Алданов Марк Александрович
Картины Октябрьского переворота

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Величайшая клевета в мировой истории "Наказ" Скобелеву
    Перед переворотом
    Заседание 10 октября
    Дни переворота
    День переворота
    Быт Бреста
    Брест
    В Петропавловской крепости
    Революционный трибунал 1917 года.

Марк Алданов.
Картины Октябрьского переворота

Париж; 1935

   Очерки эти, разумеется, не ставят себе целью связную историю октябрьского переворота и последовавших за ним событий. Это отрывочные картины, разделенные пропусками. Вдобавок, о защищавшейся стороне я говорить почти не буду.
   Большевистская литература предмета достаточно велика. Что о ней сказать? Какая это история? Какую цель ставят себе эти историки?
   Недавно знаменитый адвокат рассказывал в моем присутствии: много лет тому назад очень нашумел у нас процесс двух людей, обвинявшихся в таинственном уголовном убийстве. Прямых улик не было, подсудимые отрицали свою вину. Защищал их один из первых адвокатов России. Блестящая речь его, разгромившая обвинительный акт, потрясла присяжных заседателей, судей и общество. Эту речь, конечно, помнят и теперь люди старшего поколения; она печаталась и перепечатывалась в разных сборниках судебного красноречия. Подсудимые были оправданы, к великой и всеобщей радости. На обратном пути с места процесса в Петербург защитник встретился в поезде с рассказывавшим -- тогда еще молодым адвокатом -- и любезно принял горячие поздравления. "Вот одно только: кто же убил X?" -- спросил рассказывавший. В ответ защитник, не колеблясь, назвал фамилии тех самых людей, которые обвинялись в преступлении: "Конечно, они убили..."
   Нам нелегко это принять -- все-таки в речи были и фиоритуры, и тремоло, и слеза; как-то нехорошо выходит. Но по существу такая позиция в адвокатуре защитима: дело адвоката -- придумать и возможно лучше сказать в защиту подсудимого все, что только можно; дело присяжных -- поверить или не поверить адвокату. Однако в историю с такой точкой зрения лучше не лезть. На то есть мемуары, их совершенно достаточно. Мы, например, и по мемуарам Троцкого будем знать, что он был великий, гениальный и кругом правый человек. Зачем же, собственно, он пишет еще и исторические труды?

