# "Медный всадник" А. С. Пушкина. Вновь найденные стихи

Петр Иванович Бартенев

## Петр Иванович Бартенев


## "Медный всадник" А. С. Пушкина. Вновь найденные стихи


Екатерина Вторая, женщина, как известно, вовсе не слезливого нрава, говорит (в одном из писем своих к Гримму), что она умилилась и растрогалась, когда перед нею открылся воздвигнутый по её замыслу памятник Петру Великому. Это было 7 августа 1782 года, на другой день праздника Преображения, и Государыня смотрела на торжество открытия из нынешнего помещения Правительствующего Сената в Петербурге. Екатерина, государственным умом своим и отлично-усвоенным Русским чувством, постигала великое значение этого памятника. Это не только медная хвала преобразованию, но и олицетворение всей новой Русской истории. Медный Всадник попирает змею недоумений и безоглядно мчится вдаль, грозный и в то же время ликующий. Сравните это изображение с памятником под Липами в Берлине, и вам ясно представится характер обоих народов и стран[452]. Оба изваяния отличаются сходством со своими подлинниками. Самый конь Берлинского изваяния выступает с какою-то оглядкою и осторожностью, а

В сём коне какой огонь,

Какая сила в нём сокрыта!

В наши дни утратилось несколько обаяние медного Петербургского Всадника: стеснена площадь, на которой он красуется; самое изображение заслонено чрез меру раздвинутым садом, и вечером, когда проезжаешь теми местами, уже не так отчётливо, как прежде, выступает Пётр

Во мраке медной головой.

Чудесно-художественный образ Петра Великого памятен и дорог Русскому сердцу: он будит в нас потребность и обязательство учиться; он живо напечатлен в каждом из нас, кто сколько и когда-нибудь останавливался мыслью и болел душою над судьбами родной земли. Глядя на этого Всадника либо вспоминая про него, Русский человек невольно задумывается о значении Петровского переворота, об наших отношениях к старшим братьям общей Европейской семьи, о том, сколько потрачено сил на созидание Петровской столицы, как много пролито Русской крови ради нашей совместной политической жизни с Европою, как мало узнано и усвоено, и зато как много пренебрежено и позабыто...

Пётр вдвинул нас в Европу, и не прошло столетия с его кончины, как Европа уже припожаловала к нам с мечом и огнём. Запылала Москва, и Русскому Государю пришлось заботиться о том, как бы снять с гранитной скалы и увезти в безопасное место гениальное произведение ваятельного искусства, предмет многолетних забот его бабки. Статс-секретарь Молчанов определительно передавал князю П. А. Вяземскому, что в 1812 году, когда Петербургу грозила опасность французского нашествия, Александр Павлович поручал ему, Молчанову, спасение Медного Всадника, для чего секретно получил он из казначейства и нужные деньги[453]. Памятник предназначался к упаковке и вывозу из Петербурга водою. "И подлинно,-- прибавляет князь Вяземский,-- слишком было бы грустно старику видеть, как чрез прорубленное им окно влезли воры".

Мысли и чувства, возбуждаемые памятником Петру Великому, часто и много занимали Пушкина. Самое то, что статую хотели увозить из Петербурга, могло быть ему известно, и может быть даже ещё в Лицее, где он чутким отроком следил за событиями 1812 года, как это видно из многих его стихотворений. В одной из трёх рукописей "Медного Всадника", хранящихся ныне в Румянцовском Музее в Москве (по описи, тетради XI, XII, XIII), встречаем следующие неконченные стихи:

Была ужасная година;

Об ней начну простой рассказ.

Давно, когда я в первый раз

Услышал мрачное преданье,

Я дал тогда же обещанье

Стихом... передать.

