# Георгий Адамович. Андрей Белый и его воспоминания

Андрей Белый

Отрывок

## Георгий Адамович


## Андрей Белый и его воспоминания


Воспоминания о серебряном веке.

Сост., авт. предисл. и коммент. Вадим Крейд.

М.: Республика, 1993. -- 559 с.

OCR Ловецкая Т. Ю.

Золотому блеску верил,

А умер от солнечных стрел.

Думой века измерил,

А жизни прожить не сумел!

Не смейтесь над мертвым поэтом.

Снесите ему венок...

Это -- стихи Белого, одно из самых характерных для него, беспомощных, пронзительных и прекрасных стихотворений. Неужели надо верить только поздним запискам, ведшимся в состоянии ужасного раздражения и уныния, а таким строкам верить не надо? К трем томам воспоминаний Андрея Белого следовало бы поставить эпиграфом эти слова: "Не смейтесь над мертвым поэтом". Только они и способны немного смягчить впечатление, оставляемое этими книгами.

Позволю себе поделиться воспоминаниями. Впервые я увидел Андрея Белого на его лекции в Петербурге, за несколько лет до войны1. В Петербург он наезжал довольно редко, и для тех, кто тогда только начинал умственно и душевно жить, не было и речи, чтобы можно было на доклад его не пойти. О чем он читал -- все равно: Андрей Белый будет говорить, надо, значит, его слушать! В выражении "мы", "для нас" есть всегда какая-то неясность. Кто "мы"? -- вправе спросить всякий. В данном случае "мы" -- это поколение, люди, которым кружил головы полуромантический, полурелигиозный тон новой русской поэзии, ее неясные взывания к Владимиру Соловьеву, который будто что-то "знал" и о чем-то "промолчал", ее ожидания чудесных превращений и свершений. Принято считать, что русская молодежь предвоенных лет делилась на "декадентов" и "общественников". Это и так, и не совсем так. После 1905 года в стихи Блока и Андрея Белого вошло слово "Россия", правда, в том гоголевском его звучании, которое препятствовало определить, о чем, собственно говоря, речь: географический ли это термин, имя ли народа, сумма культурных традиций и устремлений? Россия -- "родина". И Гоголь, и Блок предпочитали называть ее Русью, как более ласкательным, "интимным" именем. Мы, "декаденты", догадывались, что уже о ней думал Блок, рассказывая о своей незнакомке с "очами синими, бездонными", и что, во всяком случае, время демонстративно-эгоистических замыканий "в области прекрасного" безвозвратно прошло. Безвыходность и бесплодность эгоизма нам была ясна. Белый посвятил один из своих тогдашних сборников памяти Некрасова, и это был знак, что должен быть найден мост. Да и какое же "преображение мира" в башне из слоновой кости, с равнодушием ко всему, что способно мало-мальски нарушить "часов раздумий сладкий ход"? Деление на декадентов и общественников во многом было основательно. Но не во всем. Судили по внешности. В Петербургском университете существовали семинарии, где утвердилось обращение "товарищ", существовали и другие, где оно вызывало молчаливое осуждение. Общественники-студенты щеголяли косоворотками, эстеты и декаденты белыми воротничками, что как будто доказывало классовое, социальное расслоение! Но в сознаниях шел порою процесс далеко не столь же элементарный, и определять его по воротничкам и манерам было бы опрометчиво и близоруко. Не одни только маменькины сынки были увлечены духовным движением, которое на вершинах своих жило ожиданием примирения двух жизненных начал: личного и, как тогда говорили, "соборного".

На эстраде длинного и, как сарай, мрачного зала петербургского Соляного городка стоял человек, еще молодой, но уже лысеющий, говоривший не то с публикой, не то с самим собой, сам себе улыбавшийся, обрывавший речь в моменты, когда этого меньше всего можно было ждать, вдруг застывавший будто в глубоком недоумении, потом внезапно разражавшийся потоком безудержно-быстрых фраз. Перед ним был пюпитр, похожий по форме на церковный аналой. На пюпитре горели две свечи в тяжелых серебряных подсвечниках. Лицо Андрея Белого было слабо освещено их колеблющимся пламенем. По временам оратор протягивал к подсвечнику руки и в такой "иератической" позе на три-четыре секунды замирал.

