Авенариус Василий Петрович
На Париж

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Дневник юноши, участника кампании 1813-1814 гг. .

В. П. Авенариус

На Париж

Дневник юноши, участника кампании 1813-1814 гг.

Содержание:

   Предисловие
   ПЕРВАЯ ТЕТРАДЬ 1813 г.
   ГЛАВА ПЕРВАЯ
   Святочные гадания. -- Суженый-ряженый и всякие ряженые
   ГЛАВА ВТОРАЯ
   Кто подарил дневник. -- Про Наполеона, Александра I, Кутузова и графа Дмитриева-Мамонова. -- Кандидат в "мамоновцы-мамаевцы"
   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
   "Певец во стане русских воинов". -- Кошелек "на черный день" и тайное обручение. -- Самозваный юнкер
   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
   Схватка с волками. -- Александр I в Вильне. -- Как встречали русских в Пруссии и как в герцогстве Варшавском. -- Начало военных действий
   ГЛАВА ПЯТАЯ
   Как партизан Давыдов Дрезден брал
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
   Перед грозой. -- Кончина Кутузова. -- Битва при Люцене. -- Из огня да в воду. -- Сагайдачный отличается. -- Призовой конь
   ГЛАВА СЕДЬМАЯ
   Битва при Бауцене. -- Сабля пленного. -- Отступление и перемирие. -- Лейтенант in spe
   ГЛАВА ВОСЬМАЯ
   Как Сагайдачный в плену побывал. -- Генералы Жомини и Моро. -- Князь Шварценберг хватается за голову
   ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
   Моро смертельно ранен. -- Первая победа и пленение маршала Вандама
   ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
   Повинная и арест. -- Юнкерский экзамен и атаман Платов
  
   ВТОРАЯ ТЕТРАДЬ
   ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
   Первый день лейпцигской "битвы народов". -- В "секрете" и услуга неприятелю. -- Во вражеском стане и гостинецатаману
   ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
   Парламентер Наполеона. -- Второй и третий день "битвы народов". -- Польская пуля и чудодейственный пластырь. -- Пленение Лористона и опала саксонского короля
   ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
   Форшпан. -- "Германские Афины" и олимпиец Гёте. -- Вартбург и келья Лютера. -- "Человеческая жизнь в звериных образах". -- Франкфурт-на-Майне. -- "Удачная" операция
   ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
   Гейдельбергская бочка. -- Сказание о вейнсбергских верных женах
   ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
   Граф Дмитриев-Мамонов посаженым отцом
   ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
   Переход через Рейн. -- Старый приятель. -- Новая Жаннад'Арк
  
   1814 г.
   ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
   Военные действия. -- Сдача Соассона. -- Бриеннская находка
   ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
   Битва под Фер-Шампеноазом и шуба полковника Захаржевского. -- Бомбардировка и капитуляция Парижа. -"Да здравствует мир"
   ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
   Наполеон свергнут. -- Встреча с партизаном Давыдовым. -- Смотр конной гвардии. -- Страстная неделя и Пасха. -- "Севильский цирюльник"
   ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
   Запорожская кровь. -- Как граф де Бриенн распорядился своим наследством
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
   Мамоновцы не унимаются. -- Приезд нового монарха французов и проводы старого. -- Бриллиант в каблуке
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
   Петербургские встречи. -- Сватался, да и спрятался
   ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
   Павловский праздник. -- "Горь-ко! Горь-ко!"
  