Величайшая клевета в мировой истории

   "Можно без преувеличения сказать, что июнь 1917 года был месяцем величайшей клеветы в мировой истории".
   Этими словами Троцкий заканчивает одну из глав своего последнего труда "Октябрьская революция". Величайшая клевета на большевиков заключалась в утверждении, что они в 1917 году получали на свое дело деньги от немцев. Вся глава посвящена опровержению столь гадкой, нелепой, небывалой в истории клеветы. Написана она очень ловко, как многое из того, что пишет Троцкий. Эта глава -- истинное совершенство диалектики, но диалектики, рассчитанной на дурака; или, если угодно, на человека, у которого нет ни времени, ни желания вдуматься в то, что он читает.
   В СССР исторические труды Троцкого, должно быть, не допускаются. Их там читают только сановники, а для сановников писать не стоит: зачем, например, Троцкий будет уверять Сталина, что большевики добывали деньги лишь честными и благородными способами, -- старый экспроприатор и сам это знает. Автор "Октябрьской революции", конечно, работает теперь в первую очередь для иностранцев, и в этом смысле работает превосходно: где уж американцам или англичанам разобраться в его доводах! Но в некоторой мере все же он работает и на историю -- и тут расчет не вполне основателен. Историков, например, будет трудно убедить в том, что обвинения, возводившиеся в 1917 году на большевиков, были "величайшей клеветой в мировой истории".
   Есть значительная доля преувеличения в словах "деньги -- нерв войны". Не менее преувеличенной оказалась бы эта формула в применении к революции. Однако без денег никакой революции действительно не сделаешь. Нет поэтому греха в том, чтобы уделить первый очерк вопросу, ныне весьма академическому: откуда брали деньги большевики? Временное правительство было убеждено, что их снабжают деньгами немцы.
   И пыталось -- надо сказать, довольно беспомощно -- это "доказать". Доказательства в делах подобного рода появляются вообще редко, а когда появляются, то обычно очень запаздывают: лет так на пятьдесят или на сто.
   Следы, по которым пошло Временное правительство, достаточно известны: показания прапорщика Ермоленко и показания купца Бурштейна (торговые операции Ганецкого и Козловского). Троцкий искусно доказывает, что оба эти следа ничего не стоили. Впрочем, он тут лишь повторяет старые доводы других большевистских "историков", но очень ловко подбрасывает в кучу посторонний материал: разве не обвиняли в государственной измене Милюкова, Гучкова, Керенского? Разве не обвиняли в получении иностранных денег якобинцев? Ведь это совершенно одно и то же. Троцкий даже горестно спрашивает: "Почему же все-таки так скудна и однообразна самая политическая клевета?" После горестного вопроса остается, правда, не совсем понятным, отчего именно клевета на большевиков оказывается "величайшей клеветой в мировой истории". Но ведь надо принять во внимание обстановку и характер обвиняемых -- это "революционные вожди миллионов, ведшие свою партию к власти": к гнусной клевете присоединяется еще и оскорбление величества. И главное, надо принять во внимание литературный темперамент Троцкого: он без педали не играет и без превосходных степеней не пишет. "Величайшая клевета в мировой истории" -- это ведь еще "можно без преувеличения сказать..." Что было бы, если б этот человек говорил с преувеличением!
   Откуда же большевики получали деньги? Да очень просто. "Рабочие с большой готовностью делали отчисления в пользу Совета и советских партий. "Пожертвования, всякие взносы, сборы и отчисления в пользу Совета, -- докладывал на Первом съезде Советов адвокат Брамсон, трудовик, -- стали поступать на следующий же день после того, как вспыхнула наша революция"... Чем дальше, тем с большей готовностью рабочие делали отчисления в пользу большевиков... Несмотря на проводившийся Лениным спартанский режим экономии, партия не выходила из нужды. Для посылки газет на фронт приходилось делать новые и новые сборы среди рабочих. И все же большевистские газеты доходили в окопы в неизмеримо меньшем количестве, чем газеты соглашателей и либералов... В апреле городская конференция партии призвала рабочих Петрограда Собрать в три дня недостававшие 75 тысяч рублей на покупку типографии Эта сумма была покрыта с избытком" (т. 1, с. 118--119).
   Как хорошо сделано! Где же тут было бы разобраться читателям желтых американских изданий, печатавших ныне исторические статьи и платные интервью Троцкого?
   Автору этих строк доподлинно известно, что одна малочисленная политическая партия, которая агитацией почти не занималась и издавала во всей России лишь одну небольшую газету, издержала за 1917 год до 100 тысяч рублей (сумма эта составилась из пожертвований нескольких богатых членов партии и сочувствовавших ей лиц). У большевиков, как указывает Троцкий в другом месте своего труда (станет ли американский сноб вспоминать и сопоставлять?), был в 1917 году 41 орган печати, и агитацию они вели, как всем известно, тоже "величайшую в мировой истории". Богатых людей среди них не было, за исключением Красина, не любившего жертвовать свои деньги. (Горький, человек далеко не скупой, примкнул веДь к большевикам лишь позднее, после переворота, в 1918 году). Правда, у русской буржуазии до революции можно было получить деньги на что угодно, от футуристского журнала до большевистской партии. Но в 1917 году не было и уже не могло быть такого дурака капиталиста, который стал бы давать деньги большевикам. Впрочем, на пожертвования богатых людей Троцкий ссылки и не делает: все давали рабочие. Другие большевистские публицисты, более строго следуя терминологии 1917 года, говорили даже: "рабочие и солдаты". Но Троцкому, верно, стало совестно: солдаты у нас получали, помнится, два рубля жалования в месяц. Нет, все давали рабочие, одни рабочие.
