Алданов Марк Александрович
Пилсудский

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Марк Алданов.
Пилсудский

0x01 graphic

I

   В статье этой для людей, знакомых с польскими делами, не будет почти ничего нового. В ней рассказывается жизнь знаменитого государственного деятеля Польши. Если бы это было возможно, я воздержался бы вообще от каких бы то ни было оценок. Жизнь Пилсудского достаточно богата фактами, а факты, как всем известно, "говорят за себя сами".
   Читатель знает или увидит, что у нас нет оснований относиться с особой симпатией к польскому маршалу. Но как бы мы к нему ни относились, в истории Польши Пилсудский связал свое имя с событиями огромного, исключительного значения. Для того чтобы найти в ней людей, которые в этом смысле могли бы быть поставлены вровень с ним, надо обратиться даже не к Понятовскому или Костюшко, а к Баторию, к Собескому, к счастливейшим из Ягеллонов. Это необыкновенный человек. Необыкновенны его энергия, его дарования и в особнности его судьба.
   Говорю: в особенности судьба. Пилсудский -- profiteer de la guerre [Человек, получивший выгоду от войны], разумеется, отнюдь не в грубом и не в вульгарном, а в историческом смысле этого выражения (в таком же, в каком оно может быть отнесено, например, к Людендорфу или к самому Наполеону). Судьба очень легко могла уготовить создателю "боювки" виселицу. Война принесла ему славу, власть, маршальский жезл. Самое же удивительное в участи Пилсудского то, что всего этого он добился, "поставив не на ту лошадь": случай в истории едва ли не единственный.
   Юзеф Пилсудский родился в 1867 году в Жулеве. Он принадлежит к литовскому дворянскому роду. Крепкая, дружная семья Пилсудских была проникнута старинными польскими традициями. Пилсудские были богаты: их имение заключало в себе больше восьми тысяч десятин. Но неудачные агрономические затеи отца, затем случившийся в 1874 году пожар очень уменьшили достаток семьи. Она переехала из имения в Вильно. В виленской гимназии и получил воспитание будущий польский диктатор.
   Сам Пилсудский говорил, что основное направление его жизни и деятельности дала эта гимназия. Именно из нее он вынес свою ненависть к России. "Во все мое гимназическое время я страдал беспрерывно. Много позднее ночные мои кошмары облекались в образ русского учителя..." "Я ненавидел врага и стыдился своего бессилия. Мне так хотелось вредить России..."
   Слова эти, в своей чрезмерности" звучат непонятно, даже несколько дико. В субъективной искренности Пилсудского сомневаться трудно. Виленская гимназия, породившая такие чувства в душе своего воспитанника, конечно, выдала сама себе аттестат. Но вполне ли соответствовали эти переживания подлинным фактам -- другой вопрос. Официозные биографы Пилсудского уделяют целые страницы описанию преследований, которым подвергались в этой гимназии ученики-поляки. Некоторые из биографов, во всяком случае, сгущают краски [Так, Сигизмунд Клингсланд сообщает, что за изучение польской литературы и истории, а особенно за проступки политического характера воспитанников жестоко секли. (S.Klingsland. Pilsudski, p. 20). Телесные наказания были, однако, отменены в русских средне-учебных заведениях за несколько лет до рождения Пилсудского]. Как бы то ни было, из гимназии Пилсудский вышел революционером. Он поступил на медицинский факультет Харьковского университета, скоро был исключен за участие в беспорядках и вернулся в Вильно.