Пушкин находился у себя в Псковской деревне, когда случилось страшное наводнение, грозившее гибелью уже не только Медному Всаднику, но и всему Петербургу. Судя по сохранившимся отметкам на Петербургских домах, надо полагать, что вода заливала самое подножие кумира. Поэт имел известия об этом событии не в одних газетах. Друзья, навещавшие его в изгнании, Пущин, Дельвиг, конечно, передали ему подробности бедствия, к которому он относился с тревожным любопытством и с участливым сердоболием: известно, что он поручал брату Льву Сергеевичу помогать пострадавшим от наводнения из денег, выручаемых за "Онегина"[454]. Вслед за тем Петровская площадь ещё сильнее стала привлекать к себе поэтические думы Пушкина: на ней произошло роковое событие 14 декабря, в котором принимали участие многие приятели его и к которому он во всю жизнь потом обращался мыслию.-- Ещё через несколько лет Пушкин с большим усердием и усидчивостью принялся за историю Петра. Известно, что у него всякое занятие, всякое даже новое впечатление обращалось в достояние его художественного творчества. Повесть "Арап Петра Великого" по отношению к этой разработке Петровских бумаг то же, что "Капитанская Дочка" относительно труда о Пугачёвском бунте. Пушкин волновался и тревожился, не зная, как оценить Петра: то восхищался он его гением, то утверждал, что Пётр презирал человечество ещё более, чем Наполеон, и находил в нём совмещение свойств Наполеона и Робеспьера[455]. Медный Всадник преследовал его воображение, и хотя он не успел выдать эту лучшую свою поэму (при жизни его напечатано только Вступление с описанием Петербурга), но мы видим в ней необыкновенное совершенство отделки. Нигде стих Пушкина не достигает такой силы, такой, можно сказать, отчеканки: это стихи металлические, которые не забываются.

Рукописи "Медного Всадника" исполнены помарок и переправок. Писан он осенью 1833 года, в Нижегородской деревне, куда Пушкин заехал на обратном пути из Оренбургской поездки. Начат он 6-го Октября:

На берегу Варяжских волн

Стоял, задумавшись глубоко...

Отсель стеречь мы будем Шведа,

На зависть грозного соседа...

Мы уже знаем, что "Родословная моего героя" должна была входить в состав "Медного Всадника"[456]. Она писана вперемежку с ним. Тут встречаем следующие стихи:

К тому же это подражанье

Поэту Байрону. Наш лорд,

Как говорит о нём преданье,

Не только был отменно горд

Великим даром песнопенья,

Но и ... рожденья.

Ламартин,

Я слышал, также дорожил...

Гюго, не знаю...

В России же мы все дворяне,

Все, кроме двух иль трёх; за то

Мы их и ставим ни во что,

Угодно знать происхождеиье,

И род, и племя, и года Евгенья?..

А впрочем, гражданин столичный,

Каких встречаете вы тьму,

Ничем от братьи неотличный

Ни по лицу, ни по уму,

Мне скажут, может быть: зачем

Ничтожного героя

Взялся я снова воспевать?

...Что за мода!

Не лучше ль, ежели поэт

Возьмёт возвышенный предмет?..

Хоть человек он не военный,

Не демон, даже не Цыган,

А просто молодой чиновник,

Довольно смирный и простой,

Ленивый телом и душой...

Хоть не похож он на Цыгана.....

Не тигр...

Не чернокнижник молодой,

Не демон, даже не убийца,

Не белокурый мизантроп,

Гонитель дам и кровопийца,

(Не чалмоносный кровопийца)

И не лунатик...[457]

А малый добрый и простой.

Какой вы строгий литератор!

Вы говорите, критик мой,

Что уж коллежский регистратор

Никак не должен быть герой;

Что выбор мой совсем ничтожен,

Что в нём я страх неосторожен,

Что должен брать себе поэт

Всегда возвышенный предмет...

Что в списках целого Парнасса

Героя нет такого класса.

Вы правы; но, божиться рад,

И я совсем не виноват.

Он одевался нерадиво,

На нём сидело всё не так;

Всегда бывал застёгнут криво

Его зелёный, узкий фрак;

Но должно знать, что мой чиновник

Был сочинитель и любил...

Мы будем звать его Евгений,

Затем, конечно, что язык

Ко звуку этому привык.

Но о прошедшем очень мало

Иван Езерский помышлял;

Лишь настоящего алкало

В нём сердце...

Известные строфы, в которых Пушкин говорит о том, что обедняло наше старинное дворянство, так читаются в его рукописях.

Мне жаль, что домы наши новы,

Что прибиваем мы на них

Не льва с мечом, не щит гербовый,

А ряд лишь вывесок цветных.

Мне жаль, что мы, руке наёмной

Вверяя чистый свой доход,

С трудом в столице круглый год

Влачим ярмо неволи тёмной

И что спасибо нам за то

Не скажет, кажется, никто...

Что не живём семьёю дружной,

В довольстве, в тишине досужной,

В своих владеньях родовых;

Что наши сёла, нужды их

Нам вовсе чужды; что науки

Пошли не в прок нам, что с проста

Из бар мы лезем в tiers-Иtat[458],

Что будут нищи наши внуки;

Что Русский ветренный боярин

Теряет грамоты царей,

Как старый сбор календарей;

Что исторические звуки

Нам стали чужды...