   Когда во Франции "Попюлер" объявляет подписку для обеспечения дальнейшего существования газеты, подписка эта, несмотря на долгий срок, на многократные напоминания и пламенные статьи, приносит очень малые суммы. Французской социалистической газете живется нелегко (Леон Блюм сообщил с трибуны парламента, что ничего не получает за свой труд в "Попюлер"). В Англии рабочая партия, собирающая на выборах миллионы голосов, с большим трудом создала свою единственную газету. До 1913 года она никакой газеты не имела. "Дейли Геральд" был долго еженедельником, не раз оставался без денег и стал на ноги лишь после того, как финансирование газеты взял на себя в высшей степени беспартийный [Его фирма издает также журнал мод, орган английского дворянства и печатает в своей типографии консервативную газету "Морнинг пост"] миллионер Одхэмс, получивший за это и за отказ от политического руководства 51 процент паев. Между тем французские и английские рабочие, вероятно, не меньше дорожат своей печатью, чем дорожили наши, и уж наверное зарабатывают не меньше денег. Правда, они не коммунисты, а "соглашатели"; у них нет энтузиазма, у них не "горят глаза". Мы поговорим позднее и о "горящих глазах", которых в книге Троцкого много, очень много, так много, что становится противно. Но вот и британские коммунисты -- у этих и глазам надлежит гореть -- никаких денег "в широких народных массах" собрать никогда не могли и не могут: в июне 1928 года министр внутренних дел Джойнсон Хикс заявил в палате общин, что английская коммунистическая партия за два года получила "из-за границы" 61 500 фунтов стерлингов, сама же в Англии собрала 700 фунтов. Она живет поддержкой одной иностранной организации. Поистине поразительно, что жертвенный энтузиазм проявляется у большевистских рабочих лишь в России и лишь с февраля 1917 года. До того партийная казна была почти всегда пуста -- разве только судьба пошлет уж очень удачный "экс".
   Добавлю, что в апреле 1917 года Ленин, как всем известно, не встречал поддержки не только у "широких народных масс", но даже и в Центральном комитете собственной партии [Зурабов в своих воспоминаниях сообщает, что в начале революции он передал Ленину печальную телеграмму от Сталина и Каменева: ""Правда" продается плохо, большевики у петербургских рабочих успеха не имеют"]. Ссылка на трудовика Брамсона, сказавшего, что пожертвования делались Совету (в ту пору враждебному большевикам), и никакой суммы не назвавшего, весьма пригодна для американского читателя. Между тем, по словам Троцкого, 75 тысяч рублей на типографию были собраны в три дня петербургскими рабочими именно в апреле. Сумма эта составляет около миллиона (во всяком случае, несколько сот тысяч) нынешних франков -- хорошо жилось петербургским рабочим! Названа она, кстати сказать, "недостававшей" -- кто дал основной фонд, Троцкий забыл сообщить.
   Вероятно, будет ближе к истине, если мы скажем, что 75 тысяч рублей доставлялись большевикам не "в три дня", а примерно каждые три дня. Вполне допускаю, что деньги доставлялись и таким способом: городская конференция (там могли быть и люди с устарелыми предрассудками) призывает спешно собрать 75 тысяч -- 75 тысяч добрыми людьми городской конференции немедленно и доставляются. Была некоторая доля наивности в предположении следователей Временного правительства, будто немецкие деньги должны непременно привозиться из-за границы -- чуть только не в виде шкатулок с двойным дном и золотыми марками. Не шкатулки с золотыми марками, но портфели с бумажными рублями были у германских агентов и в Петербурге, и можно с большой вероятностью предположить, что при приеме пожертвований происхождение денег промерялось не так уж строго. Возмущенное отрицание Троцкого звучит весьма забавно.
   Тут, конечно, "бездоказательное утверждение". Знаю, в газетных статьях в подобных случаях пишут: "Это, мягко выражаясь, инсинуация!" Но здесь дело идет не об отдельном человеке. Если я скажу, что японский генеральный штаб имеет своих тайных разведчиков в Приморье или что Сталин установил некоторую слежку за троцкистами, то это будет тоже "мягко выражаясь, инсинуация": никаких "доказательств" у меня нет. Однако мы с известным правом усомнимся в умственных способностях или в добросовестности людей, которые будут гневно отрицать подобное утверждение. Время политической полемики по вопросу об источниках большевистских средств в 1917 году давно прошло. Историк же, я полагаю, будет считаться со следующими положениями: большевики в 1917 году тратили огромные суммы; денег этих им русские рабочие давать никак не могли; не мог давать им средства и никто другой в России; могли дать эти деньги лишь "германские империалисты"; германские же империалисты были бы совершенными дураками, если б не давали большевикам денег, ибо большевики, стремясь к собственным целям и не будучи немецкими агентами, оказывали Германии огромную, неоценимую услугу. В Берлине могли и должны были вспомнить стихи Мольера:
   