   Социалистом Пилсудский стал в 1884 году. В семнадцать лет всякие недоразумения допустимы, но это недоразумение несколько затянулось: не более и не менее как на тридцать четыре года. Точную хронологию дает здесь возможность установить одна забавная сценка, которую описывает в своей книге "Восстановленная Польша" Казимир Смогоржевский [Casimir Smogorzewski. La Pologne restaurée, p. 324]. В ноябре 1918 года к Пилсудскому явилась делегация польской социалистической партии и, естественно, назвала его "товарищем Пилсудским". Маршал, бывший, очевидно, в хорошем настроении духа, любезно остановил делегатов.
   -- Господа, я вам не "товарищ", -- сказал он. -- Мы когда-то вместе сели в красный трамвай. Но я из него вышел на остановке "Независимость Польши", вы же едете до конца к станции "Социализм". Желаю вам счастливого пути, однако называйте меня, пожалуйста, "паном".
   Это заявление Пилсудского, впрочем, не мешает многим социалистам (не только польским) по сей день считать и даже называть за глаза Пилсудского товарищем. По словам Смогоржевского [Там же, стр 324], Пилсудский гордится тем, что никогда в жизни в глаза не видал "Капитала". Сколь отрицательно ни расценивать историческую роль Карла Маркса, трудно поставить это обстоятельство в особенную заслугу Пилсудскому, тем более что он ее разделяет с очень большим числом других людей, среди которых немало убежденных марксистов. Кроме того, у другого исследователя [J. de Carency. Jozeph Pilsudski, p. 32] мы находим указание на то, что Пилсудский прочел "Капитал". Во всяком случае, читал ли Маркса Пилсудский или не читал, марксистское (и вообще социалистическое) начало лишь в самой ничтожной степени сказалось в его взглядах. Он был неизмеримо ближе к пану Володыевскому и Конраду Валленроду, чем к Бебелю или Плеханову.
   В это время одна из последних добровольческих организаций послала в Вильно делегатов с предложением кружку польской молодежи принять участие в покушении на жизнь императора Александра III. Кружок виленских революционеров (старшему было, вероятно, лет двадцать) обсуждал это предложение, но колебался, какой дать делегатам ответ. Пилсудский высказался решительно против участия в предлагаемом деле, находя, что поляки вообще но заинтересованы в перемене русского государственного строя.
   "Еще неизвестно, что нам дала бы эта перемена", -- сказал он. Кружок продолжал колебаться. Впрочем, долго колебаться ему не пришлось: о деле стало известно департаменту петиции. Департамент поступил со свойственным ему эклектизмом: каре были подвергнуты и сторонники и противники террористического проекта; Пилсудский был в административном порядке сослан в Сибирь, на Лену.
   В ссылке он пробыл пять лет, С русским обществом он там не сблизился. Его близкий друг, известный польский (отчасти и русский) писатель Вацлав Серошевский, рассказывает, что в Сибири нынешний диктатор "узнал всяких русских, от бродяг до министров". Сам Пилсудский впоследствии говорил; "Все они (русские) более или менее скрытые империалисты. Среди них много анархистов, но, странная вещь, республиканцев между ними я совершенно не встречал". Это действительно странно. С какими русскими министрами можно было познакомиться в ссылке на Лене? И неужели все русские ссыльные и ссыльнокаторжные были монархисты и империалисты?

