Барятинский Владимир Владимирович
Царственный мистик

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Александр I - Федор Кузьмич).

   
   Барятинский В. В. Царственный мистик (Александр I -- Федор Кузьмич); Василич Г. Император Александр I и старец Федор Кузьмич; Толстой Л. Н. Посмертные записки старца Федора Кузьмича; Приложения.
   M.: TEPPA; "Книжная лавка -- РТР", 1997. -- (Тайны истории в романах, повестях и документах).
   

В. В. Барятинский

ЦАРСТВЕННЫЙ МИСТИК

(Александр I -- Федор Кузьмич)

   Скончался ли император Александр I в Таганроге 19 ноября 1825 г. или же, предоставив хоронить чье-то чужое тело, таинственно удалился от мира и окончил жизнь в образе старца Федора Кузьмича в окрестностях Томска 20 января 1864 г.?
   Разрешение этого вопроса -- хотя бы приблизительное разрешение -- составляет цель этой книги.
   Вот схема, которой я буду стараться придерживаться:
   1) Имел ли император Александр I намерение оставить трон и удалиться от мира?
   2) Если он имел это намерение, то привел ли он его в исполнение в бытность свою в Таганроге или же скончался, не выполнив своего намерения?
   3) Если он скрылся из Таганрога, а не умер, то можно ли отождествлять с его личностью личность сибирского старца Федора Кузьмича?
   

I

   Во время поездки по России в 1817 г., в день отъезда своего из Киева, 8 сентября, за обедом, когда разговор коснулся обязанностей людей различных состояний, "равно и монархов", Александр I неожиданно произнес твердым голосом:
   "Quand quelqu'un a l'honneur d'être à la tête d'une nation comme la nôtre, il doit au moment du danger être le premiera l'affronter. Il ne doit rester à sa place qu'aussi longtemps que ses forces physiques le lui permettent... Passé ce temps, il faut qu'il se retire".
   (Когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш, он должен в минуту опасности первый идти ей навстречу. Он должен оставаться на своем посту только до тех пор, пока его физические силы ему это позволяют. По прошествии этого срока он должен удалиться.)
   "При этих словах, -- пишет любимый флигель-адъютант императора Михайловский-Данилевский, -- на устах государя явилась улыбка выразительная", и он продолжал:
   "Quand à moi, je me porte bien à présent, mais dans dix ou quinze ans, quand j'aurai 50 ans, alors..."
   (Что касается меня, -- я пока чувствую себя хорошо, но через 10 или 15 лет, когда мне будет 50 лет...)
   "Тут, -- продолжает Михайловский-Данилевский, -- несколько присутствующих прервали императора и, как не трудно догадаться, уверяли, что и в 60 лет он будет здоров и свеж... Неужели, подумал я, государь питает в душе своей мысль об отречении от престола, приведенную в исполнение Диоклетианом и Карлом Пятым? Как бы то ни было, но сии слова Александра должны принадлежать истории".
   Месяц спустя император был в Москве и присутствовал на закладке храма на Воробьевых горах в память отступления наполеоновской армии из Москвы. Накануне этого дня он имел беседу с инициатором проекта, академиком Карлом Лаврентьевичем Витбергом, и, между прочим, сказал: "Конечно, я не могу надеяться что-либо видеть при себе".
   Н. К. Шильдер, цитируя эти слова в т. IV своего известного труда "Император Александр I" (стр. 80), добавляет:
   "Этим словам суждено было, к сожалению, осуществиться. Мало того, после кончины государя все это грандиозное предприятие рушилось, не оставив по себе и следов, а творец его А. (К?) Л. Витберг, был сослан в Вятку".
   Позволю себе и я сделать краткое добавление: императору Александру было в то время 40 лет; он отличался превосходным здоровьем, и -- при всей медленности производства работ, особенно художественных, в России, -- мог бы надеяться "видеть что-либо при себе".
   Воздерживаюсь от дальнейших толкований и продолжаю. Летом 1819 г. в Красном Селе, после смотра воинской части (2 бригады 1-й гвард. пехотной дивизии), находившейся под командой великого князя Николая Павловича, император Александр I обедал у своего брата.
