Бульвер-Литтон Эдуард-Джордж
Последние дни Помпеи

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Исторический рассказ.
    The Last Days of Pompeii .
    Примѣнненый для юношескаго возраста П. Морицомъ переводъ Е. Г. Тихомандрицкой (1902).

   

ПОСЛѢДНІЕ ДНИ ПОМПЕИ

ИСТОРИЧЕСКІЙ РАЗСКАЗЪ
Э. Л. БУЛЬВЕРА
примѣнненый для юношескаго возраста П. Морицомъ

ПЕРЕВОДЪ
Е. Г. ТИХОМАНДРИЦКОЙ

Съ 11 отдѣльными картинами и 34 рисунками въ текстѣ

Изданіе второе

ИЗДАНІЕ Т-ВА М. О. ВОЛЬФЪ
С.-ПЕТЕРБУРГЪ. Гост. Дворъ, 18 и Невскій, 15. МОСКВА Кузнецкій М., 12 и Мохов., 22.

   

ОГЛАВЛЕНІЕ.

   ВВЕДЕНІЕ
   ГЛАВА I. Подъ южнымъ небомъ
   " II. Таинственный египтянинъ
   " III. Званный обѣдъ въ древнія времена.
   " IV. Братъ и сестра
   " V. Оракулъ Изиды
   " VI. Принятіе въ христіанскую общину
   " VII. Спасительное землетрясеніе
   " VIII. Христіанинъ и гладіаторъ
   " IX. У колдуньи Везувія
   " X Владѣлецъ огненнаго пояса
   " XI. Въ рощѣ молчанія
   " XII. Оса, попавшаяся въ сѣти паука
   " XIII. Хитрость слѣпой
   " XIV. Лучъ свѣта въ темницѣ
   " XV. Предупреждающій голосъ
   " XVI. Представленіе въ амфитеатрѣ
   " XVII. Въ послѣднюю минуту
   " XVIII. Главное дѣйствіе въ амфитеатрѣ
   " XIX. Отецъ и сынъ
   " XX. Бѣгство и всеобщее разрушеніе
   " XXI. Изъ родного затишья
   ЗАКЛЮЧЕНІЕ. Голоса исторіи

[]

[]

ВВЕДЕНІЕ.

