Аверкиев Дмитрий Васильевич
Хмелевая ночь

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ХМѢЛЕВАЯ НОЧЬ

ПОВѢСТЬ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

I.

   Какъ заходила межь сосѣдей рѣчь про князь-Засѣкинскія хоромы, всѣ въ голосъ говорили: "Хороши де хоромы; до Москвы поѣзжай, краше князь-Григорей-Александровичевыхъ хоромъ не сыщешь." А зайдетъ, бывало, рѣчь про самого князя, тѣ же сосѣди въ голосъ же скажутъ: "Хорошъ человѣкъ, да крутенекъ. Вотъ какъ если тѣсто круто замѣсить, и вкусенъ пирогъ выйдетъ, да поди разжуй его."
   И сосѣди были правы.
   Хоромы были на славу хороши, въ томъ причудливо-сказочномъ вкусѣ какимъ отличались постройки нашихъ предковъ, когда не знали мы ни фронтоновъ, ни портиковъ, ни этихъ самыхъ бельведеровъ. Подъѣзжая, нельзя было не залюбоваться на брусчатые, обшитые тесомъ, круглые, о четырехъ затворахъ на желѣзныхъ крючьяхъ воротами, надъ которыми стоялъ шатерчатый чердакъ съ красными на всѣ стороны окнами; вокругъ чердака перила, балясы точеныя. Въѣдешь на широкій, обнесенный крѣпкимъ заборомъ, скатертью стелющійся красный дворъ, глаза разбѣгутся, не знаешь къ которому крыльцу подъѣхать: одно другаго краше. Не предъ одними сѣньми былъ взрубленъ рундукъ, широкій помостъ о двухъ-трехъ ступеняхъ, съ двумя-тремя всходами; надъ однимъ рундукомъ высился шатеръ на четырехъ узорочно рѣзныхъ столбахъ, съ жестянымъ припоромъ, флюгеромъ, на верху; надъ другимъ кровля была сведена бочкой, надъ третьимъ на бочку шатеръ насаженъ. Поглядишь вверхъ, на хоромы, не знаешь на что смотрѣть. То ли на переднія хоромы, то ли на боковыя, то ли на узорочное рѣзное дѣло. Всюду шла рѣзьба, по подзорамъ поясами, по угламъ лопатками и колонками, у оконъ наличниками, Рѣзаны были всякія травы, птицы, звѣри; иной брусъ былъ насквозь узорчатый, точно вылепленъ изъ разныхъ прямей и косицъ: городковъ, зубчиковъ, звѣздочекъ, ложекъ; въ одномъ мѣстѣ, надъ среднимъ окномъ переднихъ хоромъ, дошлымъ мастеромъ, не разъ бывавшимъ въ Москвѣ и наглядѣвшимся тамъ всякихъ дивъ, была вырѣзана даже сама райская птица сиренъ. Всѣ эти рѣзи были пестро раскрашены, а про птицу-сиренъ и говорить нечего: на нее пошли какія только были въ запасѣ краски: и вохра, и умра, и бѣлила, и баканъ, и ярь, и мумія, а крылья по краямъ золочены даже были. Порой глаза ломило отъ черезчуръ усердной смѣси красокъ, которыя, казалось, лѣзли впередъ, точно топырились одна изъ-за другой и кричали: молъ, погляди и на меня, какова я есть; но чаще встрѣчался тотъ простой подборъ красокъ какой на поляхъ живетъ и городскими жителями презрительно прозванъ яичницей съ лукомъ.
