Алексеев Николай Николаевич
Заморский выходец

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Исторический роман в трех частях.

Н. Н. Алексеев-Кунгурцев

Заморский выходец

Исторический роман в трех частях

Часть первая

I. Под ропот волн

   Июнь месяц 1582 года. Жарко, только легкий ветерок с моря слегка смягчает жару. На темно-синем небе ни облака, и солнце, жаркое южное солнце, заставляет сверкать серебром глубокие воды Адриатики, огнем гореть купол святыни, красы и гордости Венеции -- собора Св. Марка. Зной загнал венецианцев в их палаццо и лачуги, на каналах и лагунах не видно гондол, и зеленоватые воды не плещут, не бьются о мраморные ступени дворцов. Но море шумит. Волна за волной набегает на берег, взбивается, падает и, ропща, скатывается обратно. Это не просто море шумит -- это говорит оно: так кажется тому молодому человеку, который вот уже с добрый час лежит на берегу, прислушиваясь к звукам волн. Он широкоплеч и, по-видимому, высок ростом. Ветер слегка шевелит его сильно отросшие золотистые волосы. Такого же цвета борода едва начинает расти. Лицо густо загорело, но в таких местах, которых не коснулся загар, кожа бела, как у северянина. Не югом веет от него. О северном происхождении говорят его слегка выдавшиеся скулы, глубокие голубые глаза. Юноша красив, но красота его своеобразна -- она должна кидаться в глаза, когда он находится в кругу стройных, тонких черноволосых и смуглолицых венецианцев.
   Молодой человек подпер рукой голову и задумчиво смотрит на море. Ему давно знаком язык моря, язык волн. Еще мальчиком выучился он понимать его. В детстве оно рассказывало ему чудные сказки о чудовищах, которые копошатся на тинистом дне, о волшебном дворце морского владыки, о подводных садах, полных разных чудес, о полях, по которым проносятся стада золотистых рыб, испуганных смехом и играми зеленокудрых и белых, как мрамор, дочерей морского царя... Теперь оно говорит об ином. Плещут, бьются, скатываются в море волны с мелодичным, печальным ропотом, и слышится юноше в этих звуках чья-то далекая скорбная песня, такая же мощная, необъятная и в скорби своей, как это зелено-синее море, и находит эта песня отзвук в его сердце, и хочется ему также запеть о своей тоске непонятной, о своей боли сердечной, неведомо откуда взявшейся; набежит посильней порыв ветра, загудит, зарокочет море -- и новое ему чудится: кажется, что он слышит шум далекого леса, что это ели и сосны, колыхаясь своими вершинами, зовут его к себе, грозят и стонут, видя, что он не повинуется их призыву... А на сердце все тоскливей становится...
   Тяжелая рука легла на плечо юноши. Он вздрогнул и обернулся. На него смотрели лукавые глаза его приятеля Беппо.
   -- Что это ты уединился, Марко? -- заговорил Беппо, стройный черноволосый венецианец с веселыми черными глазами. -- А я думал тебя встретить у Джованни. Прихожу -- говорят, и не был... Кстати, тебе поклон от Бригитты, -- продолжал приятель Марка, располагаясь рядом с ним.
   -- Я прямо из дома направился сюда. Здесь так хорошо! Как море поет! -- ответил Марко, не глядя на приятеля и пропустив мимо ушей, случайно или намеренно, замечание о поклоне Бригитты.
   Беппо поглядел на море.
   -- Да, шумит, -- заметил он равнодушно. -- Скучно, Марко!
   Он зевнул и потянулся.
   -- А скажи, что ты думаешь о Бригитте? -- внезапно вымолвил он.
   Легкая краска появилась на лице Марка.
   -- Она -- хорошая девушка, -- пробормотал он.
   -- Хорошая, только хорошая! Да разве можно так говорить о Бригитте? Она -- первая красавица среди здешних девушек, она... Да что говорить! Разве тебя расшевелишь? У тебя, должно быть, в жилах не кровь, а вода! -- вскричал Беппо с таким жаром, что его приятель невольно улыбнулся.