   На юго-восточномъ берегу прекраснаго Неаполитанскаго залива, и уединенно отъ сосѣдней цѣпи Апенниновъ, стоитъ огнедышащая гора Везувій. Везувій, съ незапамятныхъ временъ угрожающій смертью всѣмъ окрестнымъ жителямъ и опустошеніемъ всей странѣ, расположенной у его подошвы, уступаетъ вышиною другимъ огнедышащимъ горамъ нашей части свѣта, какъ-то: Этнѣ на островѣ Сициліи и Геклѣ въ Исландіи. Вышина его надъ уровнемъ моря не превосходитъ 550 саженъ, а окружности онъ имѣетъ, у подошвы, около 52 верстъ.
   Еще за нѣсколько лѣтъ передъ страшнымъ изверженіемъ 79 года, а именно въ 63 году по P. X., сильное землетрясеніе опустошило всю окрестную страну. Около того же времени, по словамъ римскаго историка Плинія, молнія поразила помпейскаго декуріона М. Гереннія при совершенно безоблачномъ небѣ. Все это доказывало, что Везувій, который, по поводу его долгаго молчанія, считали уже выгорѣвшимъ вулканомъ, повидимому, снова просыпается послѣ своего вѣкового сна.
   Наконецъ, подошелъ 79-ый годъ и съ 23-мъ числомъ августа мѣсяца насталъ послѣдній день Помпеи. Какъ мы только-что сказали, помпейцы были убѣждены, что ихъ вулканъ уже давнымъ-давно выгорѣлъ, не представляетъ больше никакой опасности, и потому, при видѣ дыма, заклубившагося на забытомъ кратерѣ, всеобщее удивленіе, вѣроятно, было такъ же велико, какъ и ужасъ, возбуждаемый глухими ударами, которые съ самаго утра раздавались подъ землею.
   Между тѣмъ вулканъ неутомимо работалъ, и работа его уже подходила къ развязкѣ: въ часъ пополудни, когда дымъ, сгущаемый подземною силою, налегъ на землю и море, когда отъ него окрестный воздухъ наполнился зловоніемъ удушливой гари, началось изверженіе со всѣми ужасами этого великолѣпнаго и могучаго явленія природы. Гора треснула въ нѣсколькихъ мѣстахъ, и по ея отлогимъ спускамъ засочилась изъ трещинъ змѣевидными потоками лава.
   Съ приближеніемъ вечера посыпался вулканическій пепелъ; смѣщавшись съ дымомъ и грозными тучами, этотъ пепелъ произвелъ непроницаемый мракъ, гораздо болѣе похожій на темноту неосвѣщенной и тщательно запертой комнаты, чѣмъ на обыкновенную ночную тьму. На этомъ черномъ грунтѣ, слившемъ въ одно безразличное цѣлое землю, море и небо, вспыхивали молніи, вылетая то изъ кратера въ облака, то изъ облаковъ въ гору. Черезъ нѣсколько часовъ, Везувій началъ метать изъ себя камни, которыми, какъ ядрами, осыпало окрестность; трескъ разбиваемыхъ ими крышъ въ ближнихъ городахъ и селеніяхъ, шипѣніе и взрывы газовъ въ глубинѣ жерла, вопли и жалобы жителей -- все это покрывалось раскатами грома, всегда сопровождающими большія изверженія, и протяжнымъ стенаніемъ моря, которое волновалось въ глубинѣ своей еще болѣе, чѣмъ на поверхности.
   При сверканіи молній и осыпаемые искрами, какъ звѣзднымъ дождемъ, нѣкоторые изъ помпейцевъ бросались къ морю, но съ ужасомъ замѣчали, что оно далеко отхлынуло отъ берега. Помпейская гавань, гдѣ еще такъ недавно весело развѣвались флаги на мачтахъ торговыхъ судовъ, уже не существовала больше: ее завалило камнями, занесло пепломъ. Иные, не испугавшіеся этой неожиданной перемѣны мѣстности, продолжали бѣжать по этому новому материку, и, достигнувъ моря, поспѣшно отчаливали отъ рокового берега -- это спасло ихъ; другіе, испугавшись столь неожиданнаго препятствія, потеряли присутствіе духа, безсознательно возвращались назадъ и погибали на мѣстѣ.
   Всѣ эти ужасы часъ-отъ-часу становились разнообразнѣе и гибельнѣе: началось землетрясеніе. Съ трескомъ рушились дома и храмы и раскалывались упавшія въ нихъ колонны и статуи. Самая гора, такъ сказать, расшаталась; съ нея оборвался цѣлый кряжъ и покатился въ облакахъ пыли и брызгахъ лавы. Вслѣдъ за землетрясеніемъ, огонь на вулканѣ погасъ, но опустошеніе довершалъ ливень изъ давно скопленныхъ тучъ и кипятокъ, забившій фонтанами изъ жерла горы. Тогда смѣсь еще неостывшаго пепла съ дождевою и вулканическою водою образовала горячую грязь, которая наводнила поля, затопила не только улицы и площади, но и наполнила дома въ Помпеѣ, раскрытые землетрясеніемъ и упавшими въ нихъ камнями. И такъ, въ одинъ и тотъ же день, несчастная Помпея была засыпана пепломъ, залита отчасти лавою и водою изъ Везувія и разгромлена камнями и землетрясеніемъ.
   Геркуланумъ также много пострадалъ отъ наносовъ и землетрясенія, но, главнымъ образомъ, совершенно покрытъ былъ расплавленною лавою.
   Изверженіе, принимая все новые виды и то усиливаясь, то ослабѣвая, продолжалось трое сутокъ. Когда, наконецъ, Везувій затихъ, небо попрежнему озарилось солнцемъ, но лучи его уже не нашли прежней страны: на мѣстѣ маслинъ и зеленыхъ виноградниковъ, на могилѣ городовъ и мраморныхъ виллъ, грудами лежали -- пепелъ и волнообразно застывшая лава. Неподвижные курганы скрыли подъ собою на цѣлые десятки столѣтій сокровища искусствъ со всѣми слѣдами жизни, недавно еще такъ радостно и суетливо трепетавшей въ Стабіи, Геркуланумѣ, Помпеѣ и другихъ мелкихъ прибрежныхъ мѣстечкахъ.
   Цѣлыя 17 столѣтій древняя Помпея спала подъ этой наносною землею. Въ продолженіе этого долгаго времени могущественная Римская имперія пала, новые народы заняли Апеннинскій полуостровъ, и новые обитатели древней Кампаньи не знали и названій городовъ, погребенныхъ подъ ихъ новыми деревнями и селами. На плодоносной вулканической землѣ, закрывавшей собою Помпею, крестьяне развели снова цвѣтущіе сады и виноградники, не подозрѣвая, что подъ обрабатываемою ими почвою скрываются сокровища и развалины цѣлыхъ городовъ древняго міра. Наконецъ, случай, которому человѣчество обязано едва ли не большею частью своихъ открытій, повелъ и къ открытію кампанской Помпеи.
   Въ 1748 году, крестьяне, расчищая свои виноградники на берегу рѣки Сарно, наткнулись на обломки статуй и цѣлый рядъ колоннъ. Объ этомъ провѣдало сперва мѣстное начальство, потомъ узналъ король неаполитанскій Карлъ III, и немедленно присланы были изъ Неаполя свѣдущіе люди для изслѣдованія мѣстности; они безъ труда удостовѣрились, что виноградники по обѣ стороны Сарно разведены надъ древнею Помпеею. Король опредѣлилъ скупить участки этой земли у владѣльцевъ и приказалъ производить на ней откапыванія и археологическіе поиски. Съ неравнымъ успѣхомъ и необыкновенною медленностью, по хорошо обдуманному плану, они продолжаются и теперь, и, благодаря имъ, уже вскрыто болѣе третьей части Помпеи.
   Одаренный пылкой, богатой фантазіей авторъ настоящаго разсказа при видѣ раскопокъ древней Помпеи, почувствовалъ непреодолимое желаніе еще разъ, хотя бы на бумагѣ, населить покинутыя улицы разрушеннаго города, возстановить живописныя развалины храмовъ, общественныхъ зданій и частныхъ домовъ, вдохнуть новую жизнь въ печальные останки погибшихъ, перекинуть мостъ черезъ пропасть 18-ти вѣковъ и пробудить ко вторичному бытію городъ мертвыхъ.
   Авторъ прекрасно справился со своей задачей, далеко не легкой, но весьма благодарной, такъ какъ описываемая эпоха и фигурирующая въ его произведеніи мѣстность невольно привлекаютъ вниманіе читателя, пробуждая въ немъ живой интересъ и горячее сочувствіе къ участи героевъ разсказа.
   Дѣйствіе пріурочено къ I столѣтію христіанской эры -- блестящему періоду римской исторіи, когда во главѣ римскаго народа стоялъ императоръ Титъ,-- а ареной является Помпея, разрушенная ужасной катастрофой, грандіознѣйшимъ, печальнѣйшимъ по своимъ послѣдствіямъ изверженіемъ могучаго Везувія.