   Il ne faut douter fera ce qu'il peut
   Et suil a de l'argent, qu'il pourra ce qu'il veut.
   
   [А коли деньги есть,
   Желание -- закон (фр.)
   (Мольер. Шалый, или Все невпопад. Акт II. Пер. Е. Полонской.)]
   
   Появятся ли со временем настоящие документальные доказательства? Знаю, что в своё время в эмиграции делались попытки получить подобные доказательства у германских социал-демократов, в частности у Эдуарда Бернштейна, который особенно ненавидел большевиков. Бернштейн уклонился от ответа. Знаю также, что один историк-эмигрант обратился за тем же, через уполномоченное лицо, к генералу Людендорфу. Людендорф будто бы кратко ответил: "Да, мы им деньги давали, и много давали..." Однако ждать сколько-нибудь точных разоблачений от сколько- нибудь серьезных германских политических деятелей, независимо от их взглядов, не приходится (особенно с той поры, как стало окончательно выясняться, что "последняя" война была лишь предпоследней): разоблачишь одних, не будут сотрудничать другие. Гроссбухи Вильгельмштрассе могли бы оказаться ценным документом по истории Октябрьской революции, но до них история доберется не скоро. К тому же и записи гроссбухов, вероятно, имеют характер односторонних документов -- расписки в подобных случаях не выдаются. Больше надежды можно возлагать на потребность человеческой природы в хвастовстве, хотя бы и посмертном: те самые немецкие агенты, которые работали в 1917 году в России, верно, написали или напишут свои воспоминания. Наши правнуки прочтут их в "Германской старине". Во всяком случае, на век Троцкого обмана хватит; а через сто лет историк, быть может, скажет: "Большевики-то у немцев деньги получили, но идеалист Троцкий этого совершенно не знал". Это будет, конечно, не самый умный из историков.
   Думаю, если бы Ленин дожил до периода мемуаров или исторических трудов, он оказался бы смелее и откровеннее Троцкого. Немецких денег он, так же как и Троцкий, в свой карман не клал, но в отличие от Троцкого Ленин чужим мнением интересовался мало и в американской печати не работал (как не работал до революции в "Киевской мысли" и в "Днях"). Не стеснялся он дела Таратуты, не стеснялся фальшивых ассигнаций, не стеснялся тифлисского мокрого дела -- незачем ему было столь стыдливо относиться и к немецким деньгам, весьма удачно им использованным в интересах большевистской партии.

"Наказ" Скобелеву

   Захват власти большевиками в октябре 1917 года оказался полной неожиданностью для союзников. Первые сведения о перевороте были разноречивы -- правда в них тесно перемешалась с выдумкой. В Лондоне была получена из Петербурга телеграмма с сообщением, что ввиду восстания максималистов [Так тогда чаще называли большевиков] глава Временного правительства Керенский объединился с генералом Корниловым и гетманом Калединым и что они обратились к русскому народу с общим воззванием. Эту телеграмму (включая и "гетмана") напечатала газета "Тан" (номер 20585). На следующий день то же повторило агентство Рейтера. Менее солидные газеты и агентства, естественно, отнюдь не отставали. Сообщалось об образовании кабинета Родзянко в Москве и кабинета Черного в Петрограде; сообщалось, что в Сибири снова вступил на престол император Николай II; сообщалось, что Керенский с 200-тысячной армией подошел к Петрограду [По сведениям "Пти Паризьен", во главе другой армии двинулся на Петроград В М. Чернов]; сообщалось, что в Зимнем дворце Временное правительство потерпело поражение, зато в Летнем дворце одержало полную победу. По- видимому, не слишком блестящи были и первые сообщения посольств. По крайней мере, в "Тан" (No 20588) говорится, что британское правительство получило от своего посла из России, через Гаппаранду, краткую телеграмму следующего содержания: "Все благополучно!" Вероятно, сэр Джордж Бьюкэнен хотел успокоить министра и сослуживцев относительно собственной участи. Однако этот отклик английского посла на Октябрьскую революцию звучит как довольно зловещий анекдот [Особенно если принять во внимание, что, по мнению германской печати (и не только ее одной), Бьюкэнен был чуть ли не главным вождем и руководителем всей русской революции: все сделал он, члены Временного правительства были только марионетками в его руках... Состряпали даже фильм, в котором в февральские дни английский посол в Петербурге по телефону отдает секретные предписания почтительно слушающим его рурским деятелям восстания].
   Скоро начали поступать и сравнительно точные сведения. Стало известно, что большевики захватили власть и обратились к немцам с предложением мира. Репортеры бросились к государственным людям. Лорд Роберт Сесиль заявил, что подобные действия большевиков представляются ему явным нарушением соглашения союзников от 5 сентября 1914 года. Это было совершенно справедливо, и поистине нельзя не удивляться меткости суждения лорда Сесиля. Во Франции газеты и агентства старались успокоить общественное мнение. Было сообщено, что хотя большевики одержали верх, но "ожидается сильнейшая реакция меньшевиков".
   Она ожидается и по сей день.
   