   -- Ну, уж и вода!
   -- Не вода, я ошибся, а снег, лед... У! Северный медведь!
   -- Ты, кажется, злишься, Беппо?
   -- Да как же не злиться? Красивейшая девушка вздыхает по нем, дарит его улыбками...
   -- Ты порешь чушь! -- воскликнул Марко и опять покраснел.
   -- Еще бы не чушь! Ты -- известный простофиля, а другие видят... Она тоскует по нем, а этот белый увалень, вместо того, чтобы ни на шаг не отойти от красотки, сидит себе на берегу и глупо смотрит в воду. Ты знаешь, за ней ухаживал толстый богач-трактирщик Джузеппе?
   -- Ну?
   -- Ну, он вчера посватался за нее, и она ему отказала. Теперь он клянет тебя на чем свет стоит!
   -- Меня? За что?
   -- Да пойми ты, глупая голова, что Джузеппе было отказано потому, что красавица предпочла твои глаза цвета морской воды тем золотым кружкам, которыми набит у него не один сундук.
   Марко пожал плечами.
   -- Что ж! Тем лучше, что она не вышла за Джузеппе, не польстилась на деньги. Ты, может быть, иначе думаешь?
   -- Я?!. С чего ты взял?
   -- Да уж очень ты напал на меня! Знаешь ли, мне кажется, что будто ты сам немножко задет за сердце Бригиттой?
   Беппо покраснел в свою очередь.
   -- Ну, да, да! Что ж скрывать! Конечно, она мне нравится, -- забормотал он. -- Разве она может не понравиться кому-нибудь? Если б не ты, может быть, я и посватался бы, а теперь -- плоха надежда! Э-эх! -- тяжело вздохнул он, потом добавил -- А хоть ты и отбил у меня Бригитту, все же ты славный малый, Марко!
   -- Спасибо, -- ответил последний и поднялся.
   Встал и Беппо; венецианец едва хватал до плеча своему приятелю.
   -- Надо идти... Я думаю, дядя Карлос уже меня поджидает, -- сказал Марко.
   -- А я думал с тобой поговорить еще. Ну, да делать нечего. Вечером зайдешь к Джованни?
   -- Да, хочу побывать. До свидания, Беппо.
   Легкая гондола покачивалась невдалеке на прибрежном прибое. Марко вспрыгнул в нее. Морская вода запенилась под сильными ударами весел. Через несколько минут гондола уже свернула в лагуну и плавно неслась по ее зеленоватой воде.
   Машинально, привычным движением опуская и поднимая весла, юноша думал о своем разговоре с Беппо. Образ Бригитты мелькал перед ним. Стройная черноокая девушка, со смугловатой кожей, с ярким румянцем на пухлых щеках, она была красива, как ни одна из ее подруг. Когда она улыбалась, в ее глазах искрились огоньки. Нравилась молодым людям эта улыбка, и они наперебой старались заставить улыбаться красавицу, но она чаще вместо этого хмуро сдвигала свои тонкие брови. Только одному она всегда улыбалась -- ему, Марку. Да, Беппо, не солгал -- сам Марко давно уже заметил все то, о чем тот ему говорил. Отчего же у Марко от этих улыбок не бьется сильнее сердце? Или в самом деле в его жилах не кровь, а вода? Отчего же иногда от иных дум так клокочет кровь, так трепещет сердце? Значит может же он волноваться, страдать... Страдать? Он давно страдает и не знает сам, откуда это страданье берется.
   Почему всегда тоска гложет его сердце? Почему его тянет куда-то от этого прекрасного города? Ведь он вырос здесь, ведь здесь знаком ему каждый изгиб лагуны, здесь живет его добрый дядя Карлос. А между тем ему хочется бежать отсюда, он чувствует себя как орел в клетке. Расправить бы крылья! Но почему, почему?