  
  

Предисловие

   В прошлом году мне посчастливилось найти у букиниста рукопись очевидца Отечественной войны 1812 г., которая затем и была выпущена в свет под заглавием: "Среди врагов". На ловца и зверь бежит. Вскоре мне были присланы из провинции еще две рукописные тетради при следующем письме:
   "Милостивый Государь. Имени и отчества, простите, не знаю. А пишу я к вам во исполнение последней воли благодетельницы моей, Серафимы Матвеевны Пруденской. А препоручила она мне на смертном одре своем переслать вам, Милостивый Государь, дневник ее покойного деда, отставного полковника, Андрея Серапионовича Пруденского, о коем одна книжка вами уже напечатана. А напечатали бы вы тоже и сей дневник, буде можно, ради памяти незабвенного ее деда. А за сим прощения прошу за беспокойство. Неизвестная вам Таисия Жукова."
   Обе присланные тетради оказались писанными тою же рукою, что и рукопись 1812 года. По содержанию своему они представляют прямое ее продолжение, передавая последовательно главнейшие события кампании 1813 -- 14 гг. и личные переживания самого писавшего. Со своей стороны я позволил себе сделать с этим дневником только то, что и с первым: несущественное сократил, орфографию исправил и, разделив дневник на главы, в заголовке каждой главы указал ее содержание.

Октярь 1912 г.
В.А.

  

ПЕРВАЯ ТЕТРАДЬ 1813 г.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Святочные гадания. -- Суженый-ряженый и всякие ряженые

   Толбуховка, января 6. Сегодня, ко дню своего Ангела, новую тетрадь для дневника получил и сегодня же ее обновляю; а почему -- о том сказ впереди.
   Под Новый год Толбухины ожидали из Петербурга Дмитрия Кирилловича Шмелева при обратном проезде его в действующую армию; свадьба его с Варварой Аристарховной должна была ведь совершиться сейчас, после Крещения. Ан, заместо него -- письмо: задержали-де в Петербурге, и свадьбу придется до времени отложить.
   Невеста, понятно, носик повесила. Родители, чтобы немножко ее рассеять, за Иришей Елеонской послали. Толбухины хоть и старого дворянского рода, но, надо честь отдать, и разночинцев не чуждаются. Матушку мою, вдову безвестного диакона, после пожара у себя призрели, во флигеле даровую ей квартирку отвели, провизией снабжают, а мне, сынку ее непутевому, бурсаку отпетому, место конторщика у себя предоставили. Приду с отчетом -- Аристарх Петрович руку мне подает. Ну, а с дочкой о. Матвея, Иришей, Варвара Аристарховна совсем, можно сказать, подружилась, хотя та еще в коротком платьице ходит, да две косы аршинные на спине болтаются. Отроковица не по возрасту умненькая, да и превострая; пальца в рот не клади. И на сей раз недаром ее позвали: святочные гаданья затеяла.
   Мне бы и невдомек: за конторскими счетами до полночи засиделся, к Новому году последние счета сводил. Вдруг за окошком молодые голоса женские. И пришла мне тут на память Жуковского "Светлана":
  
   Раз в Крещенский вечерок
   Девушки гадали:
   За ворота башмачок,
   Сняв с ноги, бросали...
  