Что нищи будут наши внуки...

Мне жаль, что мы руке наёмной

Дозволя грабить свой доход,

С трудом ярём заботы тёмной

Влачим в столице круглый год;

Что не живём семьею дружной

В довольстве, в тишине досужной,

Старея близ могил родных

В своих поместьях родовых,

Где в нашем тереме забытом

Растёт пустынная трава,

Что геральдического льва и т. д.,

как в общеизвестном издании.-- Пушкин испытал всю разорительность Петербургской жизни, и, как известно, денежное расстройство держало его в том раздражительном состоянии, которое отчасти было одною из причин его гибели. Осенью 1836 года он думал покинуть Петербург и поселиться совсем в Михайловском; по словам покойника Нащокина, Наталья Николаевна соглашалась на это, но ему не на что было перебраться туда с большою семьёю, и Пушкин умолял о присылке пяти тысяч рублей, которых у Нащокина на ту пору не случилось[459].

Тут он разнежился сердечно

И размечтался как поэт:

"А почему ж? Зачем же нет?

Я не богат, в том нет сомненья,

И у Параши нет именья,

Ну что ж! Какое дело нам!

Ужели только богачам

Жениться можно? Я устрою

Себе смиренный уголок".

Первоначально Пушкин хотел рассказать про своего героя что-то другое. Вот полуразобранный отрывок, который о том свидетельствует:

Тогда по каменной площадке

Песком усыпанных сеней

Взбежал по ступеням отлогим

Широкой лестницы своей,

...Кто-то с видом строгим

Звонил у запертых дверей.

Минуту ждал нетерпеливо.

Дверь отворилась. Он бранчиво

Вошёл...

Лакею выговор прочёл

И в кабинет к себе прошёл.

Радостно залаял

Цербер косматый

И положил ему на плечи

Свои две лапы, и потом

Улёгся тихо под столом...

Разделся: был он озабочен,

Как тот, у коего просрочен.

Просрочен... конечно вексель: дело несчастному поэту обычное.

Во вступлении к поэме, в великолепном описании Петербурга, пропущено следующее четверостишие.

Цветные дротики уланов,

Звук труб и грохот барабанов;

Люблю на улицах твоих

Встречать поутру взводы их.

И далее:

Или крестит, средь Невских вод,

Меньшого брата Русский флот;

Или Нева весну пирует

И в море мчит разбитый лёд...

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны Финские забудут

И колебать уже не будут

Гранит подножия Петра!

Была ужасная пора...

Но пусть об ней воспоминанье

Живёт в моём повествованьи,

И будет пусть оно для вас,

Друзья, вечерний лишь рассказ,

А не зловещее преданье.

29 окт.

Пушкин переделал это окончание, и тут сказался в нём художественный его гений: поэзия не должна быть зловещею. Как ни занимала Пушкина мысль о столице, ежегодно угрожаемой гибельным наводнением; как ни мучили его нестройности жизни в долг, не по состоянию, но он ими не нарушал поэтической гармонии своего произведения.

Приводим описание самого наводнения, как оно написано в первоначальной тетради: читатели сами заметят отличия против общеизвестного текста.

Поутру над её брегами

Теснился кучами народ,

Любуясь брызгами, горами

И мылом разъярённых вод...

Но бурным морем (силой ветров) от залива

Уже гонимая Нева

Обратно шла, гневна, бурлива

И затопляла острова.

Она бродила и кипела

И пуще, пуще свирепела,

Котлом клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь остервенясь,

Со всею силою своею

Пошла на приступ. Перед нею

Всё побежало: воды вдруг

Завоевали всё вокруг.

С Невой слились её каналы,

И захлебнулися подвалы,

И всплыл Петрополь, как Тритон

По пояс в воду погружён.

И страх, и смех! Как воры, волны

Полезли в окна. С ними чёлны

С разбега стёкла бьют кормой.

Помчали бешеные волны

Мосты, снесённые грозой,

Обломки хижин, брёвна кровли,

Запасы мелочной торговли,

Пожитки бедных, рухлядь их,

Колёса дрожек городских,

Гроба с размытого кладбища

Плывут по городу.

