Будберг Алексей Павлович
Дневник белогвардейца. 1919 год

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

А. П. Будберг.
Дневник белогвардейца.
1919 год

   29 апреля. Прибыл в Омск, еле нашел какой-нибудь приют. Жара здесь совсем летняя, а пылища по самому первому разряду. Уличное освещение совершенно отсутствует, и для него нет никаких приспособлений, даже керосиновых. Весь день мыкался по ставке и разным лицам, пытаясь ознакомиться с обстановкой.
   Выяснилось, что управления снабжением здесь нет, обязанности его даже не выяснены и все надо выдумывать и создавать заново при полном отсутствии кадров личного состава; все, сколько-нибудь годное, разобрано и сидит на местах.
   В ставке невероятная толчея, свойственная неналаженному учреждению, в работе не видно системы и порядка; старшие должности заняты молодежью, очень старательной, но не имеющей ни профессиональных знаний, ни служебного опыта, но зато очень гоноровой и обидчивой. На один верный такт приходится девять неверных или поспешных, все думают, что юношеский задор и решительность достаточны, чтобы двигать крайне сложную и деликатную машину центрального управления.
   Обстановка работы срочная, почему большинство невольных, по неопытности и поспешности происходящих ошибок приносит скверные и непоправимые результаты; кроме того, по быстротечности и изменчивости распоряжений ошибки эти самыми верхами почти не учитываются, и поэтому даже и опыта путем ошибок не накопляется. Низы же больно чувствуют разлаженность, неопытность и ошибки старшего управления, что порождает злобу, недоверие, насмешки, а что еще хуже, привычку обходить нелепые и неприятные распоряжения и атаманничать.
   Говорят, что на фронте по военной части благополучно, но плохо по части снабжения, особенно по вещевому довольствию (белье и обувь). Взгляды на внутреннее состояние армии здесь очень оптимистические, в полную противоположность тому, что приходилось до сих пор слышать. Боюсь, что это нездоровый оптимизм, столь свойственный высоким сферам, далеким от действительности и питающимся прикрашенной информацией; старшие войсковые начальники тем же миром мазаны -- тоже скрывают правду и замазывают свои грехи. Молодая, задорная, честолюбивая и бесконечно далекая от войск ставка сама не в состоянии разобраться и узнать истину.
   
   30 апреля. Всю ночь работал над идеей и организацией моего рождающегося управления. Идея родилась в ставке вне времени и пространства; ставка недовольна снабженческой деятельностью военного министерства и хочет создать свой орган снабжения, но при данной обстановке это почти неосуществимо, так как фронтовые армии считаются отдельными и имеют свои органы снабжения; военное же министерство заготовками не ведает, ибо это почему-то отдано министерству снабжения.
   При таких условиях управление снабжения при ставке будет только лишним этажом статистически-контрольного характера и ничего, кроме путаницы и увеличения переписки, не принесет. Надо в первую голову уничтожить отдельные армии и образовать управление снабжения фронта, как то полагается по "Положению об управлении в военное время"; сейчас не время заниматься новшествами и вырабатывать новые положения. Насколько узнал, борьба с армиями будет очень трудная, ибо командующие там совсем обатаманились и автономию в деле снабжения с сепаратными заготовками считают незыблемым основанием своего существования; власть Омска признается на фронте тоже "постольку-поскольку", и будет очень нелегко перевести всю эту атаманщину на государственный меридиан.
   Познакомился со своими помощниками по артиллерийской и технической части; артиллерист генерал Прибылович произвел превосходное впечатление своими знаниями, энергией, отсутствием шаблона, идейностью взглядов, рыцарской преданностью своему делу и влюбленностью в свою работу.
   Являлся верховному правителю; в Харбине я его ни разу не видал, знал о нем только по рассказам и внутренне был против него предубежден. Вынес симпатичное впечатление: несомненно, очень нервный, порывистый, но искренний человек; острые и неглупые глаза, в губах что-то горькое и странное; важности никакой; напротив -- озабоченность, подавленность ответственностью и иногда бурный протест против происходящего -- вот то, что дало мне наше первое свидание для его характеристики.