   По поводу этого обеда мы находим следующие строки в записках великой княгини (впоследствии императрицы) Александры Феодоровны, супруги Николая Павловича.
   "Ce fut à Krasnoie, l'été 1819, q'un jour l'Empereur Alexandre ayant dîné chez nous, s'assit entre nous deux et causant familièrement, changea tout à coup de ton et devenant très sérieux il commenèa en termes suivants à peu prés à nous dire qu'il avait été très satisfait ce matin de la manière dont son frère s'acquittait de son commandement militaire, qu'il se rejouissait doublement de voir Nicolas remplir bien ses devoirs, puisque sur lui reposerait un jour un grand poids, qu'il le regardait comme son remplaèant et cela beaucoup plus tôt qu'on ne pouvait présumer, puisque cela arriverait de son vivant. Nous étions assis comme deux statues, les yeux ouverts, la bouche muette. L'Empereur continua: vous semblez étonnés, mais sachez que mon frère Constantin, qui ne s'est jamais soucié du trône est plus que jamais décidé à y renoncer formellement en faisant passer ses droits sur son frère Nicolas et ses descendants. Pour moi même je suis décidé à me défaire de mes fonctions et à me retirer du monde. L'Europe a plus que jamais besoin de souverains jeunes et dans toute l'énergie de leur force; pour moi je ne suis plus ce que j'ai été, et je crois de mon devoir de me retirer à temps... Nous voyant prêts à sanglotter, il tâcha de nous consoler, de nous rassurer, nous disant que cela n'arriverait pas incessament, que des années se passeraient avant qu'il mette son projet en execution".
   (Это было в Красном Селе, летом 1819 г., когда однажды император Александр, пообедав у нас, сел между нами двумя и, беседуя интимно, внезапно изменил тон, стал очень серьезным и начал приблизительно в следующих выражениях высказывать нам, что он остался очень доволен, как утром его брат справился с порученным ему командованием; что он вдвойне рад тому, что Николай хорошо исполняет свои обязанности, так как на нем когда-нибудь будет лежать большая ответственность, что он видит в нем своего преемника и что это случится гораздо раньше, чем можно предполагать, т. к. то случится еще при его жизни. Мы сидели как два изваяния, с раскрытыми глазами и замкнутыми устами. Император продолжал: вы удивлены, но знайте же, что мой брат Константин, который никогда не интересовался престолом, решился тверже, чем когда-либо, отказаться от него официально и передать свои права своему брату Николаю и его потомству... Что касается меня, я решил сложить с себя мои обязанности и удалиться от мира. Европа более чем когда-либо нуждается в монархах молодых и в расцвете сил и энергии; я уже не тот, каким был, и считаю своим долгом удалиться вовремя... Увидав, что мы готовы разрыдаться, он старался нас утешить, ободрить, говоря, что все это случится не сейчас, что пройдут еще годы, прежде чем он приведет свой замысел в исполнение.)
   Об этом же знаменательном разговоре мы находим в книге барона М. А. Корфа "Восшествие на престол императора Николая Павловича", следующие строки, заимствованные из записок самого императора Николая I.
   "Минута переворота, так вас устрашившего, -- сказал он (Александр I), -- еще не наступила; до нее, быть может, пройдет еще лет десять, а моя цель теперь была только та, чтобы вы заблаговременно приучили себя к мысли о непреложно и неизбежно ожидающей вас будущности".
   В том же 1819 г., осенью, в бытность свою в Варшаве, Александр I сказал своему брату, великому князю Константину Павловичу, наместнику царства Польского:
   "-- Я должен сказать тебе, брат, что я хочу абдикировать; я устал и не в силах сносит тягость правительства; я предупреждаю тебя для того, чтоб ты подумал, что тебе надобно будет делать в сем случае.
   Цесаревич (Константин Павлович) ответил:
   -- Тогда я буду просить у вас место второго камердинера вашего; я буду служить вам, и, ежели нужно, чистить вам сапоги. Когда бы я это теперь сделал, то почли бы подлостью, но когда вы будете не на престоле, я докажу преданность мою к вам, как благодетелю моему.