II

   Отбыв ссылку, Пилсудский вернулся на родину. Почти в то же время создалась польская социалистическая партия. Он сразу стал одним из ее вождей. Ему и молодой его жене, такой же революционерке, как он, было поручено создать нелегальный орган печати; "Работник". Этот революционный журнал Пилсудский издавал в течение нескольких лет. Он же его редактировал, он же писал статьи, он же их набирал, он же печатал и распространял журнал. Типография помещалась в стенном шкафу" а бумага хранилась в диване. "Работник" постоянно переносился из города в город, вместе с ним переезжали и издательство, и редакция. Тридцать пять номеров было выпущено благополучно, но на тридцать шестом, в Лодзи, журнал постигла неудача. Полиция выследила редактора и нагрянула в типографию как раз в ту самую минуту, когда там набиралась статья "Торжество свободного слова". Быть может, именно это обстоятельство привело в веселое настроение производившего обыск жандармского полковника Гноинского. На радостях он тут же рассказал Пилсудскому анекдот. В царствование Николая Павловича к главе Третьего отделения явился уезжавший за границу приятель и спросил, не будет ли какого поручения. "Есть, есть поручение, -- ответил будто бы глава полиции. -- В Нюрнберге стоит памятник Гутенбергу, изобретателю книгопечатания... Когда будете в этом городе, пожалуйста, плюньте от моего имени в лицо Гутенбергу: все зло на свете пошло от него". "Вот, теперь вы видите сами, -- сказал веселый полковник, показывая на изъятую из шкапа "типографию", -- все зло от Гутенберга..."
   Из Лодзи Пилсудский был перевезен в Варшаву и там заключен в десятый павильон цитадели, куда сажали наиболее важных государственных преступников. Десятый павильон имел особую администрацию и особую кухню. От войск был внутренний пост в коридоре здания у выходных дверей. Дальше по коридорам несли службу жандармы, -- ни часовой, ни проверявший его дежурный по караулам не имели права заходить в глубь помещения. Вероятно, вследствие этой таинственности в варшавском обществе распространились мрачные слухи о десятом павильоне: говорили, что там жандармы отравляют заключенных. Фантастические слухи эти были настолько упорны, что проникли и в русскую военную среду. В связи с ними инструкция властей вменяла в обязанность дежурному по караулу пробовать пищу заключенных. В числе других русских офицеров, выполнявших эту обязанность" был капитан генерального штаба А. И. Деникин, тогда для ценза командовавший ротой в Варшаве [Сведения эти любезно сообщил автору настоящей статьи сам генерал А.И.Деникин].
   Польская социалистическая партия приняла решение устроить своему вождю побег. Но бежать из десятого павильона считалось невозможным делом. Был выработан искусный план. Пилсудский стал симулировать умопомешательство. Душевные болезни не входили в компетенцию постоянного врача крепости. Начальство пригласило для консультации первого варшавского психиатра, профессора Шабашникова. Разумеется, Шабашников немедленно признал в заключенном симулянта. После нескольких минут беседы (наедине) он прямо спросил Пилсудского, для чего ведется игра и что, собственно, ему нужно. Узнав в чем дело, Шабашников без колебания написал свидетельство о душевной болезни Пилсудского. "Это был человек большого благородства, -- говорит Сигизмунд Клингсланд и, очевидно, в объяснение столь странного факта, замечает: -- Шабашников был православной веры, и его все считали русским; однако в действительности он был бурятского происхождения".
   На основании свидетельства профессора Шабашникова Пилсудский был переведен из варшавской крепости в петербургскую психиатрическую больницу. В эту же больницу поступил в качестве ординатора доктор Мазуркевич, член польской социалистической партии. Русский директор больницы исследовал присланного из Варшавы пациента и так же без большого труда обнаружил притворный характер болезни. Директор больницы поступил, как Шабашников: поговорив с Мазуркевичем, он обещал хранить секрет столько времени, сколько это будет нужно "больному". Вероятно, этот директор был тоже бурятского происхождения.