Зачёркнутое далее в рукописи слово гроб напоминает нам предание, слышанное нами от современников, будто один из плывших по Петербургу гробов, гонимый сильною волною, прошиб оконную раму в нижнем этаже Зимнего дворца и внесён был в комнату самого Государя, который, как известно, в то время страдал рожею на ноге и жил внизу. (На свадьбе великого князя Михаила Павловича он даже в церкви сидел в креслах.) Правда это или нет, не ручаемся; знаем только, что дворцовые кухни были залиты и население дворца в этот день оставалось без обеда. Верно также то, что сначала ужас, а потом тяжкое уныние овладели Александром Павловичем. В эти самые дни у него в Зимнем дворце умирал один из ближайших свидетелей и сподвижников его воцарения, Ф. П. Уваров: Государь беспрестанно навещал его, и тут его видал один из родственников Уварова, оставивший нам в своих Записках рассказ о том, как Государь не таил предчувствия близкой собственной кончины. Он говорил, что перед его рождением (12 декабря 1777) Нева точно так же затопляла дворец. Надо вспомнить, что канун наводнения 1824 года был днём кончины императрицы Екатерины, по которой, конечно, и служили в дворцовой церкви панихиду. Не знаем, был ли Государь на этой панихиде; но вот что находится в рукописи Пушкина:

Тот самый год

Последним годом был державства

Царя.

Соображал...

Что лета семьдесят седьмого...

Вчера была ей годовщина...

Екатерина

Была жива, и Павлу сына

В тот год Всевышний даровал

Порфирородного младенца...

Пушкин возвращался к этому предмету, и в другом месте его рукописи читаем:

Тогда ещё Екатерина

Была жива...

И гимн свой про тот день

Бряцал Державин...

Пушкину хотелось дать обращик и того, что могло происходить тогда во внутренности петербургских домов:

Со сна идёт к окну сенатор

И видит -- в лодке по Морской

Плывёт военный губернатор.

Сенатор обмер: Боже мой!

Сюда, Ванюша! Встань немножко;

Гляди: что видишь ты в окошко?

-- Я вижу-с, в лодке генерал

Плывёт в ворота мимо будки.

-- Ей-Богу? -- Точно-с.-- Кроме шутки?

-- Да так-с. Сенатор отдохнул

И чаю просит. Слава Богу!

Ну, граф[460], наделал мне тревогу:

Я думал, я с ума свихнул.

Предоставляем читателю удовольствие самому сличить что есть нового в нижеследующем:

И он как будто околдован,

Как будто силой злой прикован,

Недвижно, к месту одному,

И нет возможности ему

Перелететь! Гроза пирует,

Мостов уж нет, исчез народ.

Нева на площади бунтует!

Несчастный молча негодует,

И прямо перед ним из вод

Возникнул медною главою

Кумир на бронзовом коне,

Неве безумной в тишине

Грозя недвижною рукою.

Но вот, насытясь возмущеньем

И наглым буйством утомясь,

Нева обратно повлеклась,

Своим любуясь разрушеньем.

...Так злодей

С свирепой шайкою своей,

В село ворвавшись, ломит, режет,

И жжёт, и грабит.

Младенцы плачут, вопли, скрежет...

Евгений смотрит, видит лодку,

Неоценённую находку!

Сюда! он машет, он зовёт...

С дворов

Свозили лодки, и Хвостов,

Пиит любимый небесами,

Воспел бессмертными стихами

Несчастье Невских берегов.

...Недвижных дум

Безмолвно полон, он скитался.

Он узнал

И место, где потоп играл.

Где волны ярые носились,

Бунтуя злобно, вкруг него,

И львов, и площадь, и того,

Кто неподвижно возвышался

Во мраке гордою главой;

Того, чьей волей роковой

Над морем город основался...

Как грозен он стоит во мгле!

Какая сила на челе!

Какая дума в нём сокрыта!

А в звере сём какой огонь!

Куда вскакал ты, медный конь,

И где опустишь ты копыта?

О мощный Царь, о муж судьбы!

Не так ли ты уздой железной,

На высоте, над самой бездной

Россию поднял на дыбы?..

Вскипела кровь. Он мрачно стал

Перед великим истуканом,

И зубы стиснув, пальцы сжав,

Как обуянный силой чёрной:

"Добро, строитель чудотворный!" --

Шепнул он, злобно задрожав.

"Ужо тебе!.." -- и вдруг стремглав

Бежать пустился. Показалось

Ему, что страшного Царя,

Мгновенно гневом возгоря,

Лицо тихонько обращалось

К нему. И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой

Как будто грома грохотанье,

Тяжело-мерное (далёко-звонкое) скаканье

По потрясённой мостовой.