   
   Разоблачение "развесистой клюквы" так же банально, как и сама эта мифическая клюква. Можно было бы подобрать великолепный клюквенный букет из суждений наших авторов о Западной Европе. Одним из лучших украшений этого букета был бы тот "наказ" Скобелеву, о котором идет речь в настоящем очерке.
   В 1917 году в Париже должна была состояться первая общая конференция союзников. Приглашены были и приняли приглашение все участники противогерманской коалиции, не исключая Либерии и Сиама. По разным причинам конференция все откладывалась. Окончательно она была назначена на ноябрь. Россию должны были представлять три делегата. Первым из них был министр иностранных дел М. И. Терещенко. Его кандидатура, разумеется, споров не вызвала. Вторым делегатом Временное правительство назначило генерала Алексеева. После некоторого колебания он отказался и был заменен генералом Головиным. Избрание третьего делегата предоставлялось революционной демократии (это тогда был почти официальный термин), т. е. Центральному Исполнительному Комитету. Он избрал своего представителя не сразу. Газеты того времени называли разные имена: говорили о Церетели, о Плеханове. ЦИК остановился на Скобелеве.
   Всякому, кто хоть немного знал этого политического деятеля, впоследствии перешедшего к большевикам, известно, что он был далеко не орел. Почему выбор революционной демократии остановился именно на нем, не берусь сказать. Он часто выступал на митингах и говорил долго, час, два часа, три часа, не вкладывая в свою речь решительно ничего. Правда, "язык дан человеку для того, чтобы скрывать мысли", -- но Скобелеву скрывать было нечего. Для обструкции в американской палате представителей это был бы незаменимый человек. Как и многие люди нашего времени, он искренне верил в то, что пролетариат спасет человечество. Бертран Рассел, один из самых замечательных мыслителей наших дней, говорит, что если какой-нибудь человек объявит себя королем Георгом V, то его посадят в дом умалишенных; но если он приписывает совершенно необыкновенные, фантастические и чудесные свойства своему классу, нации или расе, то это и удивления ни у кого не вызывает. Скобелев, впрочем, к пролетариату по рождению не принадлежал; кажется, он вышел из богатой буржуазии. Он говорил по-французски. Других достоинств за ним не значилось. Но, по-видимому, И. Г. Церетели ехать в Париж не желал; Плеханов же был болен, раздражен и находился в систематической оппозиции Совету [Имя Плеханова, впрочем, только промелькнуло в газетах. Говорить серьезно об его кандидатуре не приходилось]. Для верности выработали "наказ", которым Скобелев должен был руководиться на конференции. Кто именно этот "наказ" писал, тоже в точности не знаю. Из воспоминаний Суханова можно сделать вывод, что составляла "наказ" целая комиссия [Газета "Речь" в номере от 6 октября 1917 года тоже сообщала, что для выработки инструкции представителю революционной демократии была образована в Смольном комиссия из 8 лиц]. Закончив работу, она опубликовала свое произведение, вызвавшее сенсацию не в одной России.
   "Наказ" был немедленно передан по телеграфу за границу. Несмотря на его длину, документ полностью напечатала газета "Таймс". Хотел тотчас поместить "наказ" и "Тан". Но из всего шедевра появился в номере от 24 октября только заголовок "События в России": дальше следовала огромная белая полоса -- случай если не небывалый, то во всяком случае чрезвычайно редкий в истории французской правительственной газеты. В последовавшие дни, очевидно, шли переговоры между редакцией и военной цензурой. Через четыре дня в номере от 28 октября "наказ" все- таки в "Тан" появился. В редакционной статье Россия -- тоже, кажется, впервые в истории -- была мрачно названа "Советландией", а сам "наказ" кратко определен как "celucubrations des maximalistes" [Напротив, германская и австрийская печать от "наказа" в восторге: наконец-то из Петербурга послышались золотые слова. Это было, разумеется, некоторой бестактностью в отношении Смольного института. Германские газеты из приличия делали оговорки: есть в "наказе" и неприемлемые пункты. В Вене и оговорок, кажется, почти не делали].
   По совести, его и трудно было определить иначе. Такую же оценку он одновременно встретил и в России. Плеханов назвал содержание "наказа" "программой-минимум немецкого империализма". Наказ состоял из пятнадцати пунктов. Некоторые из них были бесспорны. Но большая часть документа заключала в себе трогательную заботу об интересах Германии. В то время как Россия на основании "наказа" должна была предоставить "самоопределение", кроме Польши, также Литве и Прибалтийскому краю, на Германию сходных обязательств не возлагалось. Напротив, отдельный, девятый, параграф требовал возвращения Германии всех ее колоний. Бельгии, Сербии и Черногории уплачивалось вознаграждение за разрушения, произведенные немцами и их союзниками; однако уплачивалось оно, Боже избави, не Германией, а "из международного фонда". Кроме того, объявлялось, что расходы по содержанию пленных должны быть возмещены. Так как к тому времени немцами было взято гораздо больше пленных, чем союзниками, то это означало, собственно, немалую контрибуцию в пользу Германии. Но помимо этих пунктов "наказа", была в нем и совершенная политическая клюква. Так, одиннадцатый пункт самым серьезным образом требовал "нейтрализации Суэцкого и Панамского каналов". П. Н. Милюков ядовито запросил в "Речи" революционную демократию, какие именно санкции она применит к Англии и к Соединенным Штатам, если Ллойд Джордж и Вильсон на нейтрализацию каналов не согласятся. Если не ошибаюсь, о Суэцком и в особенности о Панамском канале никто в мире вообще в ту пору не говорил и не думал. Уделение им места в "наказе" Скобелеву должно было, очевидно, означать необыкновенную глубину и широту кругозора людей Смольного института. В действительности при том положении, в котором находилась тогда Россия, забота о Панамском канале придавала "наказу" вполне юмористический характер.
   С чисто художественной точки зрения (только с такой точки зрения) можно пожалеть, что Скобелев не отправился с "наказом" в Париж (помешал октябрьский переворот): как раз перед открытием Парижской конференции министерство Пенлева пало, к власти пришел Клемансо. Было бы интересно посмотреть на него во время изложения "наказа" и послушать его ответ Скобелеву.
   Дело не прошло гладко и в Петербурге. Вопрос был перенесен в предпарламент.
   
