# Памяти Врубеля

Александр Александрович Блок

Краски и слова / А. Блок: РИПОЛ классик; Москва; 2020


## Александр Александрович Блок


## Памяти Врубеля


Незаметно протекла среди нас жизнь и болезнь гениального художника. Для мира остались дивные краски и причудливые чертежи, похищенные у Вечности. Для немногих -- странные рассказы о земных видениях Врубеля. Для тесного кружка людей -- маленькое восковое лицо в гробу с натруженным лбом и плотно сжатыми губами. Как недлинен мост в будущее! Еще несколько десятков лет -- и память ослабеет, останутся только творения, да легенда, еще при жизни художника сложившаяся.

Врубель жил просто, как все мы живем; при всей страсти к событиям в мире ему не хватало событий; и события перенеслись во внутренний мир, -- судьба современного художника; чем правильнее размежевывается на клеточки земная кора[1], тем глубже уходят под землю движущие нас боги огня и света.

Быть может, по темпераменту Врубель не уступал Веласкезу или подобным ему легендарным героям; то немногое, что приходилось слышать о нем, похоже на сказку более, чем на обыкновенную жизнь. Все так просто и, кажется, обыденно, а между тем в каждую страницу жизни вплетается зеленый стебель легенды; это подтверждает и подробная, написанная как-то по-старинному благородно и просто, биография (А.П. Иванов пишет именно так, как писалось о старых великих мастерах, -- да и как писать иначе? Жизнь, соединенная с легендой, есть уже "житие")[2].

Вот страничка из "Врубелевой легенды", уже теперь довольно пространной: говорят, он переписывал голову Демона до сорока раз; однажды кто-то, случайно заставший его за работой, увидал голову неслыханной красоты. Голову Врубель впоследствии уничтожил и переписал вновь -- испортил, как говорится на языке легенды; этот язык принуждает свидетельствовать, что то творение, которое мы видим теперь в Третьяковской галерее, есть лишь слабое воспоминание о том, что было создано в какой-то потерянный и схваченный памятью лишь одного человека миг.

Потерян результат -- и только; может быть, отвалился крохотный кусочек перламутрового отблеска с какой-нибудь части лица; но ведь это же могло сделать и время; нам, художникам, это не важно -- почти все равно, ибо всего важнее лишь факт, что творческая энергия была затрачена, молния сверкнула, гений родился; остальное принадлежит либо ошибке дрогнувшей руки мастера (а разве не может и у величайшего мастера дрогнуть рука?), либо силе времени -- безошибочно разрушающей. Об ошибках и о времени пусть плачет публика, но не должны плакать мы, художники, у которых "золотой век в кармане", кому дороже то, что Венера найдена в мраморе, нежели то, что существует ее статуя. Творчество было бы бесплодно, если бы конец творения зависел от варвара-времени или варвара-человека.

Вот плитка мозаики из легенды Врубеля; здесь -- голова Демона, там -- поворот тела апостола в "Сошествии Св. Духа"[3], а там еще -- рассказ о какой-то англичанке из кафешантана, и еще, и еще: сны Врубеля, его бред, его разговоры, его покаяние... Все для нас разбито, разрознено; тех миров, которые видел он, мы еще не видели в целом, и потому удел наш -- одним -- смеяться, другим -- трепетать, произнося бедное слово: "гений".

Что такое "гений"? Так все дни и все ночи гадаем мы и мечтаем; и все дни и все ночи налетает глухой ветер из тех миров, доносит обрывки шепотов и слов на незнакомом языке; мы же так и не слышим главного. Гениален, быть может, тот, кто сквозь ветер расслышал целую фразу, сложил слова и записал их; мы знаем не много таких записанных фраз, и смысл их приблизительно однозначащ: и на горе Синае, и в светлице Пречистой Девы, и в мастерской великого художника раздаются слова: "Ищи Обетованную землю". Кто расслышит, не может ослушаться, суждено ли ему умереть на рубеже, или увидеть на кресте Распятого Сына, или сгореть на костре собственного вдохновения. Он все идет, потому что "скучные песни земли" уже не могут заменить "звуков небес". Он уходит все дальше, а мы, отстающие, теряем из виду его, теряем и нить его жизни, с тем чтобы следующие поколения, взошедшие выше нас, обрели ее, заалевшую над самой их юной, кудрявой головой.

Нить жизни Врубеля мы потеряли вовсе не тогда, когда он "сошел с ума", но гораздо раньше: когда он создавал мечту своей жизни -- Демона.

Небывалый закат озолотил небывалые синелиловые горы. Это только наше названье тех преобладающих трех цветов, которым еще "нет названья" и которые служат лишь знаком (символом) того, что таит в себе сам Падший: "И зло наскучило ему". Громада лермонтовской мысли заключена в громаде трех цветов Врубеля.

У Падшего уже нет тела, -- но оно было когда-то, чудовищно-прекрасное. Юноша в забытьи "Скуки", будто обессилевший от каких-то мировых объятий; сломанные руки, простертые крылья; а старый вечер льет и льет золото в синие провалы; это все, что осталось; где-то внизу, ему лишь заметная, мелькает, может быть, ненужная чадра отошедшей земной Тамары.

Он был похож на вечер ясный --

Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет.

Снизу ползет синий сумрак ночи и медлит затоплять золото и перламутр. В этой борьбе золота и синевы уже брезжит иное; в художнике открывается сердце пророка; одинокий во Вселенной, не понимаемый никем, он вызывает самого Демона, чтобы заклинать ночь ясностью его печальных очей, дивным светом лика, павлиньим блеском крыльев, -- божественною скукой, наконец. И золото горит, не сгорая: недаром учителем Врубеля был золотой Джиованни Беллини.

Падший ангел и художник-заклинатель: страшно быть с ними, увидать небывалые миры и залечь в горах. Но только оттуда измеряются времена и сроки; иных средств, кроме искусства, мы пока не имеем. Художники, как вестники древних трагедий, приходят оттуда к нам, в размеренную жизнь, с печатью безумия и рока на лице.

Врубель пришел с лицом безумным, но блаженным. Он -- вестник; весть его о том, что в сине-лиловую мировую ночь вкраплено золото древнего вечера. Демон его и Демон Лермонтова -- символы наших времен:

Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет.

Мы, как падшие ангелы ясного вечера, должны заклинать ночь. Художник обезумел, его затопила ночь искусства, потом -- ночь смерти. Он шел, потому что "звуки небес" не забываются. Это он написал однажды голову неслыханной красоты; может быть, ту, которая не удалась в "Тайной Вечере" Леонардо.

Да, он должен быть в том Раю, о котором он пел.

Он пел о блаженстве безгрешных духов

Под кущами райских садов.

О Боге Великом он пел, и хвала

Его непритворна была.

Апрель -- май 1910

Впервые опубликовано: "Искусство и печатное дело" (Киев), 1910, No 8--9. Переработка речи, прочитанной на похоронах М.А. Врубеля 3 апреля 1910 г.


-----


[1] Вероятно, образ вызван сравнением земной коры и тела человека -- тогда копи -- жилы (прожилки), вулканические ходы -- сосуды, а плотная земля -- клеточки.

[2] Александр Павлович Иванов много лет изучал творчество Врубеля, его итоговая биография Врубеля вышла в 1911 г., уже после доклада Блока.

[3] Сошествие Святого Духа на апостолов -- фреска Врубеля в Кирилловской церкви в Киеве (1885).