   При сих словах, -- говорил великий князь Константин Павлович, -- государь поцеловал меня так крепко, как еще никогда в 45 лет нашей жизни он меня не целовал.
   -- Когда придет время абдикировать, -- сказал в заключение Александр, -- то я тебе дам знать, и ты мысли свои напиши матушке" (императрице Марии Феодоровне).
   Вышеприведенный разговор Александра с цесаревичем взят из рукописного журнала Михайловского-Данилевского со слов самого великого князя Константина Павловича (1829 г.).
   В январе 1824 г. император заболел рожистым воспалением на левой ноге, и болезнь приняла было серьезный оборот. Подробное описание этого происшествия мы находим в "Воспоминаниях" доктора Дм. Клим. Тарасова, который вместе с лейб-медиком баронетом Як. Вас. Виллие пользовал больного. Не могу не остановиться на странном противоречии, встречающемся по этому поводу в "Воспоминаниях" д-ра Тарасова.
   "Когда я доложил, -- пишет он, -- все это баронету Виллие, он крайне встревожился и сказал: "Боже сохрани, если это перейдет в антонов". Опасение его было справедливо, ибо рожа сосредоточилась на середине берца, в том самом месте, где нога в последний раз была ушиблена копытом лошади на маневрах в Брест-Литовске".
   Между тем упоминаемый Тарасовым случай на маневрах рассказывается Н. К. Шильдером так:
   "...19 сентября (1 октября) на маневрах случилось прискорбное происшествие. Во время проезда императора Александра по фронту польской кавалерии один полковник, по требованию государя, подъехал к нему для получения приказания; когда же он поворотил свою лошадь, она лягнула и подковой задней ноги ударила императора в правое берцо". (Шильдер, т. 4, стр. 283.)
   Иначе говоря, Тарасов ошибается: рожистое воспаление было на левой ноге, а ушиб лошадиным копытом -- на правой. Я отмечаю этот факт как не имеющий отношения к разбираемому нами теперь вопросу, потому что нам придется встретиться с ним позже.
   "Как-то после того, -- пишет Шильдер, -- как государь оправился от своей болезни, он сказал Васильчикову, что дешево отделался от нее (qu'il l'avait échappé belle).
   Васильчиков возразил ему, что весь город принимает участие в его болезни. "Те, которые меня любят?" (Ceux qui m'aiment) -- возразил император. -- "Все", -- отвечал Васильчиков. -- "По крайней мере, мне приятно верить этому, -- сказал Александр, -- но в сущности я не был бы недоволен сбросить с себя бремя короны, страшно тяготящей меня". (J'aime du moins à le croire, mais je n'aurais pas été fâché au fond de me débarasser de ce fardeau de la couronne qui me pèse terriblement).
   Приведем еще одну выдержку из сочинения того же историка:
   "Весною 1825 года приехал в Петербург принц Оранский, которому император Александр поверил свое намерение сойти с престола и удалиться в частную жизнь. Принц ужаснулся и старался отклонить государя от подобного намерения. Но Александр остался при своем мнении, и старания принца не привели к желаемой цели; ему не удалось поколебать намерения государя". (Шильдер, т. 4, стр. 350.)
   Попутно Шильдер упоминает о загадочном молчании, которое Александр I хранил до конца относительно отречения от престола цесаревича Константина Павловича.
   Отречение это формально состоялось 14 января 1822 г., когда Константин Павлович, в бытность свою в Петербурге, прислал императору письмо:
   "Не чувствую в себе ни тех дарований, ни тех сил, ни того духа, чтоб быть когда бы то ни было возведену на то достоинство, к которому по рождению моему могу иметь право, осмеливаюсь просить Вашего Императорского Величества передать сие право тому, кому оно принадлежит после меня, и тем самым утвердить навсегда непоколебимое положение нашего государства".
