# Учительница

Шервуд Андерсон

The Teacher.

Перевод Петра Охрименко (1924).

## Шервуд Андерсон. Учительница


Перевод Петра Охрименко


Снег толстым слоем устилал улицы Уайнсбурга. Он начал падать часов в десять утра, затем поднялась метель, проносившая тучи снежной пыли по Мейн-стрит. Замерзшие грунтовые дороги, ведущие в город, стали гладкими, и кое-где грязь покрылась ледком.

-- Будет хороший санный путь, -- сказал Уил Хендерсон, стоявший у прилавка салуна Эда Гриффитса. Выйдя из салуна, он встретился с Силвестром Уэстом, аптекарем, который с трудом пробирался по улице в высоких ботах, известных под названием "полярных".

-- По новому снежку в субботу понаедут в город фермеры, -- сказал аптекарь.

Они остановились и поговорили. Уил Хендерсон, который был в легком пальто и без калош, носком правой ноги ударял о пятку левой,

-- Такой снег -- благодать для озимой пшеницы, -- мудро заметил аптекарь.

Юный Джордж Уиллард был рад, что у него в тот день не было работы, -- ему не хотелось работать. Еженедельная газета была выпущена и свезена на почту в среду вечером, а снегопад начался в четверг. В восемь часов, когда прошел утренний поезд, Джордж сунул в карманы коньки и отправился к Водопроводному пруду, но кататься не стал. Он шел мимо пруда по тропинке, пролегавшей по берегу ручья Уайн-крик, пока не достиг буковой рощи. Там он разложил костер возле валявшегося бревна, а сам уселся на конце того же бревна и отдался своим мыслям. Когда пошел снег и поднялся ветер, Джордж вскочил и начал собирать сучья для костра.

Молодой репортер думал о Кэт Свифт, своей бывшей школьной учительнице. Накануне вечером он ходил к ней за книгой, которую она ему советовала прочесть, и просидел у нее целый час. В четвертый или пятый раз учительница беседовала с ним каким-то странно серьёзным тоном, и он понимал, что под этим кроется. Ему начинало казаться, что, быть может, она влюблена в него, и эта мысль и радовала его и раздражала.

Быстро поднявшись с бревна, он стал подмалывать в огонь сухие ветки. Оглядевшись вокруг и убедившись, что рядом никого нет, он начал разговаривать вслух, представляя себе, что стоит перед Кэт Свифт.

-- Вы просто притворяетесь. Да-да! -- бормотал он. -- Я выведу вас на чистую воду, вот увидите

Молодой человек побрел по тропинке обратно в город, оставив посреди рощи горящий костер. Когда он проходил по улицам, в карманах у него позвякивали коньки. Вернувшись домой, он затопил у себя в комнате печь, а сам прилег на кровать. Его начинали одолевать сладострастные мысли. Опустив оконную штору, он закрыл глаза и повернулся лицом к стене. Взяв в руки подушку, он обнял ее, думая сперва об учительнице, разговор с которой что-то пробудил в нем, затем об Элен Уайт, стройной дочери банкира, в которую он давно был немножко влюблен.

К девяти часам вечера снег уже лежал большими сугробами и ударил крепкий мороз. Люди с трудом пробирались по улицам. В магазинных витринах было темно, каждый спешил укрыться от метели у себя в доме. Вечерний поезд из Кливленда пришел с большим опозданием, но его прибытие никого не интересовало. К десяти часам вечера из тысячи восьмисот душ населения городка не спало только четыре человека.

Хоп Хигтинс, ночной сторож, полудремал. Он был хромой и ходил с толстой палкой в руке. В темные ночи он брал с собой фонарь. Он начал обход между девятью и десятью. Спотыкаясь среди сугробов, прошел он по Мейн-стрит, проверяя, заперты ли двери магазинов. Затем обследовал переулки, пробуя задние двери. Найдя все торговые помещения запертыми, он быстро повернул за угол к гостинице "Нью Уиллард-хаус" и постучался. Остальную часть ночи сторож намеревался провести здесь, у печки.

-- Ложись спать! Я присмотрю за печкой, -- сказал он мальчику, ночевавшему на раскладной койке в конторе гостиницы.