   Быстро скользила гондола, тихо всплескивала вода под ударами весел, но не находил в этом плеске ответа на свои думы молодой Марко.

II. Старец и юноша

   Небольшая сводчатая комната. В широкое и высокое окно врываются целые потоки света. На длинном дубовом столе уголка нет свободного, до того он завален всякой всячиной. Толстые книги в кожаных переплетах, со стальными застежками, свитки пергамента, листки бумаги, испещренные рядами цифр, чертежи и географические карты, подзорная труба, реторты и сосуды странной формы -- все это перемешалось в хаотическом беспорядке. Седая сильно облыселая старческая голова низко склонилась над столом. Морщинистая рука что-то быстро чертит на бумаге.
   Скрипнула дверь.
   -- Ты, Марко? -- спросил старик и поднял голову.
   Свет упал на его лицо. Глубокие морщины тянулись по нему; седая борода спускалась на грудь; ясные глаза кротко смотрели из-под нависших бровей. Это было прекрасное лицо, полное величавого спокойствия старости.
   -- Я, дядя Карлос, -- ответил звучный молодой голос. -- Прости, я запоздал -- уже давно наступила обеденная пора. Я сейчас принесу плодов и вина...
   -- Напрасно ты просишь прощения -- ты ни в чем не провинился. А за обедом ходить не трудись: добрая Бригитта уже принесла все необходимое.
   -- Как! Бригитта была здесь?
   -- Да, она навестила меня, старого отшельника. Я уже пообедал, подкрепись и ты. Вон вино и плоды. Впрочем, тебе, быть может, надоела такая пища? Тогда...
   -- Нет, нет! -- с живостью возразил молодой человек. -- Я с удовольствием ем наш неприхотливый обед. Кроме того, с тех пор, как я последовал твоему примеру и перестал есть мясо, и питаюсь одними плодами, я чувствую себя бодрее и свежее.
   -- Да, эта пища не отягчает желудка, а легкое вино придает бодрость. Мне кажется, что только благодаря такой пище я дожил до моих лет. Обедай же, а я тем временем закончу свою работу.
   Старческая голова снова низко наклонилась к столу, рука опять забегала по бумаге. Марко принялся за обед.
   Обедал он вяло. Он медленно съел несколько плодов, выпил кружку вина с ломтем белого хлеба, налил еще, отхлебнул глоток и задумался. В своей задумчивости он не замечал, что старец Карлос часто отрывает свои глаза от бумаги и останавливает на нем взгляд, полный грусти.
   Вот старик отбросил перо и откинулся на спинку обитого кожей кресла.
   -- Покончил ли с обедом, Марк? -- спросил он.
   Если б в это время в комнате находился кто-нибудь из венецианцев -- приятелей Марка, то, наверно, подивился бы тому языку, на котором были произнесены эти слова. Язык этот не имел ничего общего с итальянским, этот язык был русский.
   Молодой человек встрепенулся.
   -- Да, я отобедал, -- по-русски же ответил он, залпом осушив кружку вина.
   -- Подойди сюда и посмотри на мою работу.
   Марк повиновался.
   -- Гороскоп! -- с удивлением вскричал он, взглянув на бумагу, лежавшую перед дядей Карлосом.
   -- Да, гороскоп. Твой гороскоп... Пододвинь скамью и садись: мне надо с тобой поговорить.
   Когда молодой человек сел, Карлос некоторое время молча смотрел на него. Казалось, он хотел проникнуть взглядом в самую душу юноши. Марк невольно смущался под его пытливым взглядом.
   -- Марк, дитя мое, -- тихо заговорил старик. -- Твой дух не спокоен, ты страждешь... Скоро исполнится девяносто лет, как я живу на свете. Я многое повидал, многому научился, я привык читать в душе тех людей, которые мне дороги... Марк! Скажи мне, о чем ты страдаешь?
   Слава Карлоса глубоко взволновали молодого человека. Тоска, которая не покидала его, теперь, казалось, удвоилась, слезы подступали к глазам.