   Только около трех недель спустя (2 февраля), Александр ответил коротким письмом:
   "Любезнейший брат. С должным вниманием читал я письмо ваше. Умев всегда ценить возвышенные чувства вашей доброй души, сие письмо меня не удивило. Оно мне дало новое доказательство искренней любви вашей к государству и попечения о непоколебимом спокойствии оного. По вашему желанию предъявил я письмо сие любезнейшей родительнице нашей. Она его читала с тем же, как и я, чувством признательности к почтенным побуждениям, вас руководившим. Нам обоим остается, уважив причины, вами изъявленные, дать полную свободу вам следовать непоколебимому решению вашему, прося всемогущего Бога, дабы он благословил последствия столь чистейших намерений".
   "На этом, -- пишет Шильдер, -- пока дело остановилось. Только в 1823 году император Александр, томимый предчувствием близкой кончины, пожелал облечь силою закона семейное распоряжение, условленное им с цесаревичем".
   Как же "облек силою закона" это "распоряжение" Александр?
   Никак.
   Лишь летом 1823 г. император, "томимый (как загадочно выражается Н. К. Шильдер) предчувствием близкой кончины", поручает митрополиту Филарету составить манифест о назначении великого князя Николая Павловича престолонаследником и запечатывает этот манифест в конверт, на котором собственноручно делает надпись: "Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть московскому епархиальному архиерею и московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия".
   Затем Александр отдает этот важнейший документ митрополиту Филарету и приказывает положить его без всякой огласки в ковчег государственных актов в Успенском соборе.
   Филарет весьма правильно изумился подобной таинственности: как согласовать восшествие на престол, вероятнее всего могущее произойти в Петербурге, с манифестом, тайно хранящимся в Москве. По его совету копии манифеста были направлены в Государственный Совет, Синод и Сенат.
   Нельзя не согласиться с Шильдером, а за ним и с другими исследователями занимающего нас вопроса, что поведение императора Александра в этом деле было очень загадочно.
   Г. Василич, автор "Легенды о старце Кузьмиче и Александре I", весьма прозрачно намекает по этому поводу на состояние, близкое к психическому расстройству, и приводит в подтверждение своего взгляда слова современников о том, что государь находился "как бы в каком-то душевном затмении", которое Меттерних в своих записках назвал "утомлением жизнью".
   Мне кажется, что психического расстройства в том смысле, в каком предполагает г. Василич, не было; об этом свидетельствует все дальнейшее поведение Александра вплоть до таганрогской катастрофы; все же эти "душевные затмения", "утомления жизнью", так же как и беседы и совместные моления с квакерами, увлечение пресловутым архимандритом Фотием (предшественником современного нам иеромонаха Илиодора) -- вполне гармонируют с постепенно все более укреплявшимся в душе императора намерением удалиться от мира под влиянием все более охватывающего его мистицизма.
   Обнародование манифеста о передаче права престолонаследия Николаю Павловичу являлось крупным шагом, весьма решительным, и немудрено, что император Александр, не отличавшийся особой силой воли, призадумался, заколебался. Люди, подобные ему, часто совершенно неожиданно совершают изумительный по смелости поступок, то, что французы называют "coup de tête", бросаются, так сказать, "головой в пропасть", но обнаруживают робость, когда им нужно сделать серьезный, но промежуточный шаг по направлению к этой пропасти. Как мы видели, он не скрывал своего намерения "удалиться от мира"; даже наоборот, он упорно год за годом подтверждал свое решение, словно с целью подбодрить самого себя на последний шаг, как это часто делают люди со слабой волей; но высказывал он это намерение только родственникам и близким друзьям. Опубликование же манифеста о престолонаследии, вероятно, представлялось ему чем-то вроде пролога к своему собственному всенародному отречению.
   Тут кстати будет упомянуть о том, что в конце манифеста митрополит Филарет написал: "Чаем непреемственного царствия на небесах". Александр подчеркнул эту фразу в представленном ему черновике, и князь А. Н. Голицын заменил ее словами "о принятии души нашей, по неизреченному Его милосердию, в Царствие Его Вечное".
   Это очень характерно.
   Теперь, прежде чем закончить перечень указаний на желание императора Александра I отречься от престола, мне кажется необходимым обратить особое внимание на следующие строки из дневника императрицы Александры Феодоровны, супруги императора Николая I.