   Остальное прошло гладко. В заранее условленный день больной был вызван для исследования в камеру ординатора Мазуркевича. Ординатор отпустил сторожей, Пилсудский переоделся в приготовленное для него платье" затем оба неторопливо вышли парадным ходом, сели в экипаж -- и исчезли. Пилсудский выехал в Киев, выпустил -- упорный человек! -- очередной номер "Работника" и отправился за границу.
   Он обосновался в Кракове. В этот период его жизни, по-видимому, окончательно оформились и окрепли его взгляды на способы борьбы за освобождение Польши. Виды казались ему благоприятными. Вспыхнула русско-японская война. Пилсудский немедленно отправился в Токио: он предлагал поднять восстание в Польше и просил у правительства микадо помощи оружием и деньгами. Правые политические круги Польши считали этот план нелепым и вредным для польского дела. Одновременно с Пилсудским в Токио оказался Роман Дмовский, его противник и соперник на протяжении трех десятилетий. Два противоположных влияния столкнулись. Японское правительство отказалось поддержать Пилсудского.
   Он вернулся в Европу. На смену войне пришла первая русская революция. Весной 1905 года Пилсудский основал боевую организацию польской социалистической партии.
   Эту главу биографии знаменитого государственного деятеля мы изложим весьма кратко, -- из политической песни можно и выкинуть слово. Впрочем, Пилсудский не отрекается и от этого периода своей жизни. Биограф так определяет задачи группы Пилсудского в тот период: "Боевая организация охраняла партийные квартиры, защищала вождей партии во время уличных манифестаций, уничтожала иногда шпионов, провокаторов и особенно жестоких полицейских деятелей. Наконец, под личным руководством Иосифа Пилсудского она произвела ряд отмеченных неслыханной смелостью нападений на русские почтовые транспорты в целях добывания средств для движения... Нет ничего постыдного в жизни польского национального героя. В 1905 году Пилсудский состоял в войне с царской Россией. Дела в Рогове, в Мазовецке, в Безданах были блестящими военными действиями".
   Из этих дел самым громким была экспроприация в почтовом поезде No4 на полустанке Безданы, расположенном в глубоком сосновом бору по 634-й версте от Петербурга. Совершена была эта экспроприация со смелостью действительно неслыханной и с такой же точностью в работе: через несколько минут после ее окончания на полустанок вошел поезд великого князя Михаила Александровича. Подробности безданского дела можно найти в статьях русских газет от 15, 16 и 17 сентября 1908 года. Эпитеты, встречающиеся в этих статьях, особенно в газетах консервативных, теперь трудно читать без усмешки. Авторы едва ли могли думать, что главный руководитель безданского дела через десять лет станет главой государства и будет обмениваться сердечными телеграммами с королями.
   Деятельность "боювки" обманула надежды ее вождя. Насколько я могу судить, она вряд ли отвечала и склонностям его характера. От людей, хорошо его знавших, мне не раз приходилось слышать о благородстве натуры и личной обаятельности Пилсудского. Каким образом он мог участвовать в "блестящих военных действиях" указанного выше рода, мне, признаюсь, остается непонятным. "Идеологические провалы" встречаются и у декабристов, однако у них это была теория. Одно дело кровь в чернильнице, другое -- хрипящий в агонии кондуктор поезда, старичок почтальон с простреленным животом... Разумеется, очень легко сказать: "На войне то же самое". Но никакие метафоры, никакие "à la guerre comme à la guerre [На войне, как на войне]" из Бездан Аустерлица не сделают... Будем, однако, помнить, что все это Пилсудский совершал, служа по своему разумению Польше, причем не раз и не два, а сто раз ставил на карту и свою голову.