   -- Дядя! Нет! Отец! Учитель! -- заговорил он прерывистым голосом, опустившись на колени перед старцем и покрывая поцелуями епх морщинистую руку. -- Отец! Я стражду, ты прав, прав, как всегда! Непонятная тоска гложет мое сердце. Я задыхаюсь здесь, мой отец, мой учитель! Меня тянет на простор, куда-нибудь далеко-далеко. Я часто грежу наяву. Мне слышится, что кто-то зовет меня так жалобно, что мое сердце замирает от горя. Едва я задремлю -- меня посещают дивные сны. То я вижу себя в глубине дремучего леса. Зима... Снег густым слоем покрывает землю, целые сугробы нанесло у подножья деревьев. Лунная ночь. Месяц светит так ярко, как мне никогда не случалось видеть здесь. На ветвях колючих деревьев лежит белый налет, искрящийся под лучом месяца. Тихо -- так тихо, что кровь стынет в жилах от непостижимого ужаса. И вдруг словно стон проносится по лесу. Смолкает, и снова, снова, уже не один, десятки, сотни... Лес говорит! От каждого дерева исходит вопль: "Наш! Наш!" Колючие оледенелые ветви обвивают меня... Я вскрикиваю от ужаса и просыпаюсь, покрытый холодным потом... Иногда я вижу большой город. Блещет на солнце многое множество церковных куполов. Узкие улицы полны народом. Гудят колокола. Я в толпе. У меня легко и радостно на сердце. Мне кажется, что я в своей семье, что вокруг меня мои братья. Толпа влечет меня, и я иду. Куда -- не знаю сам, кажется, в родимый дом. Родным веет на меня от всего: от домов, покрытых черепичными или тесовыми крышами, от церквей, разливающих по городу могучие звуки, от садов... Кажется, что ветки деревьев, покрытые свежею светло-зеленою листвою, приветливо кивают мне... Иногда, отец-учитель, мне в дреме кажется, что к моему изголовью слетают две девы, прекрасные как ангелы. Они не похожи на здешних. У них золотистые косы, их кожа белизной напоминает снег... Они целуют меня, называют милым, своим. Я, кажется, и теперь слышу их серебристые голоса, говорящие: "Милый! спеши в край родной!" Горячие поцелуи их жгут меня, кровь кипит у меня в жилах... Отец! Учитель! ты мудр! Объясни же, что это такое! Я стражду, стражду! Ах, отец, отец!
   Марк припал лицом к коленям старца. Голос его прервался от рыданий.
   Карлос гладил рукою белокурые волосы юноши. Бледные губы его тихо шевелились.
   -- Судьба! Судьба! -- шептал он, покачивая седою головой, и потом добавил: -- Успокойся, дитя мое! Сейчас ты поймешь, что значит твоя тоска. Судьба зовет тебя! Успокойся-- нам еще о многом нужно говорить. Встань и сядь!
   Последние слова Карлос произнес повелительным тоном. Марк опустился на скамью и взглянул на старика. Лицо Карлоса было серьезно, почти строго.

III. Кое-что о прошлом и будущем

   -- Ты уже знаешь, Марк, -- начал старик, -- что родина твоя не здесь, а далеко на севере, что тот язык, на котором мы говорим теперь, есть русский; знаешь ты также, что судьба случайно забросила тебя сюда еще в то время, когда ты был пятилетним ребенком, но каким образом пришлось тебе очутиться здесь, кто твои родные, где они живут -- обо всем этом я еще не говорил с тобой: я ждал, "когда исполнится полнота времени". Теперь пора пришла...
   -- Кое-что у меня сохранилось в памяти, -- задумчиво проговорил Марк. -- Я смутно припоминаю бледное исхудалое лицо, обросшее густою золотистою бородою; впалые глаза, обведенные темными кругами, с тоской устремленные на меня; руку, с до того белою кожею, что сквозь нее синеют жилки, прикасающуюся к моему лбу; тихий шепот...
   -- Это -- твой умирающий отец.