Было в его облике что-то торжественное и смешное. Аналой, свечи и какая-то слишком декоративная назойливая "вдохновенность" речи -- все это явно было бутафорией, притом бутафорией грубоватой и наивной. Но за баловством и очевидным кокетством чувствовалась глубоко взволнованная, подлинно "ищущая" душа. Сплетение юродства с серьезностью удивляло. Андрей Белый как равный спорил с Ницше или с Гете, цитировал Платона с такой живостью и запальчивостью, будто творец "Федона" тут же, вот здесь, находится рядом с ним на эстраде, с совершенной естественностью вводил слушателей в круг "вечных вопросов", им внезапно превращенных во что-то насущное, животрепещущее, злободневное,-- и вместе с тем ломался, искажался, приседал, подпрыгивал, одним словом, комедиан-ничал... Он и убеждал, и раздражал. Он был слишком блестящ, чтобы убедить окончательно. Параллель с Блоком напрашивалась сама собой и уже тогда складывалась не в пользу Белого, хотя тогда-то именно и распространено было убеждение, что Белый "талантливее". Сам Блок, совершенно свободный от обычной литературной зависти, это убеждение охотно поддерживал. Не знаю, правильно оно или неправильно, да и нет весов или прибора, при помощи которого можно было бы это проверить! Но если правильно, то приходится сделать вывод, что понятие таланта в узком смысле слова не может быть ни в коем случае признано решающим для определения значения писателя: это одно из слагаемых, не более. Кроме него нужны сердце, совесть, ум, с ним постоянно и неразрывно связанные, а не упражняющиеся сами по себе в придумывании метафизических фокусов, нужна почва, на которой зерно таланта проросло бы. Блок как бы "дорастил" себя, дотянулся в чистом и длительном напряжении до высот поэзии, до права говорить за всю эпоху и представлять ее, до противустояния Пушкину в исторических судьбах русской литературы: каковы бы ни были его "падения", они этому не противоречат! Белый же вольно или невольно сгубил себя, и как бы ни было удобно объяснение, будто "погубить себя -- значит спасти себя", нельзя ссылкой на эти глубочайшие и священные слова покрывать решительно все! От благочестивого смиренномудрия до кощунства ближе, чем от великого до смешного. Имеет значение -- как губить себя и за что.