Хоп Хиггинс уселся возле печки и снял башмаки. Когда мальчик улегся, старик начал думать о своих собственных делах. Он намеревался весной покрасить свой домик и теперь, сидя у печки, прикидывал стоимость краски и рабочих рук. Это привело его к новым вычислениям. Ночному сторожу было шестьдесят лет, и ему уже хотелось уйти на покой. Когда-то он участвовал в гражданской войне и получал небольшую пенсию. Он надеялся придумать какой-нибудь новый способ добывания средств к жизни, хотел заняться разведением хорьков. В подвале у него уже было четыре диких маленьких зверька, которыми пользуются охотники на кроликов.

"У меня теперь одни самец и три самки, -- размышлял сторож. -- Если мне улыбнется счастье, к весне у меня будет штук двенадцать -- пятнадцать. А через год я начну помещать в охотничьих журналах объявления о продаже хорьков".

Ночной сторож уселся поудобнее, и в сознания его стерлось все окружающее. Но он не спал. С годами он приучил себя сидеть на стуле всю ночь напролет; в эти часы он не спал и не бодрствовал. Наутро он чувствовал себя почти таким же свежим, как если бы проспал всю ночь.

Помимо Хопа Хиггинса, уютно устроившегося на стуле у печки, еще три человека не спали в ту ночь в Уайнсбурге. Джордж Уиллард сидел в редакции "Орла", делая вид, что занят сочинением рассказа, а на самом деле все еще предаваясь тому настроению, которое владело им утром в лесу у костра. Пастор пресвитерианской церкви Кертис Хартмен сидел в темноте на колокольне, ожидая, что на него снизойдет откровение божие, и Кэт Свифт, школьная учительница, как раз в это время выходила из дому, чтобы погулять в метель.

Когда Кэт Свифт вышла на улицу, было начало одиннадцатого. Прогуляться она решила внезапно, еще минуту назад совершенно об этом не думая, словно пастор и юный репортер своими мыслями о ней выгнали ее на улицу, где выла метель. Ее мать, Элизабет Свифт, уехала в другой городок по делу, связанному с закладными, в которые у нее были вложены деньги, и должна была вернуться лишь на следующий день. У большой печки в гостиной дочь сидела одна и читала книгу. Вдруг она вскочила со стула и, схватив пальто с вешалки у парадной двери, выбежала на улицу.

Кэт Свифт было тридцать лет, и в Уайнсбурге ее не считали красивой. Цвет лица у нее был нехороший и лицо было в каких-то пятнах, указывавших на плохое здоровье. Но в зимнюю ночь на улице она была очень мила. Спина у нее была прямая, плечи широкие, а черты лица напоминали черты маленькой богини на пьедестале в саду при смутном свете летних сумерек.

В тот день учительница ходила к доктору Уэллингу посоветоваться о своем здоровье. Доктор пожурил ее и сказал, что ей грозит потеря слуха. Глупо было со стороны Кэт Свифт выходить на улицу в метель, глупо и даже опасно.

Выйдя на улицу, она забыла, что ей сказал доктор, и даже если бы вспомнила, все равно не вернулась бы домой. Ей было очень холодно, но после нескольких минут ходьбы она уже не обращала внимания на холод. Сначала она прошлась до конца своей улицы, затем направилась через площадку вделанных в землю весов для сена и вышла на шоссе Транион-пайк. По этому шоссе она дошла до гумна Неда Уинтера и, повернув на восток, зашагала по улице с низкими стандартными домишками, по которой можно было пройти на Госпел-хилл и затем по дороге Соккера -- в долину и дальше мимо птичьей фермы Айка Смида, к самому Водопроводному пруду. Во время прогулки возбужденное состояние, выгнавшее ее из дому, то исчезало, то опять ею овладевало.

Было что-то резкое и непривлекательное в характере Кэт Свифт. Это чувствовалось сразу. В классе она была молчалива, холодна и сурова, но в то же время каким-то странным образом умела завладеть вниманием учеников. Изредка что-то находило на нее, и тогда она казалась счастливой. Это ее душевное состояние отражалось на детях. Они на время переставали работать, сидели, откинувшись на спинки парт, и пристально глядели на нее.

Заложив руки за спину, учительница ходила по классу и быстро рассказывала. Казалось, ей было безразлично, о чем говорить. Однажды она рассказала детям о Чарлзе Лэме{Чарлз Лэм (1775-1834) -- английский писатель}, поведав им странные истории из жизни этого писателя. Учительница говорила так, словно она жила в одном доме с Чарлзом Лэмом и знала все тайны его частной жизни. Дети были немного смущены и вообразили, что Чарлз Лэм когда-то жил в Уайнсбурге.