   -- Я помню также, что я называл его тятей... Как сквозь сон, еще мне припоминаются толпы размахивающих оружием людей, языки пламени, треск горящего дерева, вопли, стоны...
   -- Ты запомнил, насколько может запомнить ребенок. Когда ты выслушаешь меня, быть может, новые воспоминания воскреснут в -- твоей памяти. Однажды, -- это было пятнадцать лет тому назад, -- в такой же ясный летний день, как теперь, в нашем городе царило необыкновенное оживление: прибыла галера, одержавшая победу над турецким разбойничьим судном. Говорили, что победа стоила венецианцам дорого, что разбойники дрались с дикой храбростью -- тем более чести было нашим отважным морякам. В храме Св. Марка был пропет Те Deum [Тебе бога хвалим]. Было привезено множество добычи и само турецкое судно с залитой кровью палубой, иссеченное, но еще годное для плавания. Говорили, что было освобождено более сотни христиан, томившихся в мусульманской неволе -- они были гребцами у турок. Знаешь ли, что значит быть гребцом на турецкой галере? Более жестокой пытки нельзя придумать! Прикованный к скамье так коротко, что едва может приподняться, несчастный томится под палубой без света и воздуха, без устали поднимая и опуская тяжелое весло. Удивительно ли, что, как говорили, эти несчастные, когда вырвались на Божий свет, почти обезумели от радости? Радость заразительна, и венецианцы сами радовались не меньше освобожденных, братались с ними, пировали. Я вел тогда такую же затворническую полумонашескую жизнь, как теперь, и, если бы не мой старый слуга Жуан -- он умер лет девять назад...
   -- Я хорошо помню Жуана, -- прервал Карлоса Марк. -- Высокий старик с седыми усами... Каких только игрушек он мне ни делывал!
   -- Да, он тебя любил. Так вот, если бы не Жуан, сообщивший мне все то, что я тебе сейчас рассказал, я, пожалуй, и до сих пор не узнал бы о причине шума в нашем городе, и тебе, вероятно, не пришлось бы делить со мной мое одиночество. Рассказав мне о городской новости, Жуан добавил:
   -- "Только одному из освобожденных не приходится веселиться и радоваться".
   -- Почему же? -- спросил я его.
   -- "Даже не одному, а двум, потому что с ним находится маленький мальчуган".
   -- Да объясни ты мне только, в чем дело!
   -- "Чем объяснять, я лучше сведу тебя, господин мой, к тем несчастным. Они тут недалеко. Я знаю, ты -- добрый господин и сжалишься над ними".
   Я отговаривался, но он так пристал ко мне, что я наконец согласился. Жуан сказал правду -- нам, действительно, пришлось не особенно далеко отойти от дома.
   Никогда я не забуду того зрелища, Марк, которое я увидел! Представь себе ясное синее небо; яркое солнце обливает лучами палаццо, богаче, прекраснее которого трудно придумать, смотрится в тихо плещущиеся воды лагуны. Стройные колонны из мрамора и цветных камней возносятся ввысь и ласкают взор своей легкостью и красотой, теплый воздух нежит тело... Благодать! И представь себе теперь, как больно должно сжаться твое сердце, когда ты увидишь, что есть человек, для которого эта благодать является мукой, пыткой. Солнечные лучи, которые обдают тебя теплом, для него источник страданья -- они жгут его изнуренное тело; веселый плеск воды заставляет его сильнее чувствовать жажду; какая пытка видеть воду и не иметь возможности освежить каплей воды свои запекшиеся губы! До красоты ли ему палаццо, если страдалец лежит у его входа на мраморной плите, до того нагретой солнцем, что камень жжет.
   -- "Вот видишь, господин... Правда, несчастный! Те там пируют, а его больного бросили на солнцепеке"... -- проговорил Жуан.
   -- Как ты думаешь, сможем ли мы с тобой вдвоем донести его до нашего дома? -- спросил я Жуана.
   -- "Конечно, сможем! А нет -- так я живо достану помощника".