   По просьбе адмирала рассказал ему свои впечатления о харбинской и владивостокской военной, политической и общественной жизни; высказал свое credo, что атаманы и атаманщина -- это самые опасные подводные камни на нашем пути к восстановлению государственности и что необходимо напрячь все силы, но добиться того, чтобы или заставить атаманов перейти на законное положение и искренно лечь на курс общей государственной работы, или сломать их беспощадно, не останавливаясь ни перед чем.
   Адмирал ответил, что он давно уже начал эту борьбу, но он бессилен что-либо сделать с Семеновым, ибо последнего поддерживают японцы, а союзники решительно отказались вмешаться в это дело и помочь адмиралу; при этом Колчак подчеркнул, что за Семенова заступаются не только японские военные представители, но и японское правительство.
   Боюсь, что по этой части адмирала обманывают его докладчики, а особенно Иванов-Ринов и другие спасители Семенова; общее впечатление моих дальневосточных впечатлений, что дальневосточную атаманщину поддерживают определенные лица японской военной партии и делают это ловко, придавая всему вид тайной правительственной поддержки.
   Адмирал сообщил, что только что получил от Иванова-Ринова две листовые телеграммы о том, что все спасение Дальнего Востока в назначении Семенова командующим дальневосточной армией; очевидно, читинские фимиамы так вскружили голову бывшей полицейской ярыжке, что он возомнил, что в союзе с Семеновым ему легко будет забраться и повыше второго места на Дальнем Востоке.
   Я вновь доложил адмиралу свое убеждение в необходимости раз навсегда разрешить атаманский вопрос и высказал свой взгляд, что единственным исходом будет официальное обращение ко всем союзникам с протестом против поведения Японии, поддерживающей явного бунтовщика, не признающего власти омского правительства, подрывающего ее авторитет и насаждающего своими насилиями и безобразиями ненависть к правительству и сочувствие к большевикам. Раз союзники заявляют, что не желают вмешиваться в наши внутренние дела, то зачем же они допускают японцев поддерживать антиправительственную организацию и вмешиваться в отношения адмирала к взбунтовавшемуся и забывшемуся подчиненному?
   Если же это не поможет, то самому адмиралу надо принять командование над отрядом и идти на Читу, пусть японцы устраивают всесветный скандал и разоружают самого верховного главнокомандующего. Читинский нарыв надо ликвидировать, иначе он все сгноит и задушит.
   Радикальность предлагаемых мной мер смутила даже адмирала, и он перешел на отчаянное положение дела снабжения армии. На мой доклад о необходимости коренных реформ в организации армий, уничтожения сепаратизма и эгоистических автономий адмирал просил изложить это его начальнику штаба, так как это вопрос очень щекотливый и связанный с самолюбием старших фронтовых начальников, уже привыкших к большой самостоятельности.
   Очевидно, что железный закон о том, что тот, кто хочет командовать, должен прежде всего уметь повиноваться, у нас основательно позабыт.
   
   1 мая. Весь день бьюсь в попытках родить какую-нибудь идею и систему для общего управления снабжением с возможно меньшей ломкой существующей организации. И адмирал, и ставка хотят вылечить тяжелую болезнь какими-то четвертьмерами.
   Разведка с Дальнего Востока подтверждает, что там организовался тайный союз из Иванова-Ринова, атаманов и кандидатов в местные украинские гетманы (сначала Хрещатицкий, а затем Вериго), работающий вовсю, чтобы стать хозяином автономного Дальнего Востока с Риновым вместо Хорвата; существовавшие ранее предположения о заключении атаманского союза для установления казачьей гегемонии подтверждены опросом бежавшего от Семенова ротмистра Н., служившего в семеновской разведке. Получены сведения, что Ринов начал формирование украинских куреней, причем агенты-вербовщики сманивают молодых солдат из войсковых частей Приамурья.
   
   2 мая. Читал пространное донесение полевого контроля при отряде атамана Анненкова, работающего к югу от Семипалатинска на границах Семиречья; порядки те же, что и у нас в Приамурье, то же беззаконие, тот же произвол, то же нежелание перейти на легальные условия существования и хозяйства.