   А что, право, не пойти ли, подсмотреть?
   Схватил с гвоздя шапку и -- на двор. Но опоздал: со смехом всей гурьбой они на крыльцо уже взбежали и дверь захлопнули.
   Однако ж в гостиной свет. Не станут ли еще как-нибудь гадать?
   Подошел к окошку. Стекла хоть и обледенели, но меж ледяных узоров все же видно. Так ведь и есть: все в кружок стали; горничная Луша перед каждой на пол что-то горстью сыплет: потом приносит петуха, на пол спускает и сама тоже в кружок становится. Ну, известное дело: у которой он раньше клевать станет, той раньше и под венец идти. Спинами только петуха от меня заслонили, не видать хорошенько. Но все разом как расхохочутся, а Ириша громче всех и от радости прыгает, в ладошки бьет: ей, стало, замуж выходить! Ну скажите, пожалуйста, где тот добрый молодец, что на такую невесту-пиголицу позарится?
   А вот еще за новое принимаются: два зеркала, побольше и поменьше -- одно против другого на стол ставят, по бокам две свечи зажигают. Варваре Аристарховне заглянуть в зеркало предлагают; но она отказывается. И то ведь, для чего ей, когда и так свадьба на днях? Тогда Ириша перед зеркалами садится и всех вон высылает.
   Вышли, дверь за собой притворили, и остается она одна-одинешенька перед зеркалами меж двух горящих свечей. То-то, чай, сердечко тук-тук-тук!
   В это время кто-то на крыльцо выходит. Отскочил я от окошка -- и к себе во флигель. А с крыльца за мной вдогонку Луша:
   -- Это вы, Андрей Серапионыч?
   -- Я. А что?
   -- Барышня зовет вас.
   -- Да что ей от меня?
   -- Почем я знаю. Идите же поскорей! Варвара Аристарховна уже в прихожей.
   -- Здравствуй, -- говорит, -- Андрюша. Вот примерь-ка.
   И подает мне военный кивер.
   -- Да для чего? -- говорю.
   -- Ч-ш-ш! Не кричи. Это старый кивер Дмитрия Кириллыча. Ну что, в пору?
   -- В пору.
   -- Я пропущу тебя в гостиную. Там сидит Ириша Елеонская и глядит в зеркало. Ты войди на цыпочках, ей через плечо загляни туда же и сейчас назад. Понял?
   -- Понял, Варвара Аристарховна. Но Ирина Матвеевна испугается...
   -- Не твое дело.
   Отворила дверь тихонечко, в гостиную меня толкнула. А Ириша, ничего не чая, сидит себе меж двух свечей, глядит в зеркало неотступно, не шелохнется. Подкрался я к ней, как тать в нощи; слышу, как вполголоса шепчет:
   -- Суженый-ряженый! Явись, покажись... Наклонился я тут ей через плечо, и узрела она меня в зеркале. Как взвизгнет благим матом:
   -- Чур меня!
   Обеими ручками личико закрыла. Я же на цыпочках опять в прихожую, снял кивер и домой без оглядки.
   Долго не мог в ту ночь заснуть. Шутка шуткой, но всему есть мера. Ведь ее наверно потом на смех еще подняли, а больше всех в том все же я виноват.
   В Новый год видел ее у обедни, но только издали. Молилась она истово и ни разу кругом не оглянулась.
   2-го числа иду к Аристарху Петровичу со своими счетами. Просмотрел он их, потом и говорит:
   -- Да, вот что еще: послезавтра ввечеру ряженые у нас будут.
   -- Дворовые? -- спрашиваю.
   -- Дворовые своим чередом; но будут и приезжие. Для Варюши нашей сюрприз.
   -- Уж не Дмитрий ли Кириллыч пожалует?
   -- Угадал, брат. Только чур, никому пока об этом ни слова. Приедет он с одним приятелем. А чтобы их не так легко распознали, ты тоже перерядись и войди вместе с ними. Как тебе нарядиться -- потолкуй уж с Мушероном: ему, как французу, и книги в руки.
   Пошел я к Мушерону. Бравый сержант мой с самой Березины как обмененный. От Наполеона своего хоть и отрекся, а все по нем втайне тоскует. Обязанности дядьки у Пети Толбухина исполняет по совести; по-французски говорить с собою заставляет; а того охотней еще со мной беседует, да все про гибель родной своей "великой армии".