   Несмотря на уверенность моего доброго слуги, когда мы попробовали приподнять больного, нам, старикам, сделать это оказалось не под силу. Пришлось искать помощников. Как мы переносили раненого, об этом не буду говорить, скажу только, что скоро он лежал уже на мягком ложе в этой самой комнате, рана его была омыта и перевязана, жажда утолена, и он заснул крепким сном. Мальчик был вымыт, одет, накормлен и напоен.
   Этот раненый был твой отец, мальчик -- ты. Твой отец болел долго, рана была глубока и опасна, но благодаря хорошему уходу она начала мало-помалу заживать и силы возвратились к больному; рана еще не вполне затянулась, а он уже мог вставать и ходить -- правда, слабыми, неверными шагами. Но вполне он никогда не оправился; какой-то тяжкий медленный недуг снедал его. Постоянная тоска виднелась в его глазах. Он похож был на орла, посаженного в клетку.
   Я легко выучивался языкам, и мне были знакомы почти все европейские языки, но тот, на котором говорил с тобой отец, был мне не известен. Я попытался выучиться ему, и выучился скорее, чем мой Жилец научился говорить по-итальянски. После этого мы с ним больше сблизились, и, бывало, целые вечера проводили в беседах. Он мне рассказывал о своем прошлом. Он был родом из Москвы и жил вблизи этого города в своем поместье, был женат и, кроме тебя, имел еще дочь Анну -- она была года на два младше тебя. Звали его Даниилом, по отцу Степановичем. Его прозвище было -- Кречет-Буйтуров.
   -- Кречет-Буйтуров -- это имя знакомо мне. Точно я его когда-то, давно-давно, часто слышал, -- задумчиво промолвил Марк.
   -- Это отзвук детских воспоминаний. Рядом с поместьем твоего отца было поместье младшего брата -- Степана.
   -- Не говорил батюшка, как звали мою мать? -- перебил молодой человек.
   -- Говорил. Ее звали Марьей, по отцу Петровной... Жизнь его текла тихо и мирно. Тогда царствовал, да, кажется, и теперь царствует царь Иван Грозный. Бояре один за другим попадали в опалу, но Даниил Степанович избегал часто показываться при дворе, держался в стороне и мало опасался царской немилости. Тем более неожиданным был гнев царя.
   Оклеветал ли его кто-нибудь перед царем, по другой ли причине -- неизвестно, но только вышёл царский приказ Даниилу Степановичу: не мешкая покинуть свое поместье и удалиться в дальнюю вотчину, к литовскому рубежу. "А что дальше учинить с тобой, крамольником, о том мы подумаем", -- такими неласковыми словами заканчивался приказ. Царская воля -- закон. Делать нечего, поднялся Даниил Степанович с давно насиженного гнезда и перебрался со всей семьей в дальнюю сторону. Новая жизнь пошла на новых местах -- неспокойная. И день, и ночь приходилось быть на стороже -- рубеж близко, а между Литвой и Московией редко когда мир бывал. Однако, как ни береглись, враги застали врасплох. Напали литовцы глубокою ночью, слуг перебили, дом сожгли...
   -- То-то мне вспоминается шум битвы и треск пожарища, -- заметил Марк.
   -- Сам Даниил Степанович, -- продолжал Карлос, -- был раненым увезен в плен. Вместе с ним и ты...
   -- А моя мать, а сестра?
   -- Что сталось с ними, этого не знал и сам твой отец. На Литву сделали набег крымские татары и тот литвин, в доме которого находился ты с отцом, разделил теперь участь со своим пленником: как тот, так и другой сделались рабами татар. Крымцы продали свой полон в Турцию, и таким образом Даниилу Степановичу выпала на долю тяжкая турецкая неволя. Ты делил вместе с ним все его испытания. Когда он рассказывал, что ему пришлось перенести во время турецкого рабства, сердце обливалось кровью от жалости...