   Хоромы стояли не правильнымъ строемъ, а были скорѣй разбросаны по всему широкому двору. Видно было что не годъ, не два, а можетъ не одинъ вѣкъ строились онѣ; еще не прапрадѣдъ ли поставилъ первую горницу во мху, на жиломъ для холопей подклѣтѣ. Женился прадѣдъ, прирубилъ къ горницѣ сѣни, къ сѣнямъ приставилъ хоромину для жены, надъ хороминой теремъ. Сталъ плодиться и множиться родъ, стали плодиться и множиться хоромы; то справа, то слѣва, то науголъ, загибая въ зеленый садъ, прирубались новыя сѣни, къ сѣнямъ новыя горницы, ставились хоромы о трехъ-чегырехъ, сколько надобилось, комнатахъ, съ чердаками-теремами, съ просторными свѣтлицами, съ теплыми мыльнями, на подклѣтахъ, жилыхъ и глухихъ, на столбахъ, на обрубахъ, какъ было сподручнѣе, какъ уютнѣй для житья казалось. Сталъ родъ богатѣть и добрѣть, всякими правдами и неправдами всяческія богатства копить, стали добрѣть и богатѣть хоромы. Гдѣ стояла бревенчатая изба, стала брусяная; гдѣ глядѣло одно красное слюдяное оконце съ двумя волоковыми по бокамъ, тамъ теперь три косящатыхъ красныхъ окна; завелись и двойныя избы о шести окнахъ; въ иной свѣтлицѣ на всѣ четыре стороны было вырублено по двѣнадцати красныхъ оконъ, чтобы свѣтло было дѣвкамъ сидѣть за всякимъ женскимъ рукодѣльемъ. Забыли Засѣкины князья какъ въ тѣснотѣ люди живутъ, сталъ домъ полною чашей, пошло прохладное житье. Что задумано -- сдѣлано. Иному все низко въ горницахъ казалось: ни подвѣсить ничего нельзя, ни глядѣть, лежа на лавкѣ, некуда, и вздвигалъ онъ высокую повалушу въ оба жилья, слишкомъ; много въ ней помѣстится всякой рухляди, да и поваляться есть гдѣ въ послѣобѣденную жаркую и лѣнкую пору. Другой нигдѣ не могъ для спанья мѣста сыскать, на бѣду стояло горячее, съ душными ночами, лѣто, и поставилъ онъ особнякомъ, на столбахъ, къ сѣверу отъ хоромъ, сѣнникъ; къ сѣннику перекинутъ переходъ, а чтобъ и днемъ было прохладно пройти въ сѣнникъ, былъ тотъ переходъ съ солнечной стороны забранъ досками въ закрой. А можетъ ставился тотъ сѣнникъ ради женитьбы старшаго сына, чтобы было гдѣ молодымъ почивать.
   Оттого-то были хоромы разбросаны по всему двору; оттого-то не были онѣ подъ одну кровлю подведены. Какъ въ лѣсу не всѣ деревья равны верхомъ, то ель острою вершиной торчитъ, то плоскимъ навѣсомъ стоитъ сосна, то кудрявою головой береза, глядя по тому гдѣ какое сѣмя упало и какую оно возымѣло силу, и въ князь-Засѣкинскихъ хоромахъ были разныя кровли, смотря по вкусу, причудѣ и достатку хозяина. Въ большинствѣ хоромъ кровли были сведены по-палатному, шатрами, съ четырьмя крутыми скатами связанными княземъ; надъ передними хоромами стояла бочка, поверхъ которой шелъ рѣзной гребень, съ двумя желѣзными же прапорами; тамъ надъ сѣнями была поставлена вышка, срубленная на шесть угловъ, что слыла шестеркой, съ острымъ надъ нею шатромъ; здѣсь, между двумя хоромами, шелъ крытый переходъ; тамъ опять стоялъ шатеръ.
   Человѣку вдумчивому показалась бы вся эта пестрота и разнота: онъ острымъ разумомъ сообразилъ бы какъ все это росло вмѣстѣ съ жизнію людей, вмѣстѣ съ нею то красовалось, то хилѣло, участвуя въ ростѣ и ущербѣ семьи. Человѣкъ хозяйственный вѣрно освѣдомился бы какимъ способомъ крыты кровли, и узнавъ что крыты онѣ въ два теса со скалой, то-есть съ берестяною прокладкой между тесомъ, одобрилъ бы это; одобрилъ бы онъ также что кровли покрашены зеленою краской: оно прочнѣе; но врядъ ли дождался бы отъ него похвалы шатеръ на одномъ изъ теремковъ, шатерчикъ, правда, не великъ, да обшить по тесу бѣлымъ желѣзомъ, съ опайкой англійскимъ оловомъ. Назвалъ бы онъ это "ненужнымъ роскошемъ."