   Как узнал, что мне требуется, -- ни минуты не задумался.
   -- Полишинелем, -- говорит, -- тебя обрядим; и просто, и потешно.
   -- А по-нашему, -- говорю, -- и дешево, и сердито. На том и порешили. Мушерон в молодые годы у портного в подмастерьях служил; не токмо иглой владеет, а и кроить мастер. В два дня из меня такое чучело соорудил, что хоть в балаган: сзади горб, спереди горб, на макушке -- белый колпак с красной кисточкой; из черной тафты полумаска, а из папки носище крючком наподобие птичьего клюва. Сам сержант мой, любуясь на дело рук своих, ухмыльнулся, а матушка, как увидела меня, так только отплюнулась и перекрестилась. Зато хохотунье Ирише, чай, немалое веселие доставлю.
   -- А что, мосье Мушерон, -- говорю, -- мадемуазель Ирэн тоже к маскараду готовится?
   -- Не до маскарада ей! -- говорит.
   -- Что так?
   -- Да еще давеча мадемуазель Барб за ней посылала, а от нее ответ: простудилась, лежит, головы с подушки поднять не может.
   Жалко бедняжку! И без нее все как будто не то...
   Вот и вечер; стемнело. Обрядился я полишинелем. Тут бубенцы за воротами. Выбегаю на двор. В калитку уже входят приезжие -- не двое, а трое, идут к заднему крыльцу. Я -- за ними. В прихожей встречает Луша.
   -- Сюда, господа, сюда!
   И провела нас в девичью. Там вся святочная компания дворовых уже в сборе: и поводырь с медведем, и журавль, и петух индейский, и баба-яга с помелом, и старик с пеньковой бородой в пеньковом парике, мукой посыпанном.
   Луша из девичьей их выпроваживает:
   -- Идите же в гостиную, потешайте господ.
   Я остался с приезжими. Те снимают верхнее платье. Разодеты на загляденье: один боярином, другой опричником, а третья особа -- женского пола -- боярышней. Все трое в черных полумасках; но в боярине по фигуре я тотчас Шмелева признал. Подхожу с поклоном:
   -- С приездом, Дмитрий Кириллыч!
   -- А со мной не поздороваетесь? -- говорит боярышня.
   Тут я и ее по голосу узнал.
   -- Ирина Матвеевна! Так вы вовсе, значит, и больны не были?
   -- Я никогда не болею. Дмитрий Кириллыч у нас же ведь остановился, чтобы Варвара Аристарховна не догадалась.
   -- И наряд этот сами себе смастерили?
   -- Куда уж мне! Не такая мастерица. Дмитрий Кириллыч из Петербурга привез, в театре напрокат взял; отсюда назад отошлет.
   Тут Луша вернулась:
   -- Пожалуйте, господа!
   Раскрыла нам дверь в гостиную. На диване старики Тобухины восседают с моей матушкой; по сторонам в креслах -- Варвара Аристарховна с братцем. Поводырь же, выведя на средину комнаты медведя (конюха Филатку в вывороченном наизнанку тулупе), разные штуки выделывать его заставляет:
   -- А ну-ка, Мишенька, покажи господам, как малые ребята горох воруют... Как красные девицы белятся, румянятся и в зеркальце глядятся...
   Но музыкант дворовый, кучер Флегонт, окончания комедии не дождавшись, на гармонике "Как у наших да у ворот" заводит -- и медведь в пляс пускается, на цепи поводыря за собою тащит, а за ними и вся компания увязалась. Прыгают, кружатся, толкаются, ножки друг дружке подставляют.
   Тут и я летом вперед вылетел, колесом пошел и господам на диване земной поклон отвесил. А Петя-шалун только того и ждал: скок мне на спину; и повалились мы оба -- я ничком, а он кубарем через меня. На сем моя роль и закончилась.
   На пороге опричник показался, за ним молодой боярин об руку с боярышней, а опричник перед ними метлой своей дорожку выметает.