В другой день учительница рассказала детям о Бенвенуто Челлини {Бенвенуто Челлини (1500 1571) -- знаменитый итальянский скульптор и ювелир}. На этот раз ученики смеялась. Каким милым, храбрым, хвастливым и тщеславным изобразила она художника старых времен! Она и о нем рассказала несколько анекдотов. Особенно много смеялись дети над одним анекдотом, где речь шла о немке, учительнице музыки, жившей в комнате над квартирой Челлини в Милане. Шугерс Мак-Натс, толстый краснощекий мальчуган, хохотал до того, что у него закружилась голова и он упал с парты. Кэт Свифт смеялась вместе с ними. Но внезапно опять сделалась холодной и суровой.

В ту зимнюю ночь, когда Кэт Свифт гуляла по пустынным, занесенным снегом, улицам, в ее жизни произошел перелом. Хотя никто в Уайнсбурге об этом и не подозревал, жизнь учительницы в прошлом была полна приключений. И даже теперь у нее бывали приключения. Изо дня в день, находилась ли она в классе или ходила по улицам, горе, надежда и вожделение боролись в ее душе. За холодной внешностью скрывались самые необыкновенные переживания. Горожане считали ее безнадежной старой девой и, наблюдая ее резкие манеры и независимый нрав, полагали, что она лишена человеческих чувств, которые обогащали или же уродовали их собственную жизнь. На самом же деле она была натурой необычайно страстной, и за те пять лет, которые прошли с тех пор, как она вернулась из путешествия, осела в Уайнсбурге и стала учительницей, ей не раз приходилось выходить вечером из дому и полночи бродить по улицам, чтобы справиться с бурей, бушевавшей в ее душе. Раз ночью, когда шел дождь, она прогуляла шесть часов кряду и, придя домой, получила головомойку от матери.

-- Хорошо еще, что ты не мужчина, -- резко сказала мать, -- Сколько раз мне приходилось вот так поджидать твоего милого папашу и дрожать, чтобы он опять чего не натворил. Я уже достаточно натерпелась и не хочу, чтобы худшее в нем передалось тебе.


* * *


Голова Кэт Свифт пылала от мыслей о Джордже Уилларде. Еще в его школьных сочинениях она усмотрела искру таланта, и ей хотелось раздуть эту искру. Как-то летом она зашла в редакцию "Орла" и, увидев, что Джордж не работает, взяла его с собой на прогулку. Она прошли по Мейн-стрит и, дойдя до Ярмарочной площади, уселись на дерновом бугре. Учительнице хотелось дать молодому человеку представление о тех трудностях, которые ожидают его как писателя.

-- Тебе придется познать жизнь, -- сказала она, и ее голос дрожал от возбуждения. Она взяла его за плечи и повернула к себе так, что могла глядеть ему в глаза. Прохожий мог бы подумать, что они собираются обниматься.

-- Если ты хочешь сделаться писателем, ты не должен играть словами, -- продолжала она. -- Лучше отбросить мысль о писательстве до тех пор, пока ты к этому хорошенько не подготовишься. Теперь для тебя время жить! Я не стану тебя запугивать, но хочу, чтобы ты понял всю важность того, за что думаешь взяться. Ты не должен стать мелким торгашом словами. И самое главное для тебя -- это понимать, что люди думают, а не то, что они говорят.

Вечером накануне той ночи, когда свирепствовала метель и когда, преподобный Кертис Хартмен сидел на колокольне в ожиданий минуты, когда можно будет опять увидеть голое тело учительницы, Джордж Уиллард пришел к ней за книгой. И тогда произошло нечто, смутившее юношу. Он сунул книгу под мышку и собирался уже уходить. В этот раз Кэт Свифт тоже говорила с большим возбуждением. Наступал вечер, и в комнате становилось темно. Когда юноша повернулся к выходу, она нежно назвала его по имени и, повинуясь порыву, схватила за руку: Джордж Уиллард уже превращался в мужчину, и мужское начало в нем, в сочетании с привлекательностью юности, взволновало сердце одинокой женщины. Горячее желание внушить ему, как нужно понимать жизнь и как правдиво и честно изображать ее, захватило Кэт Свифт. Она потянулась к Джорджу и коснулась губами его щеки. И тут он впервые заметил, что черты ее лица необычайно хороши. Оба они смутились, и, чтобы рассеять это смущение, она сразу приняла жесткий и властный тон:

-- Но к чему я все это говорю? Пожалуй, пройдет десять лет, прежде чем ты поймешь то, что я хочу тебе объяснить! -- с большим волнением воскликнула она.