У Блока было огромное чувство ответственности за все сказанное и сделанное; оно-то и возвысило его. У Белого все всегда было наполовину на ветер, и, как ветер, все пронеслось сквозь его сознание, не пустив корней. Гениальна была у Андрея Белого, в сущности, только его впечатлительность. Он на все откликался, схватывал на лету любую мысль, бросал ее, не успев додумать, переходил к чему-нибудь новому, оставлял и это -- он весь раздираем был взаимно враждебными стремлениями и притяжениями. Но за впечатлительностью не было почти ничего. Во всяком случае, не было личной творческой темы, так явственно сквозящей в каждой строчке Блока. Белый мог быть ницшеанцем, социал-демократом, мистиком или антропософом с одинаковой легкостью, с одинаковой искренностью: врывавшиеся в его сознание идеи, результат чьего-нибудь долгого и, может быть, дорого обошедшегося личного творчества, выталкивали сразу все, чем жил Белый до того, и в пустоте обосновывались с комфортом. Белый проверял их по книгам или догадкам, но у него не было того духовного опыта, в свете которого можно было их по-настоящему рассмотреть. Оттого, в конце концов, все им написанное и сказанное -- кроме нескольких стихотворений -- лишь "слова, слова, слова"... В лучшем случае -- это блестящая импровизация. Ей придает значительность только то, что сам Белый сознавал порочность своей неисцелимо поверхностной творческой натуры и, конечно, этим сознанием терзался, пытаясь, как черт у Достоевского, воплотиться в какую-нибудь "семипудовую купчиху",-- под конец жизни купчиха и явилась ему в образе диалектического материализма и упрощенного, ощипанного Лениным гегелианства. Белый клялся, что наконец познал истину и обрел тихую пристань. Договорился он даже до необходимости решительной "перестройки" под наблюдением партийных учителей 2. Но в его писаниях звучала такая путаница чувств и настроений, такая неразбериха стремлений и надежд, такое страдание, наконец, что в перестройку никто не верил. От лекции в Соляном городке невольно переносишься воображением к его беседам с новейшим "молодняком". Что было делать ударникам и литкружковцам, внезапно занявшим посты руководителей русской литературы, с этим растерянным, больным и необыкновенным человеком, то требовавшим для себя каких-то особых материальных условий и обещавшим -- в "Записках мечтателей" -- создать "невиданные в мире полотна", то утверждавшим, что старые символические мечты нашли свое свершение в сталинской пятилетке, то отрекавшимся от прошлого и издевавшимся над своим детством, над былой своей средой, над друзьями отца и личными своими друзьями. Они сторонились его, считали Белого "обломком". Обломком он и был, конечно,-- всегда, везде! Он не мог творчески жить и развиваться, потому что, по-видимому, это не был настоящий "организм". Но обломки бывают разные. Этим -- все-таки можно залюбоваться, этот -- можно предпочесть множеству иных, вполне благополучных писательских обликов и судеб. Всматриваясь в него, смутно догадываешься, чем мог бы стать человек и поэт, если бы природа не захотела в последний момент поглумиться над своим созданием и, наделив его всеми дарованиями, не забыла научить, как ими воспользоваться.


Комментарии


Печатается по "Русским запискам" (1938. Май. С. 139--143). В настоящее издание включен лишь имеющий мемуарную ценность отрывок из этой статьи.

Адамович Георгий Викторович (1892--1972) -- поэт, литературный критик. Впервые выступил в печати в 1915 г. В 1916 г. вышел его первый поэтический сборник -- "Облака". Незадолго до эмиграции был издан второй сборник -- "Чистилище". С 1923 г. жил во Франции. Статьи Адамовича печатались во всех без исключения лучших журналах русского зарубежья. В течение десяти лет писал литературно-критические статьи для парижских "Последних новостей". В краткой автобиографии Адамович упомянул, что "сотрудничал в большинстве эмигрантских периодических изданий". За рубежом вышли его сборники стихов "На Западе" (1939) и "Единство" (1967), а также книги "В. Маклаков", "Одиночество и свобода", "Комментарии" и др.

Адамович написал воспоминания о Блоке, З. Гиппиус, Ахматовой, Бунине, Мандельштаме и многих других выдающихся современниках, которых он знал по Петербургу или по эмиграции. Эти воспоминания остаются разбросанными по периодическим изданиям порой как вкрапления -- абзац-другой -- в многочисленные "Литературные беседы", "Комментарии" и др. Собранные воедино, они составили бы одну из замечательных книг русской литературной мемуаристики.

1 Г. Адамович, вероятно, вспоминает о лекции "Современный человек", читанной А. Белым в аудитории Соляного городка в Петербурге 23 февраля 1912 г.

2 А. Белый добровольно откликнулся на резолюцию XIII съезда РКП по вопросу об отношении партии к литературе: "Программа политики партии в области художественной литературы представляется мне и гибкой и гуманной; в рамках ее (при условии проведения программы в жизнь) возможны и нормальный рост, и безболезненное развитие нашей художественной литературы, программа прекрасно предусматривает и разрешает ряд ненормальностей, возможных в наше переходное время... Мне, принимавшему социальную революцию (и тем самым принявшему Октябрьскую революцию в момент революции), место не "при" революции, а в самой ней, поэтому-то и к группе "по"-путчиков я не могу себя причислить..." (Дни (Париж). No 1063).