   Я отлично понимаю, что сейчас недопустимы все крючкотворства прежней бюрократии, но между ними и тем, что сейчас всюду творится, есть разумная середина, достаточно законная и разумно целесообразная, безобразий не допускающая и делу не вредящая.
   На вопрос контроля об оплате произведенных реквизиций Анненков ответил: "Я реквизирую, а кто будет платить -- не мое дело".
   К делу поставок в этом отряде примазались разные проходимцы и мошенники, выгнанные со службы и судимые за подлоги и растраты, -- всюду для грязных операций нужны грязные люди.
   Перевод на легальный путь, конечно, очень нелегок, и с этим надо считаться, надо расширить разные денежные отпуски, а главное -- надо дать всем начальствующим лицам крупные экстраординарные суммы в их распоряжение на непредвиденные расходы, с самой простой, только расписками по ней, отчетностью. Это уменьшит стремление к добыванию таких сумм сомнительными и нелегальными путями и сразу проведет резкую черту между тем, что законно и что нет. Эту идею сообщил дежурному генералу ставки для осуществления.
   Вернулся с фронта начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Лебедев, выдвинутый ноябрьским переворотом на эту исключительно важную должность. Что побудило адмирала взять себе в помощники этого случайного юнца без всякого стажа и опыта? Одни говорят, что таково было желание устроителей переворота; другие объясняют желанием адмирала подчеркнуть связь с Деникиным, который прислал сюда Лебедева для связи.
   Впечатление от первой встречи с ним неважное: чересчур он надут и категоричен и по этой части очень напоминает всех революционных вундеркиндов, знающих, как пишется, но не знающих, как выговаривается. На очередном оперативном докладе он поразил меня своим апломбом и быстротой решений; я это уже не раз видел во время Великой войны в штабах армий, где стратегические мальчики, сидя за сотни верст от фронта, во все мешались и все цукали. Здесь то же самое: такая же надменная властность, скоропалительность чисто эмоциональных решений, отмены отдаваемых армиями распоряжений, дерзкие окрики и обидные замечания по адресу фронтовых начальников, и все это на пустом соусе военной безграмотности, отсутствия настоящего военного опыта, непонимания психологии армии, незнания условий жизни войск и их состояния. Все это неминуемые последствия отсутствия должного служебного стажа, непрохождения строевой службы и войсковой боевой страды, полного незнания, как на самом деле осуществляются отдаваемые распоряжения и как все это отзывается на войсках. От этого мы стонали и скрежетали зубами на большой войне, и опять все это вылезло, обло и стозевно, и грозит теми же скверными последствиями.
   Большинство ставочных стратегов командовали только ротами; умеют "командовать", но управлять не умеют и являются настоящими стратегическими младенцами. На общее горе они очень решительны, считают себя гениями, очень обидчивы и быстро научились злоупотреблять находящейся в их руках властью для того, чтобы гнуть и ломать все, что не по-ихнему и им не нравится.
   Понятно, почему так ненавидят на фронте ставку; все ее распоряжения отдаются безграмотными в военном деле фантазерами и дилетантами, не знающими ни настоящей, неприкрашенной обстановки, ни действительного физического и морального состояния войск, т.е. тех решительных коэффициентов, которые в своей сумме определяют боевую эффективность армий, их способность выполнения операции. Все делается без плана, без расчетов, под влиянием минутных импульсов, навеваемых злой критикой, раздражением, личными неудачами и привычкой цукать.
   Забыто все, чему учила военная наука и академия по части разработки плана операций; плывут по течению совершающихся событий, не способные ими управлять.
   Из ознакомления с донесениями с фронта убедился, что дела там совсем не важны и что оптимизм ставки ни на чем не основан. Достаточно разобраться по карте и проследить последние события, чтобы убедиться, что наше наступление уже захлебнулось и подкрепить его уже нечем. Здесь этого не хотят понять и злятся, когда это говоришь: слишком все честолюбивы, жаждут успехов и ими избалованы.
   В районе Бугуруслана нас прорвали в очень опасном месте; этот прорыв уже третьего дня намечался группировкой красных войск и их передвижениями, и мало-мальски грамотный штаб, конечно, в этом разобрался бы и принял бы необходимые меры. У нас же этого не расчухали или прозевали, или не сумели распорядиться. Сейчас зато злятся, ищут виновных и рассылают обидные цуки.