III

   Настоящая война приближалась. В последние годы перед ней Пилсудский перенес свою деятельность в Австрию. Под его непосредственным или косвенным руководством в Галиции создались общества по военному обучению польской социалистической и демократической молодежи. Ориентация этих союзов выразилась в следующих словах Пилсудского: "Если в близящейся войне мы не станем на сторону Австрии против Россия и не образуем при этом собственной армии, мы можем считать себя навсегда вычеркнутыми из списка живых народов". Венское правительство относилось к деятельности Пилсудского благосклонно, однако без особой горячности. Молодежь воспитывалась в идее борьбы с Россией -- это было недурно. Но молодежь была что-то уж очень левая, и у вождя было прошлое -- оно правительству Франца Иосифа нравилось, должно быть, значительно меньше. Некоторое предубеждение против революционных экспроприаций можно с большой вероятностью предположить у восьмидесятилетнего австрийского императора (если оно есть хотя бы у пишущего эти строки). Одним словом, любви не было ни взаимной, ни односторонней: с обеих сторон проводился принцип: "постольку -- поскольку".
   Через несколько часов после объявления войны Пилсудский, во главе небольшого отряда польских добровольцев, перешел русско-австрийскую границу.
   Отряд состоял из 159 человек, и Пилсудский рассчитывал, что в русской Польше десятки, быть может, сотни тысяч человек присоединятся к нему" увидев польское знамя. К нему в действительности не присоединился почти никто. По словам польского публициста К.Сроковского, стрелки Пилсудского вызвали в русской Польше удивление, беспокойство и ужас. "Его постигло страшное разочарование", -- говорит Клингсланд. В Галиции воззвание "Временного комитета" польских партий австрийской ориентации вызвало энтузиазм. Но галицийские поляки (как и русские) подлежали призыву в регулярные войска на общем основании. Из добровольцев, не достигших призывного возраста или через него перешагнувших, было составлено два легиона. Австрийский главнокомандующий эрцгерцог Фридрих назначил Пилсудского командиром первого полка первого легиона. Характерную черту мы находим в самом приказе о назначении. Эрцгерцог, видимо, не знал, как назвать Пилсудского: никакого чина у будущего маршала не было, -- медицинский факультет Харьковского университета военных чинов не давал. Главнокомандующий назвал полкового командира просто "господином", -- вероятно, это единственный случай в истории военных приказов.
   Во главе своего отряда Пилсудский первый вошел в Кельце. Поляки сражались превосходно, со свойственной им храбростью. Пилсудский был русский подданный, и для него плен мог означать расстрел, если не виселицу. Свое испытанное бесстрашие он проявил и в боях. В Кельце ему пришлось остаться недолго. Русская мобилизация заканчивалась, началось катастрофическое отступление австрийцев. Серьезного военного значения в столкновении миллионных армий легионы, конечно, иметь не могли. В меру сил помогала центральным державам и созданная тогда же Пилсудским "Польска Организация Войскова" (P.O.W.). Она несла тайную разведочную службу и совершала партизанские операции в тылу русской армии, доставляя свои сведения через германского полковника Зауберцвейга самому фельдмаршалу Гинденбургу,
   Каков был политический расчет Пилсудского? Страстные поклонники маршала уверяют, будто он с самого начала поставил себе определенную цель: помочь центральным державам разгромить Россию в твердом расчете на то, что потом центральные державы будут разгромлены Францией! С этим якобы планом Пилсудский приезжал в феврале 1914 года в Париж, желая заинтересовать и увлечь им вождей французской демократии. К таким утверждениям, разумеется, трудно отнестись серьезно, -- вероятно, сам Пилсудский с улыбкой читает иные писания своих фанатических поклонников. Они вдобавок оказывают ему довольно плохую услугу. Надежда на то, что французских радикалов и социалистов удастся в феврале 1914 года увлечь идеей мировой войны (да еще в такой хитроумной комбинации: сначала дать разбить союзника, а затем своими силами прикончить врага), надежда эта могла бы, конечно, свидетельствовать только о политической наивности Пилсудского. О самой же комбинации с ее матом в два хода не стоит вообще и говорить. Всякий прекрасно понимает, что игра в 1914 году была одна: кто воевал с Россией, тот воевал и с Францией. Если бы кампания 1914 года закончилась крушением русского военного могущества, все союзное дело пошло бы, разумеется, прахом. Сколько еще других "если", вплоть до американского вмешательства, должен был бы учесть в этаком расчете Пилсудский! Содействие поражению русских войск, сопряженное с надеждой на французскую победу, было бы и в военном, и в политическом, и во всяком другом отношении совершенной ерундой. Пилсудский человек очень умный, и таких изумительных замыслов он питать не мог.
   Дело" конечно, обстояло гораздо проще: как многие умные люди, как Фердинанд Болгарский, как Энвер, как Талаат, нынешний польский диктатор в 1914 году сделал неверную ставку. Завороженный военным могуществом Германии, он был, по-видимому, уверен в ее победе над союзниками. Весьма возможно, что Пилсудский недолюбливал немцев и любил французов и англичан. Но на первом плане у него, естественно, стояли интересы Польши. По его мнению, победа центральных держав могла повлечь за собой создание польского государства под скипетром Габсбургов, -- он поэтому со всей искренностью и присягнул 5 сентября 1914 года императору Францу Иосифу. Считаясь с необыкновенной импульсивностью натуры Пилсудского, можно многое отнести и на счет его слепой фанатической ненависти к России [В интервью с г. Клодом Ане (в 1919 г.) Пилсудский откровенно это и сказал. "А если бы союзники потерпели поражение?" -- спросил интервьюер. Маршал ответил, что и в этом случае положение Польши стало бы лучше прежнего ("Petit Parisien" 23 марта 1919 г.)].

IV

   В истории двух последних десятилетий многое еще покрыто тайной. Но главное стало известным. Одни политические деятели опубликовали свои воспоминания. Другим посвящены подробные биографические труды. Не скажу, чтобы они были всегда интересны. Лихтенберг, один из остроумнейших писателей восемнадцатого века, уверял, что биографии сильных мира стоит читать лишь в том случае, если издание было сожжено рукою палача, -- иначе, ясно, в нем нет ни одного слова правды. Это, конечно, шутка. Но надо по справедливости признать, что в XVIII веке перед сильными мира все же не разливались те потоки грубой лести, какие порою встречаются в биографиях героев современного, демократического и недемократического мира. Правда, и живут эти биографии не очень долго, как не вечны и некоторые их герои. Гейне говорил о Мейербере: "Он будет бессмертен всю свою жизнь и даже немного дольше, потому что он заплатит вперед". Теперь многое изменилось; если есть восторженные биографы у любого Рокфеллера, то есть они и у Свердлова, и у Камо...
   Время очень понизило расценку руководителей германской политики недавнего времени. Из опубликованных в последние годы разных немецких мемуаров начинает понемногу выясняться история того акта, которым центральные державы "восстановили польское королевство". Кто только в пору войны не восхищался (хотя бы с ненавистью) работой германской государственной машины? Это был самый мощный военно-политический аппарат, когда-либо существовавший в истории. С совершенной, безошибочной точностью он исполнял все то, чего хотели управлявшие им люди. Однако из появившихся многочисленных мемуаров мы теперь видим, что люди эти сами не знали, чего именно они хотели.
   Бисмарк говорил в 1883 году князю Гогенлоэ, что война между Россией и Германией неизбежно приведет к созданию независимой Польши. Пророчество канцлера тяготело над всеми его преемниками. Бетман-Гольвег в своих "Размышлениях о войне" прямо утверждает, что с немецкой точки зрения было невозможно хорошо разрешить польский вопрос: могло быть только более или менее плохое решение [Th. v. Beethman-Holweg. Betrachtungen zum Weltkriege. Bd II. S. 91].
   В Вене виднейшие государственные деятели стояли за так называемый "австро-польский проект", т.е. за включение всей, или почти всей, Польши в состав габсбургской империи. К этому склонялся и сам император Франц Иосиф. В начале войны не возражало против такого решения и правительство Вильгельма II: в 1915 году германский посол Чиршкий передал даже соответственное письменное предложение барону Буриану. Вильгельм ставил, однако, и обязательное условие: он требовал, чтобы в будущем венском парламенте большинство было обеспечено немецким элементам населения. Это условие, по-видимому, озадачило Буриана, как он ко всему ни привык за долгие годы австро-венгерского парламентаризма. Барон Буриан указал послу, что обязательное условие трудновыполнимо: состав парламента все же, до некоторой степени, зависит и от избирателей.
   Впрочем, германское правительство скоро изменило свой взгляд на польский вопрос. Об австро-польском проекте не хотел слышать и граф Тисса, в ту пору еще почти всемогущий в Вене. Тисса не желал превращения двуединой монархии в триединую. Он вдобавок недолюбливал поляков. Выступления Тиссы по польскому вопросу были довольно своеобразны. Граф Чернин в своих воспоминаниях рассказывает, что Тисса предлагал отдать всю Польшу Германии "в обмен на хозяйственные и финансовые комбинации" [Ottocar Czernin. Im Weltkriege. S. 281]. С другой стороны, по словам графа Андраши [Julius Andrassy. Diplomatie und Weltkrieg. S. 163], Тисса ровно ничего не имел и против того, чтобы Польша осталась за Россией.
   Бетман-Гольвег колебался. Ему не очень хотелось восстанавливать Польшу. Но он боялся России. Колебания были профессией Бетмана-Гольвега. Порою оставляла желать лучшего и его осведомленность [В своих воспоминаниях он говорит, что патриотическое воодушевление в России в годы войны питалось деньгами Антанты и возможностью огромных заработков на военных заказах. Чем не большевик!]. Сам император Вильгельм менял решения каждые две недели. После отпадения австро-польского проекта возникла мысль о том, чтобы сделать из Польши полусамостоятельное "государство-буфер". И наконец, было решено создать независимое польское государство.
   В ту пору государственные вопросы решались военными людьми. Но и среди них существовали разные мнения. Через военных и вели агитацию -- с большим искусством -- польские политические деятели. Они уверяли германских и австрийских генералов, что стоит центральным державам восстановить Польшу, как сотни тысяч добровольцев хлынут в армию с разных концов Царства Польского. Им удалось убедить в этом фельдмаршала Безелера, германского генерал-губернатора Варшавы. Фельдмаршал доложил императору Вильгельму, что провозглашение независимой Польши может дать центральным державам восемьсот тысяч польских солдат [M. Erzberger. Erlebnisse im Weltkrieg. S. 175]. Эта цифра произвела сильное впечатление в военных кругах, -- войска были очень, очень нужны. Правда, в обман дались далеко не все генералы. Чрезвычайно недоверчиво отнеслись к плану и к цифрам Безелера и Фалькенгайн, и Гецендорф, и в особенности памятный нам по Брест-Литовску Макс Гофман, который в своих воспоминаниях чуть не с проклятиями говорит об этой "глупой, несчастной затее" [M. Hoffmann. Der Krieg der versäumten Gelegenheiten. S. 151]. Не слишком верили ей и некоторые штатские политики. Фалькенгайн, начальник генерального штаба, поставил вопрос ребром [E. V. Falkenhayn. Die Oberste Heeresleitung 1914 - 1916. S. 234]: не надо нам ни независимой Польши, ни польской армии. Но звезда Фалькенгайна уже закатывалась. С переходом главной квартиры к Людендорфу дело совершенно изменилось. Как ни странно, Людендорф поверил! На восемьсот тысяч добровольцев он не надеялся, но, по его расчету, триста пятьдесят тысяч поляков должны были влиться в германскую армию вслед за провозглашением независимости Польши. Независимость Польши и была торжественно провозглашена 5 ноября 1916 года [Это нисколько не помешало берлинскому и венскому правительствам обсуждать в 1917 г. план возвращения Царства Польского России в случае ее согласия на мир]. "Освободительный акт всемирного исторического значения" был совершен, преимущественно в целях набора солдат, знаменитым вождем германских националистов и реакционеров.