   Пожалуй столь же безполезнымъ призналъ бы онъ и крытый переходъ, на которомъ стояла небольшая вышка осминка, о восьми углахъ и восьми красныхъ окнахъ, съ опереннымъ гульбищемъ, балковомъ, вокругъ. Къ чему было вздымать ее на экую высь, между двумя теремными крутыми шатрами? Къ чему бы ни было, да съ этой вышки, смотрильны, не только весь дворъ, со всѣми пристройками, службами, амбарами, овинами, остоженнымъ дворомъ и садомъ былъ какъ на ладони, но и на много верстъ вокругъ было видно. Хороши были хоромы, да и стояли онѣ на прикрасѣ. Посмотришь на востокъ, къ воротамъ -- прямо, черезъ небольшой лужокъ, стоитъ деревянная церковка, съ крытымъ поземнымъ переходомъ къ колокольнѣ; справа и слѣва, выступая изъ-за подлица забора краснаго двора, стоятъ амбары, житницы, овины, чтобы на всякій случай были они подъ господарскимъ взглядомъ. Вокругъ нихъ плетень и часто насажены ветлы,-- извѣстная наша огорожа, спасительная въ пожарной бѣдѣ. Тянулись и назадъ, справа, разныя хозяйственныя постройки и дворы скотный, остожный и прочіе. Сзади хоромъ, спускаясь къ рѣкѣ, разбитъ садъ, съ двухъ сторонъ огороженный заборомъ, живою изгородью и плетнемъ, какъ гдѣ пришлось; въ томъ саду и яблонь, и груша, и вишня кустами; а гдѣ спускъ къ рѣкѣ пошелъ круче, поросло кустами орѣшника и ветлами, склонившимися надъ рѣчкой Обицей. Слѣва сада была насажена березовая роща, обнесена плетнемъ. Правѣй тянулся огородъ, отдѣленный отъ сада грядами крыжовника и смородины. Тутъ же неподалеку коноплянникъ, мѣсто любовныхъ свиданій для дворни. Какъ разъ у садоваго крыльца изъ княгининыхъ хоромъ два-три небольшихъ цвѣтника, обсажены смородиной; изъ-за кустовъ глядѣли красныя и бѣлыя рожицы-мальвы, краснѣли піоны, стояло два ящичка гвоздики, да кусты зори и желтыхъ лилей. Не обошлось безъ золотистаго донца подсолнышника, безъ двухъ-трехъ кустовъ бузины. Вонъ крышка виднѣется изъ-за кустовъ, знать бесѣдка, а эвонъ другая, тоже дранью крыта, не баня ли будетъ? Въ вечеру, по пятницамъ, синѣетъ тамъ дымокъ.
   А глянешь черезъ садъ, за рѣку, поля тянутся, въ двухъ-трехъ мѣстахъ мелькаетъ Обица; вдали хомится что-то, лѣса зеленѣютъ, а еще дальше бѣлѣетъ и серебрится на солнцѣ соборный куполъ ближайшаго посада. Села совсѣмъ не видно за ветлами что обсажены крутомъ дворовъ; тамъ гдѣ-то понизу, вдоль рѣки, тянутся крытыя соломой поземныя курныя избы, съ волоковыми оконцами, съ завѣтными крылечками на двухъ-трехъ столбикахъ, съ соломеннымъ верхомъ.
   

II.

   Велико было поселье. Знать вывелось въ немъ большое гнѣздо, да по времени слетѣли выводки, и теперь не большакъ-хозяинъ правилъ тутъ обширнымъ родомъ, а жилъ князь Григорій княжъ Александровичъ самъ-другъ съ молодою своею женой Ѳедосьей Ларивоновною.
   Князи Григорій Александровичу шелъ пятый десятокъ; былъ онъ крѣпокъ, коренастъ, ростомъ повыше средняго; сѣрые, широко-разставленные глаза глядѣли прямо и бойко, но никого ни грѣли, ни ласкали; ястребиный носъ нависъ надъ тонкими, сжатыми губами; высокій лобъ глубокою поперечною бороздой перерѣзала морщина; все лицо глядѣло строго и сдержанно, точно было что сказать и сдѣлать князю, да доселѣ ни сдѣлать, ни сказалъ онъ этого, а про себя таилъ. Ни на изсѣра-бѣлокурой головѣ, ни въ раздвоенной бородѣ не серебрилось ни единой сѣдинки: для князя не прошли еще тѣ лѣта что такъ метко названы постоянными, потому -- войдя въ нихъ человѣкъ не мѣняется.