   Я считаю положение очень тревожным; для меня ясно, что войска вымотались и растрепались за время непрерывного наступления-полета к Волге, потеряли устойчивость и способность упорного сопротивления (вообще очень слабую в импровизированных войсках).
   При таких обстоятельствах обозначившийся уже на левом фланге переход красных к активным действиям очень неприятен, так как готовых и боеспособных резервов у ставки нет; имеются совершенно сырые части генерала Каппеля, но для них нужно еще 2 -- 3 месяца, чтобы они стали годными для упорных операций.
   Ставка упорно закрывает глаза на то, что сброшенные как бы с боевых счетов красные вновь обозначились и не только затормозили наше продвижение, но уже сами начали нас кое-где толкать.
   Плана действий у ставки нет; летели к Волге, ждали занятия Казани, Самары и Царицына, а о том, что надо будет делать на случай иных перспектив, не думали. Не хотят думать и сейчас; и сейчас нет подробно разработанного, систематически проводимого, надежно гарантированного от случайностей плана текущей операции. Не было красных -- гнались за ними; появились красные -- начинаем отмахиваться от них, как от докучливой мухи, совсем так же, как отмахивались от немцев в 1914 -- 1917 гг.
   Такая стратегия всегда вела к неуспеху и катастрофе; теперь же она сугубо опасна, ибо фронт страшно, непомерно растянут, войска выдохлись, резервов нет, а войска и их начальники тактически очень плохо подготовлены, умеют только драться и преследовать, к маневрированию не способны и по этой части совсем безграмотны; кроме того, жестокие условия гражданской войны делают войска чувствительными к обходам и к окружению, ибо за этим стоят муки и позорная смерть.
   Красные по военной части тоже безграмотны; их планы очень наивны и сразу видны; при мало-мальски грамотных начальниках и обученных маневрированию войсках всякую операцию красных можно обратить в их разгром. Но у них есть планы, а у нас таковых нет, и в этом их преимущество.
   Был у военного министра генерала Степанова; знаю его по артиллерийскому училищу, порядочный человек, старательный, но бесцветный работник, знакомство с адмиралом в Японии выдвинуло его на тяжелый пост военного министра.
   Сейчас под него подкапывается ставка, сваливая на него все недостатки по снабжению армии. Вообще отношения между ставкой и военным министерством самые враждебные; обе стороны зорко шпионят одна за другой и искренно торжествуют и радуются, если противник делает промахи и ошибки; оказывается, что в общем моральном разложении можно было докатиться и до такой гадости.
   Вот к чему приводит борьба за власть, за первенство. Честолюбие, корыстолюбие, женолюбие слепят многих и заставляют забывать главное -- спасение родины. В угаре этой борьбы в средствах не стесняются, а поэтому сплетня, провокация, ругань, возведение самых гнусных обвинений и распространение самых подлых слухов в полном ходу.
   Степанов рассказывал, что Ринов прислал адмиралу ультимативную телеграмму о назначении Семенова командующим войсками, но получил решительный отказ с рекомендацией не пускаться в застращивания. Семенов остается командиром 6-го Сибирского корпуса (не отдельного), а все остальное предается забвению. По словам Семенова, представители японской военной миссии очень недовольны решительностью адмирала.
   
   3 мая. Мое служебное положение запутывается; я никак не могу выработать сносную идею и сущность нового управления, а на меня свалили еще разработку вопроса о снабжении товарами и продовольствием населения местностей, освобождаемых от советской власти. Несомненно, это вопрос огромной важности, но он так велик и сложен, что на него одного надо посадить нескольких работников, а не поручать это мне вдобавок к снабжению армий, когда имеется налицо целое министерство продовольствия и снабжения с колоссальными штатами и целой сетью агентов. Одновременно меня хотят назначить председателем совещания по фабрично-заводской промышленности. Все это очень интересно, но не могу же я разорваться!
   Утром поехал к члену местной японской военной миссии майору Мике, который в 1914 -- 1915 гг. состоял при штабе X армии, когда я был начальником штаба армии; приказа о моем назначении еще нет, и я решил воспользоваться своим неофициальным положением и прежним знакомством с Мике, чтобы резко, определенно и без всяких экивоков высказать ему свое удивление по поводу того, что своим вмешательством в наши дела с Семеновым они не дают нам возможности справиться с опасной смутой и утвердить незыблемый авторитет новой государственной власти. Какими фиговыми листами ни прикрывай они дерзости и бунтарство Семенова, истина для всех ясна, и дерзость есть дерзость, бунт есть бунт. Копаться в этой истории поздно, и ее надо прикончить, но так, чтобы при этом не пострадал престиж власти и чтобы впредь уже никому не было повадно выкидывать такие фокусы.
   Если Семенов действительно любит Россию, то обязан понять, что сейчас долг каждого поддержать Омск, помогать ему, ослаблять его промахи и всячески поднимать авторитет власти; будь он даже прав во всей этой истории, он обязан пожертвовать своим личным на общее благо, проявить полнейшее, беспрекословное, сугубо подчеркнутое повиновение и, забыв все, работать изо всех сил на общее русское дело, а не ради интересов читинского болота и его вздорных лягушек. Сейчас это его священный долг, дабы залечить ту глубокую и опасную рану, которую он по заносчивости нанес общегосударственной власти.
   Все это я высказал Мике, причем подчеркнул, что сейчас главная задача правительства -- возможно скорее восстановить законность, порядок, уважение к власти и внушить населению уверенность, что народившаяся власть -- это власть крепкая, честная, законная и сильная, способная заставить себя слушаться; нельзя позволять населению края продолжать жить в атмосфере произвола и насилий, ибо это делает его анархическим и толкает в объятия большевиков и злостных агитаторов. На Дальнем Востоке одним из крупнейших препятствий к водворению порядка и законности являются атаманы и окружающие их банды насильников, интриганов и темных жуликов, прикрывающих высокими и святыми лозунгами всю разводимую ими грязь и преследование личных, шкурных, честолюбивых, корыстолюбивых, чрево- и плотоугодных интересов. Для этих гадин восстановление порядка и закона все равно что появление солнца для ночных пресмыкающихся, ибо с восстановлением закона приходит конец их вольному, разгульному и развратному житью и кончается приток в их бездонные карманы безотчетных сумм, добываемых самыми темными путями.
   Психология этих белых товарищей самая комиссаровская, но у них не хватает откровенности, и они драпируются в ризы любви к отечеству и ненависти к большевизму. Каторжный Калмыков двух слов не скажет, чтобы не заявить, что он идейный и активный борец против большевиков, а японцам должно быть лучше всех известно, с кем и какими средствами борется и расправляется этот хабаровский подголосок Семенова.
   Нам нужно кончить с этими гнойными нарывами, но нам мешают японцы; становишься в тупик, каким образом рыцарский народ, обещавший нам помощь, может поддерживать столь грязные и антигосударственные организации и ставить в такие невозможные условия центральное правительство, несущее такой тяжелый крест. Если Семенов нужен Японии для ее монгольских планов и для получения каких-либо концессий и других реальных выгод, то все это можно осуществить иными, лояльными путями, не вызывая у нас таких опасных внутренних воспалений, которые хуже всяких большевиков, ибо точат власть внутри, губят ее авторитет и хуже всякой красной пропаганды валят и дискредитируют и без того шаткий и неокрепший престиж Омска. Неркели же наши друзья японцы руководствуются девизом "divide et impera"? Я указал Мике, что у них достаточно агентов при Семенове и Калмыкове, чтобы знать, что делается в Чите, Даурии и Хабаровске, в атаманских юридических отделах и чрезвычайках; как грабится казенное добро, как продаются вагоны и какого сорта люди окружают Семенова и являются его советниками, представителями и уполномоченными.