И видит -- в темноте ночной,

Весь озарён луною бледной,

Простерши руку в вышине,

Вдали несётся всадник медной

На тяжко скачущем коне.

Вспомним известный рассказ о майоре Батурине, который передавал князю А. Н. Голицыну о своём сне, как его в 1812 году преследовал Медный Всадник по Петербургским площадям и улицам. Пушкин слышал этот рассказ от графа Виельгорского[461].

Стихи

Кто неподвижно возвышался

Во мраке медною главой,

Того, чьей волей роковой

Над морем гордо основался

зачёркнуты, и вместо них написано рукою Жуковского:

Кто неподвижно возвышался

Во мраке медной головой

И с распростёртою рукой

Как будто градом любовался.

Далее зачёркнуты десять следующих стихов:

Ужасен он в окрестной мгле!

Какая дума на челе!

Какая сила в нём сокрыта!

А в сём коне какой огонь!

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

О мощный (властелин) баловень судьбы!

Не так ли ты скакал над бездной

(На высоте) И осадив уздой железной,

Россию поднял на дыбы?..

В дальнейшем поправки рукою Пушкина:

Кругом (подножия кумира) скалы с тоскою дикой

Безумец бедный обошёл

И (взоры дикие навёл) надпись яркую прочёл

(На лик державца полумира),

И сердце скорбию великой

Стеснилось (грудь его) в нём.

Дальше вместо:

Пред горделивым истуканом

Жуковский поправил:

Пред дивным Русским великаном

и зачеркнул следующие стихи:

И перст с угрозою подняв,

Шепнул, волнуем мыслью чёрной:

"Добро, строитель чудотворной,

Ужо тебе!"

Из других разноречий заметим: вместо померкла старая Москва Пушкин написал главой склонилася Москва. Вместо живёт в чулане: живёт в Коломне. Вместо кумир с простёртою рукой Пушкин написал Седок, а рукою Жуковского поправлено Гигант.

В другом месте мы объяснили, почему нельзя винить Жуковского за изменения, которые он делал.

Нет сомнения, что проживи Пушкин далее, он ещё и ещё возвратился бы к "Медному Всаднику", и поэма его получила бы ещё большее совершенство. Но будем благодарны судьбе и за то, что имеем.


## Примечания


Впервые опубликовано в "РА". 1881. No 3. С. 228--240.

Публикация содержит ряд неточностей. См.: ПСС.-- Т. 5.-- С. 436--499, а также: Пушкин А. С. Медный Всадник // Изд. подгот. Н. В. Измайлов.-- Л., 1978.-- (Лит. памятники).


## ПРИМЕЧАНИЯ


## Условные сокращения:


ИРЛИ -- Институт русской литературы (Пушкинский Дом), рукописный отдел.

ПСС -- Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т.-- М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937--1949.

"Пушкин в воспоминаниях" -- А. С. Пушкин в воспоминаниях современников.-- T. 1--2.-- М., 1974.

"РА" -- "Русский Архив".

"Рассказы о Пушкине" -- Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851--1862 гг./Вступ. ст. и примеч. М. Цявловского.-- М., 1925.

ЦГАЛИ -- Центральный гос. архив литературы и искусства.

[452] Речь идёт, по-видимому, о памятнике "Великий курфюрст Фридрих-Вильгельм" работы А. Шлюттера.

[453] Русский Архив 1873, стр. 1027.

[454] Письмо 4 декабря 1824 г. из Михайловского.

[455] О работе Пушкина над "Историей Петра" см.: Фейнберг И. История Петра // Фейнберг И. Незавершённые работы Пушкина.-- 2-е изд.-- М., 1958.-- С. 13--207.

[456] "Родословная моего героя" -- переработанные строфы поэмы "Езерский" и предположение, что они должны были войти в поэму "Медный всадник", ошибочно.

[457] В скобках поставлено, здесь и ниже, что Пушкин зачеркнул.

[458] третье сословие (фр.).

[459] См. с. 278 наст. изд.-- примеч. к публикации: Письма Пушкина к П. В. Нащокину. ["с. 276". См. последний абзац главы "Предисловие и примечания к публикации "Письма Пушкина к П.В. Нащокину"". -- Прим. lenok555]

[460] Графом -- просто в то время называли в Петербурге военного губернатора графа Милорадовича.

[461] См. с. 280--281 наст. изд. ["с. 278--279". См. главу "Послесловие к статье Альфреда Рембо...". -- Прим. lenok555]