   Князь былъ человѣкъ умный, грамотный, дѣловой. Былъ онъ воспитанъ на старинный ладъ, безъ примѣси того мягкаго и вкрадчиваго оттѣнка что занесли на Москву польскіе шляхтичи, начавшіе свои педагогическіе подвиги при царѣ Алексѣѣ. Выросъ онъ на отцовскихъ глазахъ и выученъ грамотѣ жившимъ при отцѣ подъячимъ. Образованности, въ нашемъ смыслѣ, не знала старинная Русь, какъ не знала она науки; въ замѣнъ она давала толковитую грамотность, умѣнье дѣльно и красно, складно и ладно выражать свои мысли; грамотность до того выработанную что Петръ, когда зашла рѣчь какимъ языкомъ, русскимъ или старославянскимъ, переводить и писать книги, указалъ на русскій, и именно на дѣловой-подъяческій, на языкъ посольскаго приказа. Кромѣ грамотности существовало и воспитаніе: выработка умственнаго и нравственнаго склада, передававшаяся отъ отца къ сыну, отъ дѣда ко внуку. Мысль сызмала пріучалась глядѣть на жизнь такъ, а не иначе; она не стремилась перекроить ее по своему хотѣнью, но сама складывалась по требованію жизни, вырабатывалась одновременно съ нею. Оттого-то выростали основные, крѣпкіе типы, которые даже теперь, при наблюденіи современной коренной, не поверхностной жизни, поражаютъ своею историческою долговѣчностію, и мы узнаемъ въ нихъ черты давней старины. Болѣе: вглядываемся мы пристально въ жизнь, изучаемъ ея внутреннія основы, ея существеннѣйшія качества, помимо случайныхъ наносовъ и количественныхъ наслоеній, и научаемся старину лучше понимать и вѣрнѣе цѣдить. Иначе и быть не могло: народный организмъ остается все тѣмъ же организмомъ, несмотря на ростъ и развитіе, несмотря на поражающія его болѣзни, ибо растетъ и развивается то же сѣмя, то же зерно, и растеніе цѣликомъ, всѣмъ существомъ своимъ, изнутри кнаружи. Отодвинутые въ старину, народные типы кажутся яснѣе, опредѣленнѣе, рѣзче очерчены, потому только что за далью вѣковъ признаки временные, случайные теряютъ свою яркость, броскость въ глаза, какъ для нашихъ потомковъ полиняютъ и постускнѣютъ наши случайные, временные признаки, хотя нѣкоторыми изъ насъ и считаются они за самые существенные, за самое коренное отличіе наше отъ предковъ и потомковъ. Въ этомъ-то обстоятельствѣ, какъ кажется, кроется тайна почему художники всѣхъ странъ и всѣхъ народовъ, когда замышляли возсоздать глубокія, сердцевинныя свойства наблюдаемыхъ или прозрѣваемыхъ ими человѣческихъ характеровъ, нерѣдко отодвигали свои образы въ старину, свою или иноземную, ближнюю ли, дальнюю; только при этомъ явилась бы возможность не затемнять мелкими узорами внутренняго типа... Но возвратимся на прежнее.
   Грамотность дала князь Григорій Александровичу не только дѣловую толковитость, но и средство пріобрѣсть много свѣдѣній; воспитаніе -- твердыя основы нравственной житейской мудрости. Отецъ его, князь Александръ Григорьевичъ, былъ человѣкъ добръ и честенъ; изъ тѣхъ строгихъ, благообразныхъ натуръ которымъ ихъ вѣрованья, домыслы, весь душевный строй до того глубоко важны, ясны и святы что тѣнь кощунственныхъ отношеній, проблескъ легкой насмѣшки для нихъ страшно чувствительны и болью отзываются въ сердцѣ. Онъ зналъ не одно богатство: зналъ довольство тѣмъ что Господь послалъ. Бѣсъ любостяжанія не толкалъ его въ ребро, и не былъ онъ причастенъ тому пороку въ чемъ мы не рѣдко поголовно и грозно таково упрекаемъ нашихъ предковъ, точно стали безсребенниками, и пословица "отъ трудовъ праведныхъ не нажить палатъ каменныхъ" утратила для насъ всякій смыслъ и значеніе. Многое изъ этого перешло и къ сыну, только не могъ передать отецъ спокойной ровности своего характера. Въ молодомъ князѣ порой подымалось нѣчто необузданное, роковое, стремительное, рушащее, что онъ смолоду пріучился держать на крѣпкихъ возжахъ. Сынъ не былъ вылитый отецъ: онъ умомъ старался дойти до него.