   Было тяжело говорить это иностранцам, но я считал, что это мой тягостный долг. Мике и пришедший затем полковник Фукуда охали и изображали на своих лицах удивление, как будто бы я сообщил им что-нибудь новое и чрезвычайно странное; оба заявили, что ничего подобного им неизвестно, на что я порекомендовал затребовать от своих агентов необходимые сведения и выразил надежду, что, разобравшись, японцы помогут нам обратить Семенова в законное русло и сумеют очистить его от облепивших его гадов, ибо по всему, что известно о Семенове, опасен не он, а окружающая и пленившая его клика, о которой выражаются, что в ней никого и заподозрить в порядочности нельзя.
   Раз японцы видят в Семенове какую-то силу, то они, как его друзья и опекуны, должны немедленно и начисто избавить его от накопившейся вокруг него слякоти и мерзости, и тогда, если он не дутый пузырь и не голый король, а реальная и нравственная сила, должны помочь проявить эти качества в здоровом государственном направлении.
   Говорил я по-военному резко, не стесняясь в выражениях; с половины речи я уже чувствовал, что мои собеседники сжались и очень изумлены, что все это им так откровенно высказывается, но я считал своим долгом заставить японцев хоть раз выслушать всю горькую правду и квалификацию их поведения.
   Свой разговор с японцами я передал Бурлину и Лебедеву; доложил о нем и адмиралу; все были как-то удивлены и ничего не сказали.
   Вред атаманщины -- это мое credo; я считаю, что она работает на большевизм лучше всех проповедей и пропаганды товарищей Ленина и Троцкого. На это явление надо смотреть в широком масштабе, беспристрастно, объективно и аналитически. Мальчики думают, что если они убили и замучили несколько сотен и тысяч большевиков и замордовали некоторое количество комиссаров, то сделали этим великое дело, нанесли большевизму решительный удар и приблизили восстановление старого порядка вещей. Обычная психология каждого честолюбивого взводного, который считает, что он решил исход боя и всей войны. Но зато мальчики не понимают, что если они без разбора и удержа насильничают, порют, грабят, мучают и убивают, то этим они насаждают такую ненависть к представляемой ими власти, что большевики могут только радоваться наличию столь старательных, ценных и благодетельных для них сотрудников.
   Многие из них прямо мстят за потерянное, за поруганное, за перенесенное. Тогда надо быть откровенным и не рядиться в иные ризы, как, говорят, барон Унгерн, и в этом он симпатичен.
   
   4 мая. Уперся в стену по вопросу о системе своего управления; перепробовал десятки вариантов и все без успеха. Кругом бессистемная, поспешная и малопродуктивная работа ставки; работают усидчиво, старательно, но пользы от этого никакой.
   Причина в том, что при автономности армий роль ставки какая-то никудышная, и вся она что-то вроде колоссального аппендикса, занятого сводками, регистрациями, статистикой и путанием во все фронтовые и тыловые дела.
   Решил, что в такой обстановке я бессилен что-либо сделать, так как своей деятельности у меня нет, слушать моего совета никто не хочет (кроме одного Бурлина, который усердно работает, но тоже бессилен что-либо изменить). Мои откровенные отзывы о ставочной стратегии и порядках уже вызвали кое-где ворчания на тему о бесцельности выписки сюда такого мрачного пессимиста и озлобленного старорежимника, как генерал барон Будберг, известный-де своей неуживчивостью.
   Попросил освободить меня от ставочной должности и дать мне или строевое назначение, или применить меня в качестве инспектора для ознакомления с фронтом, выяснения его нужд и недостатков и решения всех вытекающих из этого вопросов.
   Я быстро все объеду, всюду загляну и всюду суну свой нос; определю, что и почему происходит, и укажу способы ослабления, исцеления; опыт по этой части у меня колоссальный, охватывающий все отделы и отрасли военного дела и войсковой службы. Сидеть же на явно нелепой и безопасной должности ради синекуры не в моих правилах.
   Ездил к министру снабжения и продовольствия К.Н. Неклютину (из модернизированного купечества).