   Эти строки писаны 15 августа 1826 г. во время коронации в Москве; их приводит великий князь Николай Михайлович на стр. 40 своего труда "Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Козьмича":
   "Gewiss werde ich beim Anblick des Volkes denken wie der Selige Kaiser einst sagte, als er von seiner Abdankung sprach: "et comme je me rejouirai quand je vous verrai passer et que moi dans la foule je vous crierai hourrah, en remuant mon bonnet dans les airs". Ich wollte ihn immer prügeln, wenn er mir so etwas sagte". (Наверно, при виде народа я буду думать о том, как покойный император, говоря нам однажды о своем отречении, сказал: "Как я буду радоваться, когда я увижу вас проезжающими мимо меня, и я, потерянный в толпе, буду кричать вам "ура"...)
   Нужно признаться, что великий князь Николай Михайлович, знаток александровской эпохи и убежденный противник "Легенды о Кузьмиче", выказал большое мужество и беспристрастие, поместив в своем труде вышеприведенные строки, которые даже Шильдер, его оппонент, по тем или иным причинам, не упоминает.
   Итак -- "имел ли император Александр I намерение оставить трон и удалиться от мира?"
   На этот вопрос можно вполне утвердительно, с полным беспристрастием ответить: да, безусловно, он имел намерение отречься от престола и удалиться от мира.
   Когда созрело в его душе это решение -- как знать? Во всяком случае, он открыто об этом высказался еще в сентябре 1817 г., и это не было минутным увлечением, красивою мечтою. Нет, он настойчиво повторяет упоминание об этом намерении: в 1819 г. летом -- великому князю Николаю Павловичу, осенью -- великому князю Константину Павловичу; в 1822 г. -- более чем странно держит себя в вопросе о престолонаследии; в 1824-м говорит Васильчикову, что был бы рад избавиться от гнетущей его короны и, наконец, весной 1825 г. всего только за несколько месяцев до таганрогской катастрофы, подтверждает принцу Оранскому свое решение, решение, которое никакие доводы принца не могут поколебать.
   Обратим также внимание на эпизод с манифестом о престолонаследии; сопоставим даты и некоторые подробности.
   1819 г. (осень). Александр сообщает цесаревичу Константину о своем намерении "абдикировать" и прибавляет: "...Когда придет время, ...я дам тебе знать, и ты мысли свои напиши к матушке".
   На это цесаревич не отвечает желанием "абдикировать" в свою очередь от принадлежащих ему прав на престол, а только в льстивых -- искренно или неискренно, это не играет роли -- словах указывает, что в случае отречения Александра он попросит дать ему "должность его второго камердинера". Эти слова, несомненно, дают понять, что Константин Павлович был настолько испуган перспективой вступить на престол при таких неслыханных еще в истории России обстоятельствах, как самовольное отречение царствующего государя, что он -- Константин Павлович -- при таких обстоятельствах отказался бы унаследовать престол.
   Затем проходит год. Ни Александр, ни Константин не возбуждают разговоров, устных или письменных, на тему об отречении. Мало того, Константин Павлович вступает в морганатический брак с Иоанной Грудзинской; его молодая супруга получает от императора титул княгини Лович. Казалось бы, вот момент, когда Константин Павлович мог известить своего державного брата о своем намерении отречься от принадлежащих ему прав на престол. Он этого не делает. Проходит еще два года. Цесаревич внезапно приезжает в Петербург и --
   1822 г. (14 января) находясь в Петербурге (и, следовательно ежедневно видаясь или имея возможность видаться с императором), пишет ему письмо о желании своем отречься от права престолонаследия.
   И Александр только три недели спустя отвечает ему коротким, спокойным письмом, содержание которого в переводе на современный язык можно было бы исчерпать фразой: "К сведению принято".
   В этом же ответном письме император пишет: "По вашему желанию предъявил я письмо сие любезнейшей родительнице нашей", чего нельзя не сопоставить с вышеприведенной фразой Александра, когда он впервые сообщил цесаревичу о своем намерении оставить трон: "Когда придет время абдикировать, то я тебе дам знать, и ты мысли свои напиши к матушке".