* * *


В ту ночь, когда бушевала вьюга и когда пастор сидел на колокольне в ожидании Кэт Свифт, она побывала в редакции "Уайнсбургского орла" с намерением еще раз поговорить с юношей. После долгой ходьбы по снегу она озябла и чувствовала себя одинокой, усталой. Проходя по Мейн-стрит, она увидела свет в окне типографии, почти невольно открыла дверь и вошла. Целый час сидела она в редакции у печки и говорила о жизни. В ее голосе звучало страстное убеждение. Чувство, выгнавшее ее на улицу в такую непогоду, теперь изливалось в словах. На нее нашло вдохновение, как иногда в классе, когда она беседовала с детьми. Ее вновь охватило настойчивое желание открыть двери жизни перед юношей, который был ее учеником и, может быть, обладал даром понимать жизнь. Это страстное желание было так сильно, что стало почти физическим. Опять она взяла Джорджа за плечи и повернула лицом к себе. При тусклом свете глаза ее горели. Она встала и рассмеялась, но не своим обычным резким смехом, а как-то странно, неуверенно.

-- Надо уходить, -- сказала она. -- Если я задержусь еще на минуту, мне захочется поцеловать тебя.

В редакции произошло смятение. Кэт Свифт повернулась и направилась к двери. Она была учительницей, но вместе с тем и женщиной. Когда она смотрела на Джорджа Уилларда, страстное желание испытать плотскую любовь, тысячу раз, точно ураган, овладевавшее и раньше ее телом, нахлынуло опять. Джордж Уиллард при свете лампы больше не казался ей юношей. Это был мужчина, готовый действовать как мужчина.

Учительница позволила Джорджу Уилларду обнять ее. В теплой маленькой комнате вдруг стало душно, и силы покинули Кэт Свифт. Опершись на низкий стол у двери, учительница ждала. Когда Джордж Уиллард подошел и положил руку ей на плечо, она обернулась и всем телом тяжело припала к нему. Джордж Уиллард растерялся. Минуту он крепко прижимал женщину к себе, и вдруг ее тело все напряглось. Она начала колотить его по лицу своими твердыми кулачками. Вырвавшись, она убежала, а он стал метаться взад и вперед по комнате, яростно ругаясь.

Среди этого страшного смятения и ворвался в редакцию преподобный пастор Кертис Хартмен. При виде его Джордж Уиллард подумал, что весь город сошел с ума. Потрясая в воздухе окровавленным кулаком, пастор провозгласил женщину, которую Джордж так недавно держал в объятиях, орудием бога и провозвестницей истины.

Джордж погасил лампу у окна и, заперев дверь типографии, отправился домой. Он прошел через контору гостиницы, где Хоп Хиггинс в полудреме мечтал о разведении хорьков, и поднялся наверх, к себе. Огонь в печи потух, и Джорджу пришлось раздеваться в холодной комнате. Когда он лег в постель, его, словно сухой снег, окутали простыни.

Джордж Уиллард ворочался в кровати, в которой лежал днем, обнимая подушку и мечтая о Кэт Свифт. В ушах у него звучали слова пастора, который, по-видимому, сошел с ума. Глаза Джорджа блуждали по комнате. Досада, естественная у потерпевшего неудачу мужчины, рассеялась, и он пытался осмыслить то, что случилось. Все это было непонятно, и он в сотый, раз принимался думать об одном и том же. Прошло несколько часов, и он ожидал, что скоро начнется утро. В четыре часа он натянул одеяло до самого подбородка и попытался заснуть. Его уже начала одолевать дремота, и он закрыл глаза, но вдруг поднял руку и начал шарить ею вокруг в темноте.

-- Я что-то упустил. Я недослышал, что Кэт Свифт пыталась мне объяснить, -- пробормотал он сквозь сон. Потом он заснул, и во всем Уайнсбурге никто не уснул так поздно в ту зимнюю ночь.


-- ----------------------------------------------------------------------------


Текст: Шервуд Андерсон. Рассказы. М: ГИХЛ, 1959. Перевод с английского под редакцией Д.М.Горфинкеля. Составление и вступительная статья Б. Л. Канделя. Стр. 19-183.

Электронная версия: В.Есаулов, yes22vg@yandex.ru, сентябрь 2003 г.