   Это министерство играет теперь решающую роль в снабжении армии, так как, за исключением специально боевого снабжения, все остальные заготовки возложены на это вновь созданное ведомство. Военный министр ведает только боевым снабжением (вооружение, огнестрельные припасы и специальное техническое имущество), а по остальной части является только сверхкаптенармусом, принимающим заготовленное, хранящим его после сдачи и распределяющим. Что-то совсем новое и, как большинство омских экспериментов, совсем несообразное. Свалив империю, мы зело возлюбили разные реформы и ломки и во время величайшей войны под дудку штатских военных министров занялись самыми чудовищными экспериментами над армией и военным укладом; доморощенные Карно корявыми пальцами стали копаться в самых деликатных тканях войсковой организации и уничтожать все, что было не по сердцу разной тыловой сволочи из писарей, обозных и дезертиров, ставших вдруг властью.
   В результате в полгода ликвидировали старую русскую армию, обратив ее в распущенные орды насильников и грабителей, способных продавать врагу свое вооружение.
   Но этот ужасный опыт ничему не научил; Омск вместо того, чтобы взять испытанное старое, -- конечно, весьма не идеальное, но практически достаточно удовлетворительное, -- и на нем продолжать работу, стал развивать серию шалых экспериментов и вводить самые радикальные новшества и реформы. Одной из самых крупных и самых неудачных явилось создание министерства снабжения и продовольствия в его современном виде. Заготовляет все это министерство, а отдувается за него военное министерство, на которое вешают всех собак за недостатки снабжения армии.
   Никто на фронте и в тылу не знает сути новой реформы и за все недостачи проклинают военного министра, который ни в чем тут не виноват; нет, впрочем, виноват, но только в том, что потерял время и связь с правителем, катаясь неизвестно для чего в Харбин и Владивосток, и не сумел в течение пяти месяцев добиться уничтожения этого нелепого порядка.
   Впечатление от беседы с Неклютиным довольно пестрое; он видимо увлечен новостью своего министерского положения; наполнен благими намерениями улучшений; говорит, что знает и осуждает ошибки своего предшественника; многоглаголив, щеголяет кстати и некстати специфическими торговыми словечками, желая придать себе деловую форму; излишне оптимистичен; высказал, что считает необходимым круто свернуть с пути своих предшественников, которые хотели кипучее дело снабжения быстро растущей и импровизируемой армии вогнать в заплесневелые рамки старых бюрократических порядков; высказал также, что считает необходимым привлечь к делу поставок крупные торговые фирмы и биржевые комитеты.
   Дай Бог, чтобы его благие и, по-видимому, искренние намерения осуществились и чтобы его неопытные руки сумели сломать старые порядки, удалить всю наросшую на дело снабжения грязь и нечисть и справиться со всеми прорехами и язвами его министерства.
   Я ему откровенно высказал свое убеждение в нецелесообразности существования двух ведающих снабжением министерств, но добавил, что теперь не до новых ломок и преобразований и что надо недостатки организации пополнить дружной и согласованной работой и частичными, неторопливыми поправками.
   Получил от Неклютина копию доклада главного начальника Уральского края Постникова о состоянии вверенного ему края; ужаснулся аналогии со всем тем, что происходит у нас на Дальнем Востоке: полное падение авторитета власти, вызванное нечистоплотностью ее представителей; то же засилье распущенных военных начальников; то же полевение народных масс, не удовлетворенных бесполезностью и гнилостью власти. При всем своем пессимизме я не ожидал, что и здесь так же плохо и что и тут, много ближе к власти и к арене ожесточенной борьбы, развертывается такая же безнадежная, гнетущая и грозная по своим неизбежным последствиям картина.
   На фронте неважно. На Уфимском направлении один из украинских куреней (здесь тоже допустили эту нелепицу) перебил офицеров и перешел к красным. Несмотря на то что в Западной армии дела совсем плохи, Сибирская армия продолжает наступление на запад. Ставка на все это взирает и, по-видимому, не вмешивается, очевидно, не способная понять, что неуспехи на фронте Западной армии глубже и опаснее, чем это им кажется, и что надо очень и очень об этом подумать, подобрать волоки и выработать план действий сообразно слагающейся обстановке.
   На оперативном докладе 27 -- 30-летние генералы, не видевшие фронта, очень решительно ругают неуменье и нераспорядительность фронтовых начальников. Пока что, вместо того чтобы остановить Сибирскую армию и сообразить, что же дальше делать, сорвали с места и экстренно гонят на фронт, на затычку разных