   Что же случилось? Невольно приходит на ум, что Александр сообщил брату о том, что он намерен в ближайшем будущем "абдикировать". Это единственно возможное объяснение, которое, вероятно, допускал и Шильдер, облекая его в загадочную форму -- "томимый предчувствием близкой кончины". Надо полагать, что Александр, по тем или иным причинам, внезапно почувствовал известный прилив энергии, силы привести в исполнение свою мечту "удалиться от мира" и известил брата. А Константин Павлович, перепуганный неожиданной перспективой вступить на престол при живом императоре, поспешил, в свою очередь, отречься, упустив из виду, страдая сам болезнью воли, что Александр мог еще снова изменить свое решение, или по крайней мере отсрочить приведение его в исполнение.
   Отметим еще, что приведенный нами выше разговор в Красном Селе (по запискам великой княгини, впоследствии -- императрицы Александры Феодоровны) имел место в июне 1819 г., т. е. за несколько месяцев до беседы императора с цесаревичем в Варшаве. Из этого следует заключить, что Константин Павлович еще и раньше подумывал об отречении, но не облекал свое намерение в официальную форму, почему император, вероятно, и сказал ему, сообщая о своем собственном намерении отречься: "...предупреждаю тебя для того, чтобы ты подумал, что тебе надобно будет сделать в сем случае".
   Еще одно слово, прежде чем окончить эту главу.
   Прошу читателя обратить внимание на то обстоятельство, что как император Александр, так и цесаревич Константин Павлович, как в разговорах, так и в письмах своих, касающихся отречения от престола, настойчиво упоминают о своей матери, императрице Марии Феодоровне, которая, казалось бы, никакого отношения к делу не могла иметь, по крайней мере, официально.
   Подчеркиваю эту на вид незначащую подробность, т. к. нам придется в дальнейшем вернуться к ней, так же как и к упомянутому противоречию в дневнике доктора Тарасова касательно ушиба, полученного Александром I во время маневров в царстве Польском.
   

II

   Несомненно, очень заманчиво придерживаться мысли, что русский император привел в исполнение давно лелеянную им мечту оставить трон, власть и потеряться среди ста миллионов своих собственных подданных, руководимый исключительно желанием возвысить таким подвигом свою душу, ответить на ее сокровенные запросы, стать "живым трупом".
   Но мы в данном случае имеем дело с исторической проблемой, которую стараемся по мере возможности разрешить; тут нет места красивым сказкам, легендам, преданиям; нужно суммировать не мечты, а факты.
   И я буду придерживаться, повторяю, только фактов, документов.
   Отъезд императора Александра I в Таганрог был, как известно, вызван советом врачей, которые нашли необходимым для здоровья его супруги, императрицы Елизаветы Алексеевны, пребывание на юге в течение зимы. Нельзя по этому поводу не согласиться с замечанием, сделанным князем П. М. Волконским, генерал-адъютантом и другом Александра I, в письме его к А. А. Закревскому (14 августа 1825 г.): "Не понимаю, как доктора могли избрать такое место, как бы в России других мест лучше сего нет".
   В самом деле -- почему Таганрог?
   Шильдер пишет (т. 4, стр. 349), что доктора "указывали на Италию, Южную Францию или Южную Россию", причем, надо полагать, они вряд ли, говоря о Южной России, имели в виду побережье Азовского моря, славящееся и поныне своими ветрами, снежными заносами, стужами, мало соответствующими признакам итальянской или южно-французской зимы. Скорее всего, доктора, упоминая о Южной России, могли подразумевать южное побережье Крыма или, если уж так необходимо было избрать какой-либо крупный город, -- Одессу. Я думаю, что не дам слишком большого хода фантазии, если допущу мысль, что Таганрог был избран самим Александром I, посетившим этот город еще в мае 1818 г.
   Как бы то ни было, но решено было провести зиму в Таганроге, и когда решение это было окончательно принято, император обнаружил какую-то странную суетливость, отменив смотр войскам 2-й армии в Белой Церкви, назначенный на осень, он поручает князю Волконскому, только что возвратившемуся из Парижа с коронации Карла X, сопровождать императрицу и 1 сентября уезжает из Петербурга, всего только за два дня до отъезда самой императрицы. В течение всего пути он нигде не останавливается, кроме как для отдыха, отменяет все военные смотры, парады, маневры. Его сопровождают только начальник главного штаба генерал-адъютант барон Дибич, доктора лейб-медик Виллие и Тарасов, и вагенмейстер полк. Соломка, четыре обер-офицера и прислуга.