   По шестнадцатому году повезъ старый князь сынишку своего въ Москву, на службу великому государю Алексѣй-свѣтъ-Михайловичу. Старикъ не долюбливалъ Москвы. Въ Москвѣ, чтобы въ ходъ пойти, требовалось быть "площадныхъ и дворскихъ обхожденій глубокимъ проникателемъ". А это значило: стоючи день-деньской на площадкѣ Постельнаго крыльца, сборнаго мѣста всего служилаго сословія, умѣй гдѣ поклониться, гдѣ подольститься, гдѣ подмаслить, гдѣ полебезить, чтобы добиться возможности самому сановито по этому крыльцу всходить, и, проникнувъ площадныя обхожденія, проникнуть въ государевы комнаты, гдѣ начать прониканіе не площадныхъ уже, а дворскихъ обхожденій, пока не добьешься что станутъ въ твои собственныя обхожденія проникать. Не для таковой жизни былъ созданъ князь Александръ Григорьевичъ: ему легче жилось въ походахъ, вообще подальше отъ Москвы, гдѣ былъ онъ самъ большой и могъ распоряжать по-своему, не спрашиваясь ничьихъ и никакихъ обхожденій. Онъ и сына хотѣлъ вести по тому же пути, да Москвы миновать нельзя было. Родъ Засѣкиныхъ хоть и хорошимъ родомъ былъ, одначе не изъ тѣхъ шестнадцати родовъ прирожденныхъ бояръ которые всѣ, помимо окольничихъ, садились прямо въ боярскую думу, какъ англійскіе перы на скамью палаты лордовъ. Не былъ родъ и великъ: Засѣкиныхъ всего оставалось отецъ да сынъ, да отцовъ меньшой братъ, сыну дядя, хворый и израненый, жившій больше на покоѣ; не съ кѣмъ было стоять за-одинъ родовымъ огуломъ, захватывая мѣста повиднѣй и прибыльнѣй, не пуская никого чужихъ. Князь Александръ Григорьевичъ за всѣ свои службы только въ стольники лопалъ, да и то площадные, безъ входа въ государевы комнаты; сына же, по пріѣздѣ въ Москву, записали въ жильцы -- низшій придворный чинъ.
   Сталъ молодой князь на площадку являться, гдѣ народу собиралась труба нетолченая и не мало толпилось всякой бездѣльной молодежи. Эти юноши, какъ школьники новичка, принялись вышучивать молодаго князя, понимая его необмолотою деревенщиной. Шутки сыпались градомъ, но князь либо самъ въ карманъ за словомъ не лазилъ, либо отмалчивался. Это задирало самыхъ задорливыхъ, дерзкихъ на языкъ и на руку. Не пронимали насмѣшки надъ нимъ самимъ, стали смѣяться надъ его родомъ. Тутъ князь молодой не стерпѣлъ и порядкомъ проучилъ занозистаго окольничья сынка. Тотъ, конечно, вслѣдъ за проучкой, великому государю челомъ ударилъ, прося смиловаться: "холопа де твоего, окольничьяго сынчишку имѣрекъ, на твоемъ государевомъ дворѣ, на площадкѣ, князь Григорій Засѣкинъ смертнымъ боемъ билъ." Указано сыскать этого дѣла, и сыскавъ, доложить великаго государя. Плохо окончилось бы оно для князя Григорья, еслибы не хлопоты стараго князя, не явная вина самого челобитчика. Найдено: оба де виноваты; отсидѣть каждому по дню въ тюрьмѣ, чтобъ одному было не повадно чужіе роды, а другому дворъ государевъ безчестить. Сидючи въ тюрьмѣ, надумался князь: какая же это правда? Самого парня на грѣхъ навели, да его же въ тюрьму садятъ. Не задери его, и въ мысль ему не пришло бы государевъ дворъ безчестить. Какъ за свой родъ не. вступиться? за отца роднаго? Правда, толковали на площадкѣ: "князю де смолчать бы, да самому на обидчика челомъ ударить: доправилъ бы тогда съ него безчестья, даромъ окольничій сынъ."