[]

   Раскопки засыпаннаго города, до извѣстной степени опредѣлявшія нравы и обычаи, типы и характеры лицъ той эпохи, а также обстоятельства, сопровождавшія это страшное событіе, не мало помогли автору въ созданіи дѣйствующихъ лицъ его разсказа. Такъ, напр., полу-греческая колонія Геркуланумъ, примѣшавшая къ нравамъ Италіи множество обычаевъ Эллады, способствовала созданію яркихъ образовъ Главка и Іоны, а культъ богини Изиды съ ея развѣнчанными обманщиками-жрецами и торговыя сношенія Помпеи съ Александріей вызвали къ жизни египтянина Арбака, плута -- Калена и пылкаго Апесида. Борьба нарождающагося христіанства съ древнимъ язычествомъ и торжество новаго ученія воплотились въ непоколебимомъ въ вѣрѣ Олинфѣ, а сожженныя поля Кампаніи, пользовавшіяся съ давнихъ поръ дурною славою, послужили поводомъ къ созданію колдуній Везувія. Полный мракъ, сопровождавшій изверженіе вулкана и препятствовавшій бѣгству испуганныхъ жителей, внушилъ автору мысль нарисовать трогательно-прекрасный образъ слѣпой Нидіи, вслѣдствіе своего несчастія, лучше всѣхъ умѣвшей находить дорогу среди привычной для нея вѣчной ночи.
   Таковы главныя дѣйствующія лица настоящаго разсказа, вызывающія горячее участіе читателей, какъ живыя воплощенія описываемой эпохи, какъ обитатели далекой, погребенной подъ пепломъ Помпеи.
   Привычки повседневной жизни, пиры, зрѣлища, торговыя сношенія, роскошь и изобиліе жизни древнихъ,-- все находитъ себѣ отраженіе въ этомъ произведеніи, гдѣ борьба страстей, людскіе недостатки и пороки нарисованы искусною рукою опытнаго и умѣлаго художника.

[]

ГЛАВА I.
ПОДЪ ЮЖНЫМЪ НЕБОМЪ.

   Съ наступленіемъ вечерней прохлады, Віа Домиціана, одна изъ главныхъ улицъ Помпеи, по обыкновенію оживилась и по ней началось пестрое и шумное движеніе. Нескончаемой вереницей, смѣняя одни другихъ, задвигались колесницы, всадники, гуляющіе, носильщики, матросы. Стукъ колесъ, звонъ конской упряжи, голоса предлагающихъ свой товаръ разносчиковъ -- все слилось въ одинъ оглушительный гулъ.
   Перемѣшиваясь и пестрѣя разнообразіемъ красокъ, мелькали мѣстныя и иноземныя одежды, по которымъ легко можно было узнать -- достойнаго человѣка, статнаго воина, озабоченнаго купца, серьезнаго жреца и вѣтреннаго щеголя. Помпея вмѣщала въ своихъ стѣнахъ образцы всѣхъ даровъ современной ей цивилизаціи.
   Ея красивые блестящіе магазины, маленькіе дворцы, купальни, ея форумъ, театръ, циркъ, безпечность и живость ея населенія съ утонченными, хотя и испорченными нравами -- все носило на себѣ печать тогдашняго Рима.
   Каждый желающій могъ-бы найти массу развлеченій, слѣдя за этой оживленной уличной жизнью, но въ ту минуту, съ которой начинается нашъ разсказъ, всеобщее вниманіе было привлечено нарядной колесницей, запряженной парой чистокровныхъ коней. Снаружи на бронзовыхъ стѣнкахъ колесницы были художественно исполненныя рельефныя изображенія сценъ изъ олимпійскихъ игръ. Легкіе кони летѣли, едва касаясь ногами земли, какъ-будто имъ свойственнѣе было нестись по воздуху, чