещали, -- сказала она. Но императ рица отнеслась к этому равнодушно.

-- Может быть, сообщили не они? Лишь бы не собирались господа туристы"

На прогулку они вышли только в одиннадцать. Заслоняться зонтиком было на этот раз не от кого: туристы перед гостиницей не собрались или им надоело ждать. Опять долго гуляли, обмениваясь впечатлениями лишь тогда, когда молчание длилось слишком долго. Затем зашли в музыкальный магазин, и там произошло то, что всегда происходило в таких случаях с императрицей: ее тотчас узнали и хозяин, и приказчик. Оба выпучили глаза. Впрочем, тут соблюсти инкогнито оказалось бы все равно невозможным, так как надо было сообщить имя и адрес эрцгерцогини Валерии для отправки ей подарка. Приказчик поспешно, без всякой надобности переставил оркестрион, хозяин тоже растерянно пододвинул кресло и спросил, что угодно будет послушать Ее Величеству. Она выбрала в каталоге арии из "Кармен", "Риголетто". Выслушав, сказала, что, кажется, тон слишком резкий. Хозяин совершенно с ней согласился и предложил приобрести аристон: у него тон мягче.

-- Пожалуйста, поставьте увертюру "Тангейзера", если у вас есть.

Когда увертюра кончилась, в магазин вошла покупательница -- как позднее оказалось, титулованная бельгийская дама. Императрица тотчас заслонилась веером, но покупательница была не из застенчивых. С умоляющим выражением на лице стала тотчас что-то шептать графине Старэй.

-- Ни в каком случае! Это совершенно невозможно. -- У императрицы лицо тотчас стало ледяным. Она встала и сказала хозяину, что берет аристон.

-- Пожалуйста, выберите Вагнера, Бетховена и Бизе, -- сказала она Ирме Старэй и вышла, не глядя на даму. Графиня отдала приказчику записку с адресом, заплатила и догнала Елизавету на улице.

-- Какая нахалка! Просила представить ее Вашему Величеству!

Осталось всего двадцать минут, -- сказала императрица. -- Боюсь, что вам придется остаться без завтрака, Ирма. Но мы можем еще зайти в "Бо-Риваж" и выпить по стакану молока.


## V


"Как? Значит, ты должен будешь влачить то жалкое существование, которое в течении тридцати -- сорока лет влачили твой отец и твоя мать! Всю жизнь будешь работать, чтобы доставлять немногим людям радость благосостояния, познаний, искусства, а для себя оставишь вечную заботу о куске хлеба? Ты навсегда откажешься от всего того, что делает жизнь столь прекрасной, предоставишь все выгоды кучке праздных людей, а сам будешь упорно трудиться, будешь знать только нужду, шли не нищету в пору безработицы! К этому ли ты стремишься в жизни?"

Это относилось к нему, и у него кулаки сжимались от бешенства. Прочел в книге все же лишь немного, хотя она была написана легко, он почти все понимал. Были у него другие брошюры, еще более доступные и, главное, более короткие. В них много говорилось о прямом действии, -- как будто все было ясно и тем не менее не вполне ясно. Он искал ответа на два вопроса: надо ли кого-нибудь убить, и если надо, то кого именно? Но и самые резкие брошюры на первый вопрос отвечали уклончиво, а на второй не отвечали ничего. "Прочесть всех философов, наших философов?" -- спрашивал он себя; некоторые имена, названные чахоточным, запомнил: Зенон, Аристипп. "Могу прочесть, все могу! Но дойду и собственным умом..."

Ему нравились обе мысли: можно было не спеша заняться чтением и философскими мыслями; можно было также тотчас кого-нибудь убить. Имена, называвшиеся в кофейне, помнил: король Гумберт" царь Николай, принц Уэльский, герцог Орлеанский. Кое-что знал лишь о короле -- о нем часто говорили и в армии, и в доме князя де Арагона. На суде Луккени показал, что если б у него было пятьдесят лир, то он поехал бы в Рим и заколол бы короля. Русский царь, принц Уэльский жили еще гораздо дальше, не доедешь. Но герцог Орлеанский, по слухам, находился совсем близко, в Эвиане -- туда можно было даже пройти пешком. На следствии выяснилось, что Луккени наводил справки и из списка знатных иностранцев, съехавшихся в этот городок для лечения, узнал" что герцога Орлеанского там нет. Как ему могло быть известно, что такие списки существуют? Были сообщники? Кто же из анархистов очень думал об этом малоизвестном претенденте на французский престол? Не больше их интересовала и австрийская императрица. Наверное, никто в их бельэтаже ни малейшего отношения к ее убийству не имел. Оно могло только повредить и повредило их делу. Русский князь был в ужасе и отчаянии [Об этом говорил автору рассказа человек, тогда часто встречавшийся с П. А. Кропоткиным]. Да и среди людей подвала более трезвые едва ли очень подбивали Луккени: понимали, что начнутся аресты и высылки.

Занимались на следствии, конечно, и вопросом, не сумасшедший ли этот Луккени. Врачи признали его совершенно нормальным. А прокурор и следователь даже говорили -- разумеется, очень преувеличивая -- о "большой ясности" его ума. По-видимому, ему его жизнь опротивела, как убитой императрице опротивела ее жизнь. К рассуждению он был, во всяком случае, способен, как и другие не вполне нормальные люди. И еще в последний день он все взвешивал: можно жить дальше так, как он жил до сих пор, работать, сводить концы с концами, -- но разве это жизнь, разве так живут они, разве они не будут в восторге от того, что он, Луиджи Луккени, решил так жить и оставить их в покое? Если же убить кого-нибудь из них -- тогда слава, настоящая слава на весь мир! Представлял себе не сцену убийства (она зависела от того, кого и где он убьет), а все дальнейшее: будут писать газеты, все газеты, во всем мире будет повторяться его имя. Эта мысль наполняла его восторгом. Душу его разорвало дикое, необузданное тщеславие -- одна из самых страшных движущих миром сил, в нем развившаяся безмерно за счет других свойственных людям чувств.

Он был отнюдь не труслив и, в отличие от многих других смелых людей, не очень боялся смерти. В кофейне говорилось, что в Женевском кантоне смертной казни нет. Знать это было приятно, но смертная казнь его не остановила бы. Он даже допускал, что ее введут нарочно для него, и это тоже было связано с приятными мыслями: как он взойдет на эшафот. Вероятно, взошел бы мужественно, как мужественно воевал в Абиссинии, добиваясь (должно быть, тоже из тщеславия) самых опасных поручений. Он получил военную медаль, но какая уж слава, когда воюют сотни тысяч людей я столь многие получают награды! Газеты тогда о нем ни разу и не упомянули, а его рассказам в тылу не очень верили: "Хвастает!"

Шило он тогда в Лозанне купил, хотя еще совершенно не знал, понадобится ли оно ему и когда именно. Оно было без рукоятки. Он заказал Мартинелли рукоятку -- круглую, не очень длинную, такую, чтобы можно было положить шило в карман. "А зачем оно тебе?" -- спросил столяр. "Может пригодиться в работе, проволоку резать, что ли", -- небрежно ответил он. Так, по крайней мере, показывал на следствии Мартинелли. С тех пор Луккени носил шило в кармане всегда: вдруг именно сегодня и понадобится.

Утром 10 сентября он встал довольно поздно, в хорошем настроении. Погода была прекрасная. Делать ему было нечего. Счел перед уходом деньги; оказалось, что осталось всего около десяти франков, но это было не страшно: ему предлагали работу на новой постройке. Собственно, можно было бы и вернуться в Неаполь, в дом князя де Арагона; все-таки они хоть и угнетатели, а недурные люди, особенно княгиня. Но возвращаться туда ему не хотелось -- вспомнил кривые усмешки в кофейне. Решил ответить княгине сегодня же вежливым отказом, без объяснения причин. "Вот прочтет -- как изумится!" -- с наслаждением подумал он и решил, что можно себя побаловать: выпить кофе в настоящей кофейне.

На одной из главных улиц города он остановился у витрины и в боковом, узком, косо поставленном зеркале осмотрел себя: одет был чисто и прилично, совсем как они. Выбрал хорошую кофейню, вошел -- как следует -- и приказал лакею подать чашку кофе.

-- Принесите мне также газету, -- сказал он.

Кофе было превосходное. Перед ним поставили что-то серебряное с сахаром -- полную сахарницу! Все было так чисто, так красиво. "А что, если б немного так пожить? Не отказаться ли от дела? Засесть за книги? С моими способностями я скоро стану знаменитым ученым, прославлюсь на весь мир -- "наш великий Луиджи Луккени". Буду получать большое жалованье, им платят, верно, не меньше трех тысяч лир в год. Буду иметь две комнаты с кухней, а то и три! И женюсь на образованной красивой девушке".

Хотя деньги надо было беречь, он подозвал опять лакея и строго и вместе робко велел принести булочку с маслом. Потом спохватился: до сих пор выходило хорошо, -- уже отлично позавтракал и зашел только выпить еще чашку кофе, -- теперь оказался голоден! "Подумает, что я не сразу решился на булочку!" Лакей принес две булочки и два кружка масла, а также газету, и опять все было так хорошо, тарелочка без единой трещины, булочки горячие, хрустящие, масло превосходное. Он все с жадностью съел, не оставил ни крошки и опять пожалел: надо было бы кусочек оставить, а то выйдет: пришел голодный человек.

Затем он развернул газету -- не "Аванти" и не "Аджитаторе", а "Журналь де Женев". Он их газет обычно не читал. На первой странице все было о деле Дрейфуса. О нем писали и в "Аванти", причем сообщалось, что капитан Дрейфус был миллионером. "Нашли кого защищать! Такой же угнетатель, как и его судьи, и все они..." Вспомнил о капитане де Арагона. Теперь уже смелее подозвал лакея, приказал подать перо, чернильницу, бумагу. Написал княгине очень учтиво, что никак не может вернуться на службу. Закончил словами: "Я чувствую себя отлично и пользуюсь случаем сообщить вам, что уезжаю в субботу из Женевы". Хотел было прибавить "в Париж", но не прибавил. Вспомнил, что суббота именно сегодня. "Ну что ж, подумают: в следующую субботу".

Уходить из кофейни ему не хотелось. Опять взялся за газету. И вдруг ахнул. На третьей странице было напечатано: "Ее Величество Австрийская Императрица прибыла в Женеву со своей свитой и остановилась в гостинице "Бо-Риваж".

Через полчаса он вернулся в свою комнату. По дороге почти беззвучно повторял: "Бо-Риваж..." "Бо-Риваж... Австрийская императрица..." Теперь откладывать дело не приходилось. Лучше нечего было и желать: не герцог, даже не король, а императрица!

Достал из кармана шило, высоко взмахнул и погрузил изо всей силы в воздух. "На ней будет что-нибудь такое, как это у них называется, мантилья, что ли. И корсет, -- подумал он тревожно. -- Нет, легко прорежу и корсет... Ударить сверху вниз, изо всей силы, прямо в сердце, зачем ей страдать? Еще лучше было бы, если б это был император... Убить женщину?.. А что в том, что она женщина? Такая же угнетательница... Сейчас и пойти?" -- думал он, трясясь всем телом.


## VI


У входа в гостиницу "Бо-Риваж" полиции не было. "Это хорошо... Это очень хорошо. Верно, она выйдет погулять... Они гуляют, когда другие люди работают... Когда она выйдет, пойти ей навстречу: Луиджи Луккени сзади не убивает".

Стоять около Бо-Риважа было рискованно. Он долго бродил по соседним улицам, то возвращаясь к гостинице, то снова отходя. "Если пойдет направо, к озеру, то можно убежать по улице Альпов. А если налево?" Но думал также, что в случае бегства его имя останется неизвестным и все дело потеряет смысл: "А может быть, она сегодня же куда-нибудь уедет! Они ведь все разъезжают, и в первом классе, не то что мы... Но тогда перед гостиницей стояли бы кареты, для нее и для свиты, при ней ведь свита", -- думал он, нарочно стараясь привести себя в ярость. "И тогда ее, конечно, будут провожать, подсаживать швейцар, лакеи, вот как я подсаживал княгиню де Арагона!" -- тут с уже неделанной яростью вспомнил он. Гулял он долго, затем силы его оставили. Проходивший случайно по набережной жандарм Лакруа показал, что на скамейке долго сидел человек, чрезвычайно похожий на Луккени.

По-прежнему у "Бо-Риважа" никакого оживления не замечалось. "Нет полицейских!.. Может быть, есть другой выход? Или она уже уехала?" -- с необычайным облегчением подумал было он. Но как раз в эту минуту из гостиницы стали выносить чемоданы -- много хороших, дорогих чемоданов. Непонятным образом он догадался: ее вещи, никаких сомнений! Какой-то человек вышел, швейцар подозвал извозчика. Это отправлялся на вокзал доктор Кромар в сопровождении лакея с багажом. "Уезжает! Значит, теперь или никогда!.. Вещи, верно, отправляют вперед... Но если по железной дороге, то была бы ее карета. Пароходная пристань рядом, туда и она может пойти пешком", -- соображая он, с трудом дыша. Он побежал к пристани. Пароход в направлении на Террите отходил в час сорок. Он ахнул -- осталось всего десять минут! -- и побежал назад. И вдруг еще издали увидел, что из дверей выходит она!

На следствии он показывал, что за несколько лет до того на улице в Будапеште видел императрицу. Но едва ли говорил правду. Мог узнать ее по портретам, да еще потому, что за ней в самом деле вышло несколько человек. Они низко ей поклонились. Она раскрыла зонтик и пошла к пристани в сопровождении другой дамы.

Он замедлил ход, тяжело вздохнул и остановился, в упор на нее глядя. Собственно, убить ее легко было тут же. В последний раз подумал, надо ли? "Надо!.. Решено!.. Но зонтик!" Это было неожиданное препятствие. "Нужно будет наклониться..." Еще подумал, что шило может застрять в кармане. Хотя по улице проходили люди, он быстро вынул шило из кармана и спрятал в рукав, рукояткой вниз. Руки у него страшно тряслись. "Ничего... Силы хватит... Теперь или никогда! Теперь или никогда!" -- повторял он себе. В последний раз на нее взглянул, -- она была шагах в десяти от него, -- круто повернулся и пошел к пристани. Слышал позади ее голос. Хотя с ней была другая дама, знал, что говорит именно она. Расстояние между ними увеличилось. Он шел быстро, поддерживая в рукаве сложенными пальцами рукоятку шила.

Внезапно послышался протяжный пароходный свисток. Луккени не видел, но почувствовал, что она ускорила шаги. То же сделал и он. К пристани медленно подходил небольшой пароход. "Пора!" Он выпустил из рукава шило, крепко сжал рукоятку, опять круто повернулся и побежал назад. Обе дамы испуганно посторонились, глядя на него с изумлением. Он низко изогнулся, прищурил глаза и изо всей силы ударил императрицу шилом в грудь. Затем выдернул шило и побежал к улице Альпов.

Императрица пошатнулась, выронила зонтик и упала. Графиня Старэй вскрикнула. Подбежал англичанин-турист. Проезжий извозчик остановился, соскочил с козел и тоже направился к упавшей даме. Она поднялась, растерянно глядя на людей, и стала поправлять волосы. Другой извозчик закричал: "Вор!.. Держи вора!.." -- и погнался за убегавшим человеком. Англичанин подал даме зонтик и спросил, не ушиблась ли она.

-- Нет... Это пустяки... Благодарю вас, -- ответила она сорвавшимся голосом. Графиня Старэй ахала.

-- Что такое! Он толкнул вас? Какой наглец! -- говорила она по-венгерсш, сметая пыль с рукава императрицы.

-- Да... Это пустяки... Мы опоздаем! -- сказала Елизавета и быстро пошла дальше, кивнув головой англичанину и извозчику. Матрос, уже собиравшийся втянуть сходни, остановился, увидев опоздавших дам. Они взошли на пароход.

-- Наверное, ничего? Не больно? Совсем не больно? -- спрашивала графиня; она не могла прийти в себя от неслыханного происшествия.

-- Чуть-чуть... Кажется, чуть больно... Я, верно, очень бледна? Дайте мне руку, -- прошептала императрица. Она зашаталась и медленно опустилась на палубу. Графиня Старэй закричала. К ним поспешно подошла пассажирка, госпожа Дардалль.

-- Это, верно, обморок. У меня есть соли, я вам принесу, -- сказала она и побежала к оставленному ею на скамейке чемоданчику. Графиня опустилась на колени, стараясь поднять с пола голову императрицы. К ним подходил капитан Ру.

-- Эта дама чувствует себя плохо? Вы можете еще сойти на берег. Скоро будет другой пароход. Позвольте вам помочь, -- сказал он, нагибаясь и изумленно глядя на упавшую даму. Но пароход как раз дрогнул и отчалил.

-- Обморок... Это ничего... Это ничего... Нет ли здесь врача? -- шепотом спрашивала графиня.

-- Врача на пароходе нет. Но мы перенесем ее в каюту, там мягкие диваны.

-- Не надо в каюту, -- сказала госпожа Дардалль. Вот соли... Дайте воды... Или лучше перенесем ее на верхнюю палубу, здесь около машины очень жарко... Дама очень бледна, -- говорила она. Капитан и два пассажира подняли императрицу, по лесенке перенесли ее наверх и положили на скамью, не зная, что подложить под голову. Госпожа Дардалль поднесла ей к лицу склянку с солями. Императрица очнулась, с ужасом взглянула на собравшихся вокруг нее людей и, опираясь руками о скамью, кое-как приподнялась.

-- Что это? Что случилось? -- прошептала она.

-- Вы упали... Это пустяк... Позвольте, я расстегну... Вам уже лучше, правда?

-- О, да... Лучше... -- еле слышно ответила императрица. Это были ее последние слова. Она захрипела, опустила голову на скамейку и снова лишилась чувств. Из-под расстегнутого платья показалась кровь. Графиня закричала отчаянным голосом. Все ахнули. Кровь расходилась из прорезанной маленькой дыры в корсете.

-- Что такое? В чем дело? Что случилось?

-- Эта Дама австрийская императрица!.. Ее убили!.. Велите причалить к берегу! -- задыхаясь, выговорила графиня. Пассажиры остолбенели. Капитан с раскрытым ртом простоял несколько секунд, затем побежал по палубе.

-- Назад!.. Повернуть пароход!.. Сию минуту назад! -- диким голосом закричал он.

Через минуту на пароходе завыла сирена. Матросы несли вниз умиравшую императрицу. Пароход остановился. Сирена продолжала выть непрерывно, все оглушительнее, надрывая душу. К дебаркадеру бежали со всех сторон люди.


## VII


Ее похоронили по древнему испанскому обряду в церкви Капуцинов. Как и покончивший с собой сын ее, она не желала быть погребенной в этой усыпальнице Габсбургов. И, вероятно, тоже, как Рудольф, понимала, что ее желание не будет исполнено, что никогда император не даст согласия на простые, скромные похороны. Девяносто королей и принцев приехали в Вену. Дома столицы были завешены черным сукном. Австрийцы очень любили императрицу. Но если б этого и не было, все равно произошло бы то, что всегда происходило при погребении людей, имя которых шумело десятилетиями (хотя бы эти люди были извергами). Газетные статьи действовали на воображение читателей" волнение читателей передавалось авторам статей. Вдобавок зрелище ожидалось пышное, очень пышное, такое, какого давно в Вене не было. Поезда каждый день привозили в Вену десятки тысяч людей из провинции, из чужих стран. Даже республиканцы и социалисты говорили, что хотят отдать императрице последний долг. И все, точно сговорившись, повторяли об императоре: "Ни от чего на этой земле он не был избавлен!" Он и сам сказал о себе эти слова: "Nichts war mir erspart!", когда его генерал-адъютант, граф Паар, со всеми должными предосторожностями показал ему телеграмму из Женевы. И люди, прежде шутливо называвшие его Францль, рассказывавшие анекдоты о нем и о Катерине Шратт" теперь говорили благоговейно.