   Старик замолк и задумался. Молчал и Марк. Страдальческая тень несчастного Даниила Степановича, казалось, пронеслась над ним в тишине комнаты. Молодой человек заговорил первый:
   -- Скажи мне, как умер мой отец.
   -- Учитель! -- вскричал Марк.
   Тот остановил его знаком.
   -- Марк! Дитя мое! Я тебя вырастил, я слышал твой младенческий лепет, видел, как впервые в твоих глазах промелькнула уже не детская мысль, я передал тебе те скудные знания, которыми обладаю... Ты -- мой ученик, ты -- мой сын не по плоти, так по духу, я люблю тебя, как отец сына... Но время разлуки пришло! Мне тяжело, мне больно; не знаю, как я переживу день нашей разлуки, но повторяю, нам надо расстаться -- это веление судьбы. Родина зовет тебя. Твоя тоска, твои сны -- это ее зов.
   -- Да, она зовет меня! -- воскликнул Марк, -- да, она зовет! Но... учитель! У меня не хватит сил расстаться с тобою. Моя тоска пойдет следом за мной и в родную землю: каждый день, каждый час я буду вспоминать о тебе. Отец! Не гони от себя своего сына!
   Карлос был растроган. На его глазах блестели слезы.
   -- Сын мой, сын мой! -- я ли гоню тебя! Судьба гонит! Я давно с тайным страхом ждал этого времени, трепетал при мысли, что оно наступает... А теперь уже оно наступило! -- горестно воскликнул старец. -- Я составил твой гороскоп... Ты дивишься, что при моей опытности, при моих знаниях я могу верить, что судьба человека начертана на звездном небе?.. Друг мой! Слишком холодна была бы наша жизнь, если б мы иногда не позволяли себе верить во что-нибудь такое, что не может быть нами измерено, взвешено, высчитано. Знаешь, такая вера, пожалуй, даже несколько возвышает человека, отличает от животного, которому чуждо все то, что не касается его чисто земных потребностей. Я изучал небесные тела, я понимаю, что Венера, Марс, Сатурн -- есть нечто подобное нашей Земле, так же, как она, Совершают
   -- Что же сказали они? -- спросил Марк и почувствовал, что суеверное чувство зашевелилось в его сердце.
   -- Звезды сказали, -- торжественно заговорил старик, -- что тебе предстоит бурная жизнь. Много в ней будет мрака, много и света... Мрака больше! Много раз ты будешь на краю гибели. Бойся женщин! И любовь, и ненависть их будут тебе равно опасными. Полосу тишины ты пережил, теперь начинается полоса бурь. Тебе скоро придется покинуть ту землю, где прошло твое детство, и уйти по доброй воле или бежать от погибели в страну, где ты родился, но не вырос, где все тебе чуждо и в то же время мило твоему сердцу... Слышишь -- звезды сказали, что ты должен уйти отсюда!
   -- И все-таки я останусь! -- вскричал молодой человек. -- Ничто не заставит меня расстаться с тобой!
   -- Даже страх бедствий?
   -- Да!
   -- Но ведь, если не уйдешь добровольно, тебе придется поневоле бежать отсюда.
   -- Придется ли еще? Будь что будет! Я остаюсь!
   -- Пусть же решает судьба... Я исполнил свой долг и, наперекор рассудку, рад, что ты остаешься, -- тихо промолвил Карлос.
   -- Учитель! Отец! Я никогда не расстанусь с тобой! -- говорил Марк, обнимая его.
   -- Да, да! Хорошо бы, но судьба, судьба! -- тихо шептал старик.

IV. Непокорная дочь

   -- Бригитта! Бригитта! Да оглохла ты, что ли? -- с досадой крикнула полная небольшого роста женщина и хлопнула жирной рукой по плечу молодой девушки.
   Та вздрогнула и обернулась.
   -- Что, матушка?
   -- Что ты на меня смотришь, словно неживая? Вбила дурь в голову, так вот теперь... Э-эх! послал мне Господь наказанье! Помоги-ка мне поднять этот кувшин. Силы-то, я думаю, побольше моего... Сама не могла догадаться помочь матери! -- ворчала старуха.
   Девушка послушно ухватилась за ручку кувшина. Стройный стан ее перегнулся, лицо покраснело от усилия. В этот миг она казалась еще прелестнее, чем обыкновенно, и, будь тут теперь Беппо Аскалонти, приятель Марка, он, наверно, не удержался бы от возгласа восхищения. Бригитта, казалось, была создана для того, чтобы привлекать к себе сердца всех. Стройная, грациозная, с лучистыми черными глазами, со смугловатой кожей, с ярким румянцем, с чуть приметным пушком над верхней губой -- она была типичной южной красавицей. Тонкие брови слегка срастались у переносицы, подбородок был резко очерчен -- признаки твердой воли и жестокости. Что касается твердой воли, то это она уже проявляла не раз, недаром же ее мать, толстая Марго, вдова резчика, называла ее упрямой, непокорной; но жестокости в ней никто не подметил, и она слыла за девушку с очень добрым сердцем. "Толстуха Марго", как звали соседки мать Бригитты, была далеко не довольна своей дочерью и, бывало, по целым дням ворчала на нее. Правда, у "толстухи" были очень веские причины для недовольства, -- это единогласно утверждали все окрестные кумушки: Бригитта должна была благословлять судьбу, что она ей послала такого жениха, как богач Джузеппе Каттини; шутка сказать! у него было два дома, да не каких-нибудь лачужек, а настоящих каменных, и пяток таверн в разных концах Венеции; его жене, верно, не пришлось бы много работать, и она бы жила, как принцесса, и вдруг -- неслыханное дело! -- красавица отказала такому жениху. Действительно, можно было жалеть бедную "толстуху Марго", что у нее такая дочь! Зоркие соседки, конечно, открыли и причину отказа: всем в глаза бросается, говаривали они, что Бригитта бегает за этим огромным белобрысым северным еретиком, приемным сыном "колдуна" Карлоса. Сотни проклятий сыпались на голову бедного Марка; негодовали, почему такого "безбожного еретика" оставляют гулять на свободе и смущать христианские души; находили, что и сама наружность у него бесовская: "можно ли вырасти таким нечеловечески огромным без помощи дьявольской силы?" Дочери досужих кумушек были иного мнения о наружности Марка, но они не смели спорить и молчали, скромно потупив глазки.
   Марк и не подозревал, какие толки идут о нем, как враждебно настроены против него многие. Да трудно было и подозревать: в глаза с ним все были ласковы, даже заискивали перед ним. "Кто знает, какие чары может напустить этот белый еретик?" -- думали в тайне души враги Марка. Кроме того такою могучею силою веяло от каждого движения "северного медведя", что вступить в открытую вражду против такого богатыря ни у кого не хватало смелости. Бригитта знала о толках, но ее мало беспокоили ядовитые замечания, улыбки и взгляды соседок. Гордая и непокорная, она повиновалась только влечению своего сердца. Единственный человек, чье слово для нее было бы законом, был Марк, но этот единственный владыка не знал и не хотел знать о своей власти над ней. А девушка страдала. Давно уже перестал звучать ее серебристый смех, постоянная грусть виднелась в ее глазах.
   -- Ты опять, верно, будешь бездельничать? -- заворчала мать, когда кувшин был поставлен. -- Работы хоть отбавляй, а она и не думает за нее приниматься! не живая... У! Ах, был бы жив мой Маттео, не позволил бы он тебе дурь на себя напускать, а что сделаю я, слабая женщина, с этаким идолом? -- и "слабая женщина", с плечами раза в полтора более широкими, чем у дочери, коренастая, стояла, скрестив на груди мускулистые руки, и злобно смотрела на Бригитту.
   -- Не знаю, за что ты сердишься, матушка?
   -- Ты все не знаешь, ты все не знаешь! Ты не знала и тогда, когда отказывала Джузеппе Каттини! Ты не знала, что можно