   
   Предпарламент, или Временный совет Российской республики, был, как известно, порождением Демократического совещания, собравшегося в сентябре в зале Александрийского театра. В это Демократическое совещание входили представители Совета рабочих и солдатских депутатов (230), Совета крестьянских депутатов (230), городов (300), земств (200), почтово-телеграфных служащих (201), армейских организаций (83), кооператоров (158), казаков (35) и т. д. Были представители от увечных воинов, от продовольственных организаций, от разных национальностей России, от мусульманского совета, от украинской Рады, от учителей, от фельдшеров, от каких-то уж совершенно нам теперь непонятных "курий", как "армейские крестьянские секции", "демократическое духовенство", "экономические группы", "революционные техники". Впоследствии, в пору гражданской войны, когда у нас большевики сражались с украинцами, матросы с финнами, поляки с ударниками, чехословаки с красногвардейцами, было весьма нелегко определить, по какому логическому принципу делятся стороны в "классовой борьбе". Так и в сентябре 1917 года, когда очень трудно было понять, по какому логическому принципу подбираются члены Демократического совещания. Вдобавок едва ли не каждый гражданин России входил или мог входить во множество "курий" по национальному, общественному, профессиональному, политическому и другим признакам. Рязанов в ту пору подсчитал, что Демократическое совещание, собственно, представляет 5--6 миллиардов населения. Разумеется, число "курий" можно было произвольно с одинаковым правом увеличить или уменьшить в пять, десять, двадцать раз.
   В Демократическое совещание мог при некоторой изобретательности и настойчивости попасть всякий желающий, а желали попасть почти все. Стремление помочь правительству было столь же распространено, сколь искренне. Нет беды в том, что за ним скрывалось у огромного большинства кандидатов полусознательное намерение выйти, наконец-то выйти на арену. Россия играла в еще малоизвестную ей игру с Марсельезой, с фракциями, комиссиями, подкомиссиями, с формулами перехода, выражением революционного доверия, с выражением революционного недоверия. Имена участников печатались в газетах; при связях и большой удаче можно было даже удостоиться фотографии. "Член Демократического совещания" -- это теперь почти то же самое, что анекдотический "старший сын архитектора" на визитной карточке. Тогда это звучало по-иному. Люди чувствовали потребность делать что-то важное и общественное. Выдумать для себя "курию" было нетрудно, надо было только подать вовремя заявление. Фельдшеры успели -- и попали; врачи не успели -- и не попали. "Плафоном" же, как говорят во Франции финансисты, могла быть вместимость Александрийского театра [*]. Делегатов оказалось 1775! При продолжении записи "курий" пришлось бы перенести сессию на Марсово поле.
   