Как всегда бесстрастный, прямой как палка, он выезжал на вокзал встречать тех, кого ему полагалось встречать по этикету. Короли и принцы испуганно на него смотрели" говорили то, что им полагалось, и он так же им отвечал. В самый день похорон выехал встречать Вильгельма II, которого не любил и считал выскочкой, ненастоящим императором: настоящий император был и теперь на земле он один, Габсбург" как было в старину, как было до Петра Великого. Встал он в это утро, как всегда, в четыре часа утра, долго читал и подписывал бумаги. Люди, хорошо его знавшие, этому не удивлялись и вспоминали слова, приписанные поэтом Грильпарцером одному из предков Франца Иосифа: "Я отбросил все то, что было во мне смертного. Теперь я только император, а император не умирает".

Ровно в четыре часа дня из Бурга вынесли гроб. На нем лежали короны императрицы, ее белые перчатки и черный веер. Гроб окружили пажи с зажженными свечами в руках" драбанты" придворные, австрийские стрелки с луками, венгерские телохранители с тяжелыми средневековыми мечами. У ворот стоял катафалк, запряженный восемью вороными лошадьми, за ним поодаль три коляски, в которых никому ехать не полагалось. И в сопровождении духовенства, драбантов, двора и всей гвардии катафалк медленно направился к церкви Капуцинов, где уже находился император. Все было так, как полагалось с незапамятных времен.

Дверь переполненной церкви была наглухо затворена. Три раза, с недолгими перерывами, обер-камергер постучал в дверь. И в мертвой тишине из-за двери монах-хранитель спросил по-латыни глухим голосом:

-- Кто просит о доступе в эту усыпальницу?

Так же глухо, тоже по-латыни, ответил князь-примат:

-- О доступе в эту усыпальницу просит раба Божия Елизавета. Она была в земной жизни императрицей австрийской.

Дверь отворилась и послышались звуки "Dies irae, dies illa" ["Тот день, день гнева" (лат.) -- начало средневекового церковного гимна -- вторая часть реквиема. В основе гимна лежит библейское пророчество о судном дне]. Все потом признавали, что служба, орган, хор были выше всяких похвал; говорили, что при словах "...Peccatlicem absolvisti" -- Et latronem exaudisti -- Mihi quoque spem dedisti..." ["Ты, который простил грешницу и выслушал разбойника, подал надежду и мне"] тихо плакали все, кроме престарелого императора. После службы он первый, в сопровождении других монархов, спустился за гробом в подземелье по темной крутой лестнице. Первый оттуда и поднялся, первый вышел и оглянулся на церковь. Быть может, подумал, что скоро здесь князь-примат окажет: "О доступе в эту усыпальницу просит раб Божий Франц Иосиф. Он был в земной жизни императором австрийским..." В мертвой тишине перед миллионной толпой, не отнимая руки от козырька, он в открытой коляске вернулся в Бург, где тотчас сел за работу.

Хотя все происходило по тысячелетним правилам, было затем много споров, обид, нареканий. Венгры заявили протест, -- князь-примат не сказал: "была королевой венгерской"; заявили протест и власти из Чехии, -- он не сказал: "была королевой богемской". Но это было лишь в следующие дни. Возвращаясь же домой, старики рассказывали молодым, что помнят первое появление Елизаветы в Вене (о том же писали и старые репортеры): шестнадцатилетней девушкой она, невеста молодого императора, проехала по улицам столицы в расписанной когда-то Рубенсом церемониальной карете Габсбургов, запряженной тоже восемью -- но белыми -- лошадьми: "Нет, никогда не было более прекрасной женщины на свете".


## VIII


Через два месяца в Женеве начался процесс ее убийцы. Тотчас после преступления он бросился бежать по той улице, которую себе наметил, но его схватили погнавшиеся за ним извозчик и прохожие. Никакого сопротивления он не оказал, да и бросил по дороге шило. Но на бессмысленный вопрос властей, ударил ли он императрицу просто кулаком или же имел при себе оружие, столь же бессмысленно ответил, что никакого оружия при нем не было: "Иначе вы его у меня нашли бы". Очень скоро кто-то подобрал шило на улице и принес в полицию.

Держался он гордо и все время хвастал. Его спросили, почему он напал на императрицу. Он ответил: "Луккени ("un Luccheni") прачек не убивает!" Сказал также, что нисколько не раскаивается в своем деле и снова совершил бы его, если б оно не удалось в первый раз. Как раз в начале его первого допроса по телефону сообщили, что императрица скончалась. Луккени "выразил живейшую радость".

Следователь, прокурор, защитник, позднее судьи старались разобраться в душе этого человека, но решительно ничего понять не могли. Кое-кто находил, что он совершил преступление из расчета: знал, что смертной казни в кантоне нет, и надеялся, что скоро произойдет мировая революция, -- тогда его освободят (так оно, вероятно, и было бы, если б революция в Швейцарии произошла). Быть может, он думал и об этом, но серьезного расчета на карьеру тут все-таки быть не могло. В первые недели после ареста он, по-видимому, был счастлив: весь мир говорил о нем, только о нем. Было ненадолго забыто даже дело Дрейфуса, столь волновавшее людей в то невозвратное идиллическое время. В газетах печатались портреты Луккени, фотографии места преступления, планы улиц около гостиницы "Бо-Риваж", рисунки, изображавшие его шило. Следователь, прокурор, смотритель тюрьмы колебались, передавать ли ему многочисленные письма, которые приходили на его имя: по закону обязаны были передавать, но для колебаний были основания. Эти письма, обычно не подписанные, шли из Швейцарии, Италии, Англии, России, Соединенных Штатов, Болгарии, Чехии, Румынии. Авторы восторженно называли Луккени героем, говорили, что человечество никогда его не забудет, что перед ним скоро широко растворятся двери тюрьмы.

Кто писал эти письма? Естественное предположение анархисты. Но вряд ли это было так, и, во всяком случае, писали не только они. По случайности из Франции писем не было, между тем большая часть писем была на французском языке. Анархисты подвала иностранных языков обычно не знали. Анархисты бельэтажа были в отчаянии. Скорее всего, писали люди, принадлежавшие к тупой, зловредной породе снобов революции. Как и теперь, они не спешили ни на эшафот, ни в тюрьму; как и теперь, своих денег на революционные дела не давали или давали очень мало. Но отчего же было не послать Луккени восторженного письма без подписи? Этим можно было при случае и щегольнуть в надежном кругу.

Приходили на его имя в тюрьму и письма другого, хотя равноценного рода. Пришел огромный пакет, в нем было подписанное письмо -- подписей даже было шестнадцать тысяч: "венские дамы и девицы" выражали пожелание, чтобы ему выкололи глаза, отрубили руки и ноги и лишь затем вонзили в сердце то самое шило, которым он убил императрицу, -- "таково самое горячее желание дам и девиц Вены". Если смотритель тюрьмы показал Луккени это письмо, то, вероятно, оно доставило ему не меньшее удовлетворение, чем письма поклонников.

Газеты ему, во всяком случае, доставлялись, и он ими упивался. Мир наконец узнал о Луиджи Луккени! Ему было почти все равно, что о нем писали, -- лишь бы писали, писали много, писали каждый день. Однако только почти все равно: кое-что его задевало. Кто-то сказал, что он пошел на убийство вследствие своей нищеты. Он послал опровержение. Написал он из тюрьмы и президенту Швейцарской Конфедерации: просил судить его по законам, допускающим смертную казнь (должен был, впрочем, знать, что это невозможно и, следовательно, ничем не рисковал). Подписывал он свои письма: "Луиджи Луккени, убежденный анархист" или "Луиджи Луккени, опаснейший анархист". В одном из писем к княгине де Арагона он говорил: "Я никогда не был так доволен, как теперь" -- и тут говорил правду. Добавлял, что хотел бы быть приговоренным к смерти: "Тогда я с восторгом, не нуждаясь в помощи, взошел бы на ступени дорогой гильотины", -- тут, быть может, правды не говорил.

На суде он разочаровал публику: ничего демонического не было. "Пламенной речи" он не произнес, но показания давал по-своему толковые. Заняв место на скамье подсудимых, приветливо улыбнулся фотографам, раскланялся с публикой, даже кому-то -- быть может, всей публике -- послал воздушный поцелуй и сказал: "Да, это я". Полностью подтвердил обвинение: "Да, с заранее обдуманным намерением..." "Нет, нисколько не раскаиваюсь..." В объяснение своего дела говорил, что "они" в течение тысячи девятисот лет угнетали бедных людей, -- считал себя христианином. Защитник выполнил свою задачу добросовестно; говорил, что если б императрица Елизавета была жива, то просила бы о помиловании Луккени. Суд приговорил его к пожизненному тюремному заключению. Он прокричал: "Да здравствует анархия! Смерть аристократам!"

После приговора он написал еще письмо князю де Арагона, хотя тот был аристократ. Очень вежливо его поблагодарил за данный суду добрый отзыв о нем. Князь в самом деле сообщил, что Луккени был в пору войны с Абиссинией лучшим солдатом его эскадрона, что он был превосходный кавалерист, что он отличался умом, был человек веселого характера и послушно исполнял приказы. Этот свидетель сделал еще более загадочным образ убийцы... Но кто же не знает, что "человеческая душа соткана из противоречий" и что особенно она из них "соткана" у людей, совершающих страшные преступления? В письме к князю де Арагона Луккени еще писал, что будет в тюрьме таким же образцовым заключенным, каким был на войне образцовым солдатом.

И действительно, он был если не образцовым, то хорошим заключенным, т. е. не причинял начальству особенного беспокойства. Однажды поругался или даже подрался с пьяным и грубым сторожем -- объяснил, что терпеть не может грубости и пьянства и не потерпит неуважения к своему достоинству. Смотритель тюрьмы подверг взысканию и его, и сторожа. Этот первый, добрый, смотритель относился к Луккени хорошо, и времена были гуманные. Не худо его и кормили: газеты сообщили, что, как все заключенные, он получает в день 560 граммов хлеба, пол-литра кофе с молоком, литр супа, блюдо овощей, а по четвергам и воскресеньям еще по 250 граммов мяса. Быть может, на свободе он питался не лучше. Он мог работать в мастерских, мог читать книги, мог гулять по двору тюрьмы. Женщинами он и прежде, по-видимому, увлекался очень мало, друзей не имел. Собственно, тюрьма лишила его немногого. Тем не менее кара была ужасна. Никто не может знать, думал ли он об убитой им женщине, испытывал ли то, что принято называть угрызениями совести. Но он знал, что через несколько дней после суда мир навсегда о нем забыл совершенно. Газеты больше о нем не писали. "Слава" оказалась очень недолговечной. Мировая революция, обещанная в писаниях русского князя, все не приходила.

Через двенадцать лет, после какого-то нового столкновения со сторожем и со вторым, менее добрым, смотрителем, Луиджи Луккени повесился на своем поясе. Турецкий журналист, посетивший женевскую тюрьму, видел фотографию, снятую с него после его смерти. На его лице было "неподдающееся описанию выражение ужаса и страдания".

Впервые: "Новое русское слово". 1953. 2-6 авг.