V

   Отношения Пилсудского с немецким командованием были не слишком хороши. В декабре 1914 года Гинденбург запретил легионам пребывание в германской оккупационной зоне ("Keine Legionare auf unserem Boden"): они должны были оставаться на территории, занятой австрийцами. Однако после восстановления польского государства германское командование в лице Безелера стало усиленно ухаживать за Пилсудским, очевидно, в тех же целях получения восьмисот тысяч добровольцев. Популярность его среди поляков росла, имя Пилсудского начинала окружать легенда. Пилсудский вошел в состав образованного в Варшаве временного Государственного совета и был избран председателем военной комиссии. Он вел очень умную, тонкую, истинно патриотическую политику, требуя от немцев все больших уступок, постепенно ослабляя свою связь с австро-германским делом"
   Началась русская революция. Временное правительство провозгласило независимость Польши. По-видимому, в отношении Пилсудского к России произошел перелом. Он подумывал даже о том, чтобы на аэроплане перелететь через фронт: по-видимому, он хотел организовать новую армию из поляков, сражавшихся в рядах русских войск. План этот не был осуществлен. Но пафос борьбы в союзе с Германией с каждым днем слабел в бурной душе Пилсудского.
   Ожидания Безелера не вполне оправдались: вместо восьмисот тысяч польских добровольцев ИХ явилось 1373, из которых годными для военной службы оказалось 697. Одураченный Людендорф пришел в ярость. Каким образом старый, опытный воин мог рассчитывать, что после двух с половиной лет войны, при всеобщей повальной усталости даже в Германии, во Франции, в Англии, Польша даст ему, для сомнительных государственных выгод, сотни тысяч новых солдат, -- это остается загадкой. Германское командование приписало неуспех своего дела агитации Пилсудского, интригам его подпольных агентов. 21 июля 1917 года Пилсудский был арестован в Варшаве и отвезен сначала в Данциг, затем в Магдебург.
   Лучшей услуги немцы не могли ему оказать.

VI

   Он был освобожден из Магдебургской крепости 9 ноября 1918 года, в день германской революции. В "Die Woche" появился огромный портрет Пилсудского. Освобождать же его приехал титулованный германский офицер и многосторонний, даровитый писатель, до войны парижанин из парижан, сочинявший балеты для труппы Дягилева, одним словом, очень модный человек, которого, в довершение эффекта, считали (и называли в печати) незаконным сыном чрезвычайно высокопоставленного лица, -- в начале ноября 1918 года самого высокопоставленного лица на свете. Офицер этот был переодет в штатское платье и, по словам очевидца, за версту напоминал героя мелодрамы. По его костюму Пилсудский сразу догадался, что произошла револ