   Аристарх Петрович на диване лукаво усмехается, старушки шушукаются, а Варвара Аристарховна словно остолбенела, глаз с гостей не сводит.
   Но вот опричник за фортепиано садится, заиграл "русскую" -- и поплыла лебедью боярышня, плечами поводит, платочком машет-прикрывается, ручкой боярина манит, а он, бока подперши, гоголем кругом ее обхаживает, да вдруг как ударит в ладоши, каблуками притопнет, ухнет, гикнет -- и пошел вприсядку.
   Но доплясать им тоже не пришлось. Варвара Аристарховна с кресла к боярину подлетела и маску ему с лица сорвала.
   -- Митя мой!
   Да на шею к нему. Целуются-милуются...
   -- А про нас, Дмитрий Кириллыч, вы и забыли? -- говорит Аристарх Петрович.
   Пошел он к ним. Подозвал и опричника, знакомит:
   -- Позвольте представить вам моего спутника: юнкер Семен Григорьич Сагайдачный.
   Тот снял тоже маску: совсем еще молоденький, не старше меня; усики едва пробиваются, но глаза с хитрецой, вкрадчивые, так в душу тебе и заглядывают.
   -- Сагайдачный? -- переспросил Аристарх Петрович. -- В Запорожской Сечи, сколько помнится, был знаменитый кошевой атаман Сагайдачный?
   -- Родоначальник мой, -- говорит юнкер. -- А по женской линии я племянником довожусь министру графу Разумовскому.
   -- Алексею Кириллычу? О! Родным племянником?
   -- Не то чтобы родным, а так... в третьем колене. Однако, простите: я заставляю ждать танцоров.
   И уселся опять за фортепиано, командует по-военному:
   -- Стройся: кадриль!
   Шмелев за ручку на сей раз уже не свою боярышню берет, а невесту.
   -- А кто же, -- говорит, -- будет нашим визави?
   -- Ириша. Кавалера себе она пусть сама выберет. Ириша озирается на "кавалеров" и подходит к Аристарху Петровичу:
   -- Позвольте просить вас...
   -- Нет уж, -- говорит он, -- мои годы прошли. Тогда она с внезапной решимостью ко мне:
   -- Пойдемте, Андрей Серапионыч.
   Я тоже было на попятный: никогда-де танцевать не учился...
   -- Ничего, -- говорит, -- я вас научу. Только снимите, пожалуйста, ваш противный нос!
   -- А вы вашу маску.
   Так, в своем всегдашнем уже обличье, мы рука об руку стали против жениха и невесты.
   Господи Боже Ты мой, что это была за кадриль! Я без конца путал, а она меня пресерьезно наставляла.
   Да и как было не путать? Танцевала ведь со мной боярышня в древнерусском опашне, в венце жемчужном в виде терема в три яруса; а из-под венца на меня две яркие звездочки сияли...
   -- Знаете ли что, Ирина Матвеевна?.. -- говорю я ей.
   -- Что?
   -- Вы теперь как будто... не знаю уж, как сказать...
   -- Выше ростом. Это оттого, что не в коротком платье.
   -- Нет, не то... В этом пышном наряде вы и лицом вдвое пригожей, как есть писаная красавица.
   Вспыхнула и глазками блеснула.
   -- Вы думаете, что мне всего пятнадцать лет, так можете мне всякие глупости говорить!
   -- Простите, но видит Бог...
   -- Прощаю. Годами вы хоть и на три года меня старше, а все еще мальчик.
   -- Мальчик, да инвалид: кровь за отечество проливал.
   -- А плечо у вас разве еще не зажило?
   -- Зажило; даже в дурную погоду не ноет.
   -- Вот видите. А по вашему дневнику можно было думать, что вы на смерть ранены.
   -- Так Варвара Аристарховна показывала вам мой дневник?
   -- Да, мы его вместе читали и...
   -- И смеялись?
   -- Нет, горячими слезами обливались! Чтобы вам, право, писать опять дневник? Я очень люблю посмеяться.
   Невеличка птичка, а ноготок востер! На этом кадриль кончилась, да и разговор наш с Пришей. Подали сласти; дворовых тоже пряниками и орехами оделили.
   Но свеча почти догорела, а вот и часы бьют, -- три часа ночи! Остальное уже завтра.
  