   [*] -- В Александринском театре Демократическое совещание и открылось 14 сентября. Декорация на сцене, где заседали все светочи Смольного института, изображала средневековый замок, обильно разукрашенный бархатом и тропическими растениями! Возможно, что эта на редкость нелепая обстановка была следствием тайного и своеобразного саботажа со стороны служащих театра: они были очень раздражены, ибо комитет по созыву Демократического совещания обратился к Управлению государственными театрами с просьбой о выселении в неделю всех служащих. Почему-то комитет опасался взрыва Александринского театра Выплыл ли неожиданно в памяти одного из организаторов дела английский "пороховой заговор" 17-го века, или получены были подметные письма, но подвалы здания несколько раз подвергались самому тщательному осмотру. (См. петербургские газеты от 14 сентября).
   
   Знаю, что упрек в болтовне, связанный с 1917 годом, банален. Что же делать, он справедлив. Теперь, через много лет, оказавшись в эмиграции -- как писал князь Курбский, "в странстве будучи и долгим расстоянием отлученный и туне отогнанный от оной земли любимого отечества моего, между человеки тяжкими и зело негостелюбными", -- каждый из нас может оглянуться на прошлое беспристрастно и не отказываясь от основных своих чувств. "Работу" Демократического совещания его участник, видный социалист-революционер, определил одним весьма неудобным для печати словом. Мы так далеко не пойдем. С первых же дней стало, однако, выясняться, что Совещание неработоспособно и не нужно. Было решено создать Временный совет республики. Это было гораздо более серьезное учреждение.

Перед переворотом

   Генерал Гофман, самый "персональный" (во французском значении слова) из всех германских генералов, как-то сказал, что перестал верить в гениальность Ганнибала и Цезаря в тот день, когда узнал, что старик Гинденбург -- военный гений и что именно благодаря Гинденбургу было выиграно Танненбергское сражение. Приблизительно в том же смысле скажу, что я перестал верить в сцену присяги в Же-де-Пом в ночь 4 августа и в величие Конвента в тот день, когда увидел Демократическое совещание (которого я, впрочем, с Конвентом отнюдь не сравниваю). Совещание это было торжеством полуинтеллигенции, составлявшей в нем численно не менее девяти десятых.
   В предпарламент, или Временный совет Российской республики, вошло раза в четыре меньше людей. Соответственно с этим, вследствие естественного подбора, качественный состав Временного совета был гораздо выше. "Кадетская фракция, кажется, собрала весь цвет парламентариев всех четырех Гос. дум, -- говорил Суханов. Биржевики с Ильинки и синдикатчики с Литейного послали свои лучшие силы. Цензовая [Терминология 1917 -- 1918 гг. проводилась с суровой непреклонностью, хотя порою влекла за собой курьезы. Так, на одном совещании, тоже перешедшем в историю, "цензовую" Россию представлял ученый, никогда делами не занимавшийся и никакого состояния не имевший, тогда как представителями России социалистиче