   При каких же обстоятельствах совершился его отъезд из столицы?
   "При совершенно исключительных обстоятельствах", как справедливо замечает г. Василич.
   Незадолго перед своим отъездом (см. "Восшествие на престол императора Николая Павловича" барона М. А. Корфа) на замечание князя Голицына о неудобстве сохранять в тайне перед продолжительным путешествием такие документы, как акт о престолонаследии, Александр ответил: "Положимся на Бога: он устроит все лучше нас, слабых смертных".
   Собственно говоря, трудно определить, что более странно: слова ли императора или замечание Голицына, вызвавшее эти слова. Император поручил Голицыну привести в порядок бумаги, хранившиеся в его кабинете; происходило это в присутствии императора. Почему Голицын заговорил о "престолонаследии"? Александр I постоянно отлучался из столицы и на краткие, и на продолжительные сроки. Почему именно этот отъезд вызвал замечание -- весьма, впрочем, справедливое -- министра духовных дел.
   Но это, впрочем, так сказать, -- пролог к отъезду. Перехожу к описанию самого отъезда, которое я целиком заимствую у Шильдера (т. 4, стр. 352--355):
   "1 сентября император Александр покинул свою столицу уже навсегда; ночная тишина и мрак царствовали над городом, когда он выехал один, без всякой свиты, из каменноостровского дворца. В 4 часа с четвертью пополуночи коляска, запряженная тройкой, остановилась у монастырских ворот Невской лавры. Здесь ожидали государя, предупрежденные о его посещении, митрополит Серафим, архимандриты в полном облачении и вся братия. Александр в фуражке, шинели и сюртуке, без шпаги, поспешно вышел из коляски, приложился к кресту, был окроплен святою водою, принял благословение от митрополита и, приказав затворить за собою ворота, направился в соборную церковь. Монашествующие пели тропарь: "Спаси, Господи, люди Твоя". Войдя в собор, государь остановился перед ракою святого Александра Невского, и началось молебствие...
   Когда наступило время чтения Св. Евангелия, император, приблизившись к митрополиту, сказал: "Положите мне Евангелие на голову", и с сими словами, стал на колени под Евангелие.
   По окончании молебна государь возложил три земных поклона перед мощами благоверного князя, приложился к его образу и раскланялся с бывшими при молебствии... Вышедши из собора, митрополит Серафим сказал государю:
   -- Ваше величество, не угодно ли пожаловать ко мне в келью?
   -- Очень хорошо, -- отвечал император, -- только не надолго; я уже и так полчаса по маршруту промешкал.
   Тогда все провожавшие повернули от собора к дому митрополита и вошли в залу. Государь с Серафимом удалились в гостиную..."
   Затем Шильдер рассказывает о том, что митрополит представил государю схимника, "достопочтенного отца Алексея", который просил его удостоить и его келью своим посещением, и что император принял это приглашение.
   Когда дверь кельи отворилась, мрачная картина представилась глазам государя: пол и все стены до половины были обиты черным сукном; с левой стороны у стены виднелось большое распятие с предстоящими Богоматерью и евангелистом Иоанном; у другой стены кельи находилась черная длинная деревянная скамейка; лампада, горевшая перед иконами, тускло освещала печальное жилище схимника. При входе императора схимник пал перед распятием и в то же время, обратясь к своему высокому гостю, сказал: "Государь, молись". Александр положил три земных поклона, а схимник, взявши крест, прочел отпуск и осенил государя. По окончании молитвы... продолжая разговаривать вполголоса с митрополитом, государь спросил его: "Все ли здесь имущество схимника? Где он спит? Я не вижу постели". -- "Спит он, -- отвечал митрополит, -- на том же полу, перед сим самым распятием, пред которым молится".
   "Схимник, вслушиваясь в сло