ГЛАВА ВТОРАЯ
Кто подарил дневник. -- Про Наполеона, Александра I, Кутузова и графа Дмитриева-Мамонова. -- Кандидат в "мамоновцы-мамаевцы"

   Января 7. Продолжаю. Вчера, в день своих именин, только что встал, налил себе чаю (маменька в кухне именинный пирог готовила), как откуда ни возьмись босоногая девчонка.
   -- Велели передать.
   И подает мне пакетец.
   -- Да ты от кого?
   -- Не велено говорить. И шмыг за дверь.
   Развернул: увесистая тетрадь. Перелистываю: одни белые страницы. Но на первой надпись печатными литерами (дабы почерком своим, значит, себя не выдать):
  
   Дневник А.С. Пруденского
   Ириша! Ясное дело. Иду в кухню.
   -- Вы, маменька, кого на пирог позвали?
   -- Да всех Толбухиных с гостями.
   -- А Елеонских?
   -- Пока-то нет. Думала: нынче на водосвятии поспею. Да вот с пирогом, вишь, замешкалась...
   -- Так я, маменька, буду на Иордани, скажу им. Хорошо?
   -- Скажи, милый, скажи.
   И вот, на Иордани, когда молебствие отошло, я -- к о. Матвею:
   -- Так и так, батюшка: не пожалуете ли к нам на именинный пирог?
   -- Спасибо, дружок, благодарствую. Ну а матушка-попадья моя на ломоту свою опять жалуется.
   -- А Ирина Матвеевна?
   -- С нею ты лучше сам уж поговори. У нее нынче семь пятниц на неделе.
   Побежал я, нагнал ее, приветствую.
   -- Здравствуйте, -- говорит, а сама шагу прибавляет.
   -- Да куда вы так торопитесь? -- говорю. -- Я хотел просить вас тоже на именинный пирог...
   -- А кто у вас именинник?
   И глядит на меня, лукавица, так невинно-вопросительно, что меня снова сомнение взяло.
   -- Именинник -- я сам, -- говорю. -- А вы разве не знали?
   -- Откуда мне знать? Мало ли Андреев в святцах? А у самой раскрасневшиеся от мороза уши и щеки еще ярче зарумянились.
   -- Какая-то добрая душа, -- говорю, -- презент мне сделала -- тетрадь для дневника.
   -- Вот как? Очень рада. А на пирог родителей моих вы пригласили?
   -- Пригласил. Батюшка ваш обещал быть.
   -- Так и я с ним буду.
   Пирог матушка испекла на славу. Все похваливали; а кто и от второго куска не отказался. Пирог, как полагается, чаем запили; за чаем разговорились.
   -- Так дело, значит, решенное, -- говорит Аристарх Петрович: -- наши войска границу переходят?
   -- Первого числа должны были быть уже за Неманом, -- говорит на это Шмелев.
   А о. Матвей со вздохом:
   -- Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Мало крови еще на родной нашей ниве пролито; надо, вишь, и чужие обагрить!
   -- Простите, батюшка: это все равно, что кровопускание тяжкобольному: вовремя не пустить ему крови, так не выживет.
   -- Да кто, по-твоему, сын мой, тот тяжкобольной? Что-то в толк не возьму.
   -- А как же, весь Запад Европы. Под игом ненавистного завоевателя все народы там стоном стонут. На престолы Италии, Испании, Вестфалии свою родню он понасажал, и слушаются они его слепо во всем, как Великого Могола. Швейцарский союз дань платить себе заставил. Из немецких монархов один лишь тесть его, император австрийский, не подпал под его тяжелую руку и обеспечил себя дружеским договором. Прусский король еще кое-как выворачивается, но с опаской и оглядкой. Остальные же германские короли и герцоги перед злодеем пикнуть не смеют; что прикажет, то и делают.
   Тут и я смелость взял, от себя добавил:
   -- Ведь и к нам, в Россию в прошлую кампанию сколько этих саксонцев и баварцев, виртембержцев и баденцев нагнал! И все-то почти, по его милости, костьми у нас полегли.
   -- Все это так, -- говорит Аристарх Петрович. -- Но из всего полумиллионного полчища Наполеонова через Березину сколько уплелось? Едва ли десятая часть, да и та в самом жалком виде. Чего же еще?
   -- Извините, Аристарх Петрович! -- загорячился Шмелев. -- Кровожадного дикого зверя до конца добивают. А Наполеон далеко не добит. Крепости от Варшавы до Рейна еще в его руках; пасынок его, вице-король итальянский, весь остаток "великой армии" собирает в Позене: сам он вызывает из Франции свои запасные войска, ускоренно набирает новых рекрутов; а союзники его, австрийцы, под начальством князя Шварценберга, его же креатуры, целым корпусом двинулись к нашей границе. На кого же они, скажите, ополчаются?
   -- Ну, к нам-то, в Россию, вряд ли опять сунутся, -- возразил Аристарх Петрович, -- чересчур обожглись. А видит он, что обаяние его на другие народы прошло...