   Какъ бы то ни было, только съ этого дня князя стали побаиваться; самъ же онъ не находилъ себѣ товарища въ версту, или не умѣлъ и не хотѣлъ поискать. Впрочемъ не долго пришлось князю торчать на площадкѣ "лѣшимъ изъ Засѣки", какъ его въ тихомолку прозвали; старый князь, немного повременя, былъ посланъ на дальнее воеводство, куда ѣхать мало охотниковъ находилось, потому: было то воеводство бѣдное, и кормиться, сидя на немъ, было не около чего. Такое назначеніе князь Александръ Григорьевичу было по-сердцу, тѣмъ болѣе что сынъ, у него подъ рукой, могъ навыкнуть дѣлу. На воеводствѣ просидѣлъ онъ долго,-- безъ мало двадцать лѣтъ; сынъ все время былъ при немъ. Сначала старику хотѣлось чтобы сынъ поокрѣпъ, а тамъ окрѣпшій сынъ сталъ постепенно все больше и больше помогать отцу, и, просто сказать, князь Александръ Григорьевичъ сдѣлался названымъ только воеводой, а дѣлъ настоящимъ вершителемъ, самоправнымъ распорядителемъ былъ князь Григорій Александровичъ. Молодой князь былъ этимъ доволенъ; онъ смотрѣлъ на воеводское правленіе какъ на свое кровное дѣло: думалъ и раздумывалъ какъ бы ладнѣй и лучше все устроить, замышлялъ и заглядывалъ впередъ, не памятуя что не вѣкъ же ему на воеводствѣ сидѣть. Вѣкъ, не вѣкъ, а старика-отца бросать не приходилось. "Сижу я себѣ здѣсь, и слава Богу! говаривалъ самъ съ собою молодой князь. Не знаю ни неправды московской, ни поклоновъ, ни каверзъ. Самъ большой. Эка, думаютъ, куда засланъ сидитъ; въ такое де мѣсто человѣкъ который въ умѣ поѣдетъ ли? Толкуй себѣ, а кто къ которому дѣлу привыкъ, ему отъ того дѣла не охота."
   Старый князь, какъ минуло молодому двадцать-пять лѣтъ, сталъ настаивать: женился бы онъ безпремѣнно и безотложно. Сынъ отцу не перечилъ. Дотолѣ старикъ женитьбой не спѣшилъ. Сперва думалось не подыщется ли невѣсты вблизи, но въ такой глуши гдѣ невѣсты сыскать? Потомъ, только надумается у кого на Москвѣ невѣстку взять -- либо самому понедужится, либо какой шальной народецъ заворуетъ, бунтъ подыметъ,-- нельзя молодаго князя отъ себя отпустить: безъ него какъ безъ рукъ. Глядишь, анъ дѣло въ дальній ящикъ и отложено. Дальше одначе откладывать нечего. Старикъ, съ кѣмъ слѣдъ, списался; дѣло пошло на ладъ. Вотъ сынъ и на Москву поѣхалъ; невѣста на смотринахъ показалась; была же она дѣвица благонравная и честнаго корени отрасль. По свадьбѣ, повезъ мужъ-разлучникъ на чужу сторону незнакомую свою Богомъ данную сдержавушку. Старый князь не ошибся въ ожиданіи: отъ честнаго корени и плодъ былъ честенъ. Сталъ ждать старикъ внуковъ отъ любимой невѣстки; ждалъ годъ, другой, на четвертый умерла она въ родахъ, умеръ и у Бога моленный и прошенный внучекъ. Съ тѣхъ поръ и старикъ сталъ крѣпко хилѣть, и не настаивалъ уже на вторичной женитьбѣ сына; ему же покуда думалось: "Не судьба мнѣ вѣрно наслѣдника имѣть." Протянулъ старикъ еще года четыре -- и исполнились дни его.
   Молодой князь ничего больше не желалъ какъ остаться на отцовскомъ мѣстѣ. Но на Москвѣ слухъ прошелъ: за князево де воеводство подъячіе добре испрохарчились и захудали, народъ же посытѣлъ и вельми раздобрѣлъ, а потому стало около чего кормиться; нашлись охотники нагулять себѣ тѣла и добра на жирномъ лугу.
   "Эту цѣлину я у какъ вздеру!" сказалъ пріятелямъ новый воевода, пьяный валясь въ кибитку.
   

III.

   Князь Григорій отозванъ на Москву. По пріѣздѣ видѣлъ государевы очи и на другой день стольничество ему сказано.
   Новый стольникъ былъ хоть въ государевы комнаты,-- поступь важная, движенія неторопливыя, рѣчь вѣжливая. Съ такимъ человѣкомъ не то въ дружбѣ быть, и поговорить за честь. Но князь держался на площадкѣ особнякомъ. Отъ чрезмѣрнаго ли смотрѣнія за собою издавна, еще со времени окольничьяго сына, отъ долгой ли привычки къ полномочному хозяйничанью, къ безспросному и безотчетному вершенью всѣхъ дѣлъ, отъ того ли что не сводилъ случай съ человѣкомъ, только у князя не было и не завелось на Москвѣ собиннаго друга, съ кѣмъ свою думу раздумать, съ кѣмъ душа въ душу жить. Князь былъ самъ себѣ собиннымъ другомъ, раздумывателемъ своихъ думъ. Правда, съ отцомъ онъ не таился, но чтобы кто могъ отца замѣнить, о томъ и подумать страшно.
   Новый стольникъ не застоялся на площадкѣ. Одинъ изъ сватовъ, большой и хитроумный бояринъ, выискалъ случай посадить его въ прибыльный приказъ. Приказомъ вѣдалъ старый-престарый бояринъ; онъ давно не давилъ мышей-подъячихъ; они разъѣлись, да и онъ по горло сытъ былъ, на кормъ даже тошно глядѣть ему стало. Не просился онъ на покой, потому что приказное безпокойство ни мало его не тревожило; даже слаще ему дремалось подъ разные дьячьи и подъячьи доклады. Новому помощнику старикъ, впрочемъ, былъ радъ.
   -- И то старъ я становлюсь, сказалъ онъ,-- добра опять у меня довольно. Оно, конечно, съ дѣломъ сладилъ бы, да подъячіе, боюсь, больно плутовать начнутъ. За нихъ отвѣчать не пришлось бы.
   Это онъ, впрочемъ, бодрился больше. На дѣлѣ же нашелъ онъ себѣ новое занятіе: добылъ сказочника, человѣка бывалаго и видалаго, мастера своего дѣла, и стало старому коту слушать его сказокъ и повѣстей куда занятнѣй всѣхъ приказныхъ докладовъ. На всѣ забѣгиванья и подсылы дьяковъ и подъячихъ старикъ только приговаривалъ:
   -- Доложитесь у князь Григорей Александрыча; онъ мнѣ доложится.
   -- Всѣмъ вершитъ, всѣмъ вершитъ! зароптали дьяки и подъячіе.-- Опять бѣда: сытъ больно, на воеводствѣ знать награбилъ. Эка высшимъ-то благодать! А тутъ съ женишками и дѣтишками хоть по-міру ступай.
   Но какъ ни роптали дьяки и подъячіе, князь все вершилъ да вертилъ. Какъ у отца подъ рукой онъ воеводствомъ правилъ, такъ подъ рукой боярина вѣдалъ приказомъ.
   -- Хоть-бы дохлаго на Даниловское сволокли! пробурчалъ разъ желчный дьякъ, и съ тѣхъ поръ старику инаго званія не было какъ дохлый.
   Но на ихъ конечную злобу и разоренье дохлый продыхалъ четыре года безъ шести недѣль.
   -- Аль оставятъ его? засудачили подъячьи жены; князь для нихъ и ихъ мужьевъ былъ просто онъ, -- да это помереть надо!
   -- Нѣ, не оставятъ, перебивала другая,-- мой Митричъ сказывалъ: гордъ очень, предъ всѣми гордыбачитъ, никому поклониться не хочетъ. Такого оставятъ ли? Боярина какого дадутъ.
   -- Богъ гордымъ противится, смиреннымъ же даетъ благодать, замѣтилъ присутствовавшій при бесѣдѣ сихъ мудрыхъ женъ молодой постоялецъ, пріѣхавшій въ Москву ставиться въ попы. Ему дѣла не было ни до князя, ни до бесѣды мудрыхъ женъ; онъ просто радъ былъ случаю привести какое изреченіе, затвердивъ ихъ обильное множество, грядущаго пастырства ради.
   Воспротивился ли Богъ гордому князю и пожелалъ даровать подъячимъ женамъ благодать, или по чему другому, только на мѣсто "дохлаго" попалъ не князь, а дока-бояринъ; князь же попрежнему остался въ подручныхъ. Новый вѣдатель приказа только нюхнулъ, увидѣлъ -- съ княземъ ему не житье. Ловко перемигнувшись съ дьяками и подъячими, и таково-то ловко что со стороны казалось грозой спалить ихъ хочетъ, повелъ онъ дѣло умненько; дѣло же все состояло въ томъ: живъ де быть не хочу, а князя выкурю. Выкуриванье шло такимъ порядкомъ: въ чемъ поважнѣе, бояринъ съ княземъ не тягался, а на мелочахъ допекалъ его. Какъ муха надоѣдливо жужжалъ онъ у князя подъ носомъ, авось де не вытерпитъ, размахнется, а размахнись только, мы его самого пристукнемъ. Разчетъ былъ вѣренъ; князь за всю жизнь привыкъ къ верховодству въ дѣлахъ, тѣмъ ему будутъ несноснѣе мелочныя придирки и прицѣпки. А когда онъ размахнется -- все будетъ готово. Выискивалось дѣло на которомъ князь долженъ прорваться: велся искусный подкопъ, насыпался пороховымъ зельемъ, вставлена была и свѣча воскояровая; стоило покойно дождаться какъ дойдетъ огонь до зелья.
   Но дуракъ былъ бы бояринъ, еслибы не заручился тою сильною и непромашною поддержкой что во всѣ времена считалась и считается самою надежною, не заручился бабьими шушуканьями и пересудами. Жена его брата, ему невѣстка, была царициною верховою боярыней, то-есть по меньшей мѣрѣ кавалерственною оберъ-статсъ-дамой, или какъ онѣ тамъ называются. По случаю праздника какого, или чьихъ-то именинъ, свезла боярыня во дворецъ, въ верхъ къ великой государынѣ, столько печеній и перепечей что съ недѣлю вся женская дворская прислуга на ходу придерживалась за животы. Таковы-то удачны перепечи вышли. Полюбились печенья и государынѣ, и царевнамъ, и товарки-боярыни похваливали; вмѣстѣ съ печеньями внесенъ былъ въ верхъ цѣлый ворохъ сплетенъ. Какъ сплетня поокрѣпла и не успѣла еще поостынуть, свѣча въ подколѣ догорѣла. Князь вспыхнулъ, разговоръ вышелъ крупный, и не мало другъ другу было наговорено укоровъ насчетъ поведенія, поминокъ и посуловъ.
   Завязалось дѣло; подстроили такъ что поручено сыскать его бояринову благопріятелю. Князя хотѣли было упечь, только напрасно. Князь былъ чистъ во всѣхъ возводимыхъ на него провинностяхъ. Мало того, государевы доходы, во время его сидѣнья въ приказѣ, увеличились. Оставалось одно, выставить его человѣкомъ хоть и хорошимъ, да сварливымъ, неуживчивымъ. Припомнили и про окольничьяго сына, теперь ужь покойника: Бабы даже шушукали: съ того де боя окольничій сынъ и хворать добре сталъ. Иныя догадывались: и жену де свою уморилъ. Шли также рѣчи, съ виду поскромнѣе, на дѣлѣ ядовитѣе. О томъ де только и хлопочетъ на своемъ чтобы настоять; опять: бояринъ, чай, и годами и чиномъ постарше его будетъ; нѣтъ чтобы уважить, пуще упрямится. Добрѣй де боярина человѣка сыскать ли? Коль съ нимъ не ужился, о другихъ что говорить! Всякому де -- и упирали на этомъ словѣ -- готовъ изъ упрямства противленіе чинить. Исходъ былъ ясенъ: не бояриномъ же стольнику жертвовать; старѣйшаго предъ молодшимъ унижать не слѣдъ. Князю указано въ приказѣ не сидѣть.
   Трудно было князю съ такимъ рѣшеніемъ помириться, а дѣлать было нечего. И не виноватъ вышелъ, и во всемъ что на него взводили оправился, и все-таки отъ дѣла отставленъ. За что? Развѣ не ясны бояриновы неправды, не видно зачѣмъ онъ его выжить хотѣлъ? Нѣтъ, видно московская правда не та что Божья. Не даромъ и отецъ Москвы не долюбливалъ.
   -- Потерпи, молва уляжется, успокоивалъ князя сватъ,-- а теперь съ тобой кто служить станетъ ли? Слава-то худая гораздо пущена. Государю про тебя нажужжали. А упрямыхъ кто любитъ?
   "Не оправитъ ли меня предъ государемъ случай какой?" думалось князю. "Только трудно: много у него насъ, стольниковъ, всѣхъ не узнаетъ. Да и стѣна вокругъ него толста, всякій свою родню въ нее тычетъ; таково-то толста, солнцу праведному сквозь нея не проглянуть."
   Князь не былъ вовсе безъ дѣла. Его посыловали по городамъ, давали мелкія порученія, ни одного дѣла по душѣ. Что есть такія дѣла, что нѣтъ ихъ. Бился такимъ побытомъ князь года съ три. И молва улеглась, а толку все не было. Князь тосковалъ безъ настоящаго дѣла. Тутъ пришло извѣстіе: умеръ жившій на покоѣ дядя, старикъ, смотрѣвшій за домомъ и всѣмъ имѣніемъ. Князь задумалъ съѣздить къ себѣ въ Засѣкино. Сватъ одобрялъ такую мысль, только чтобы въ деревнѣ не заживаться, а весьма надуматься какъ старшихъ уважать надо. Привыкнешь, молъ, любо даже станетъ, въ бояре выйдешь, а все п