   -- И хочет наложить на них прежний гнет? Неужели же нам, русским, спокойно это снести? У соседа горит, а мы будем смотреть, сложа руки: наша хата с краю? Нет, уж извините, этому не бывать!
   Тут и юнкер Сагайдачный свое слово ввернул:
   -- Из Наполеоновых лавров, пока не совсем увяли, хоть листочек себе тоже урвем.
   -- Ох, молодость, молодость! -- говорит о. Матвей. -- Вас, юношей, за пыл ваш не осуждаю; ристалище отличий и мужей степенных соблазняет. Но светлейшему князю Кутузову, преславному фельдмаршалу всероссийскому, признаться, дивлюсь: ведь одной ногой в гробу уж стоит, а туда же!
   -- Сам-то Кутузов, пожалуй, и раздумал бы еще воевать, -- говорит Шмелев. -- Приятель его, государственный секретарь Шишков убеждал его, что Россия наша от неприятельского нашествия и так уже много пострадала, что сперва надо залечить собственные раны, а не приносить еще новые жертвы ради чужих нам людей...
   -- Ну вот, ну вот. Что же я-то говорю? А Кутузов что на это?
   -- Кутузов: "Правда твоя, -- говорит, -- поход этот сопряжен с немалыми пожертвованиями, с великою отважностью. Но государь смотрит на дело шире: и те чужие нам люди для него -- братья во Христе, и он решил не покладывать оружия, доколе не освободит их". -- "Да сам-то ты, князь, -- говорит Шишков, -- думаешь ведь иначе? Почему же ты не настоишь на своем перед государем? По твоему сану и твоим подвигам он уважил бы твои советы". А Кутузов на то: "Представлял я царю мои резоны, но он печется о благе не своего только народа, а всего человечества, и совсем опровергнуть его в этом пункте никакой логики не хватает. Да еще, признаться, ангельская доброта его меня обезоруживает: когда я привожу ему такие доводы, против которых спорить невозможно, он, вместо всякого ответа, обнимет меня да поцелует. Тут я заплачу и во всем уже соглашусь с ним".
   Рассказ Шмелева нас всех растрогал, даже Аристарха Петровича.
   -- На месте Кутузова, -- говорит, -- я тоже не устоял бы. Будь мое здоровье покрепче, я и сам, пожалуй, поехал бы в армию...
   -- Перестань, ради Бога, перестань! -- жена его перебила. -- И без тебя там довольно людей помоложе.
   -- Так за себя, папенька, меня пошлите! -- вызвался Петя.
   -- И дядьку Мушерона с собой тебе дать, чтобы спать укладывал?
   Петя губы надул.
   -- Точно я еще маленький!
   -- Погоди годика три-четыре, -- говорит Шмелев, -- тогда тебя, быть может, и пустят со мной. Андрей Серапионыч -- другое дело: пороху уже понюхал...
   -- И в Березине выкупался! -- с задором Петя подхватил.
   Все взоры тут на меня обратились, и мне неловко стало: сколько ведь таких же юношей русских идет спасать Европу от изверга рода человеческого, а я сижу себе дома за печкой...
   -- Да что ж, говорю, -- я хоть сейчас готов идти опять...
   Матушка мне договорить не дала.
   -- Ну, ну, ну! И думать не смей. Хорошо еще, что пуля в плечо, не в грудь угодила; то и жизни бы решился.
   -- Рука Всевышнего на сей раз пулю отвела, -- говорит о. Матвей, -- дабы матери ее сына-кормильца сохранить. Хоть умирать за отечество и отрадно: "Duke est pro patria mori", -- сказал некогда еще язычник Гораций; но от судьбы своей никому не уйти: море житейское тоже подводных камней преисполнено...
   -- То-то вот и есть, -- подхватил Шмелев. -- Простите, Аристарх Петрович, что выскажусь прямо. Благодаря только вашей доброте, молодой человек имеет кусок хлеба. Будущности же у него никакой впереди. А на войне он может выдвинуться; плохой солдат, что не надеется стать -- не говорю: генералом, а хотя бы майором...
   Тут Петя руку к виску приложил и ногою шаркнул:
   -- Здравия желаем г-ну майору!
   -- Экой сорванец, прости Господи! -- говорит о. Матвей. -- Sunt pueri pueri, pueri puerilia tractant.
   -- А по-русски это что значит, батюшка? -- спрашивает Петя.
   -- Вот латинист тебе переведет. Аль не дошел еще до сего в бурсе?
   -- Отчего, -- говорю, -- не перевести: "мальчики суть мальчики, и ведут себя по-мальчишески"...
   -- Bene.
   Петя же не унимается: схватил с окна кивер Шмелева и -- мне на голову.
   -- Вот и майор готов!
   Премного все тому смеялись. Одна Ириша только, вижу, покраснела, как маков цвет, и очи в пол потупила. Вспомнила, знать, суженого-ряженого в зеркале...
   Ну как же мне было в дневник, ею подаренный, всего этого не записать?
  
   Января 8. Из Смоленска известие пришло, что наши войска в самый Новый год Неман перешли. Война, стало быть, уже не у нас разгорится, а по ту сторону границы, у поляков да немцев. Шмелев со свадьбой торопит; пробыть здесь он может ведь только четыре дня. У меня же искра в душу запала, мысль одна из головы не выходит...
   И вот, нынче, когда Аристарх Петрович меня к себе в кабинет позвал, да поручил мне в Смоленск за шампанским съездить, откуда у меня смелость взялась, так прямо ему и брякнул:
   -- Аристарх Петрович! Отпустите меня с Дмитрием Кириллычем в армию.
   Старик глаза на меня вытаращил.
   -- Что? Что? в армию? Да не он ли и подбил тебя?
   -- Нет, -- говорю, -- я от себя.
   -- Какая тебя блоха укусила! Ни с того, ни с сего...
   -- Да как же, когда все освобождать Западную Европу идут...
   -- Тебя одного там недостовало! Освободитель тоже нашелся! Как узнает Наполеон, так в тот же час пардону попросит.
   А я все свое:
   -- Отпустите! Сделайте уж такую божескую милость! Пойду я ведь за вас и за вашего Петю...
   -- В майоры, а то и в генералы метишь? Ну да что ж, -- говорит, -- ты не крепостной у меня, а вольный человек; силой удержать тебя я не могу. Только сходи-ка за Дмитрием Кириллычем; сперва с ним пообсудим дело.
   Сбегал я за Шмелевым.
   -- Так и так, -- говорю. -- Не выдайте меня, голубчик, поддержите!
   -- Хорошо, -- говорит. -- За мной дело не станет. Да что матушка ваша еще скажет?
   -- Ей, понятно, до поры до времени ни слова. Когда все устроится и поворота назад уже не будет, тогда и скажем.
   Приходим к Аристарху Петровичу.
   -- Каков молодчик? -- говорит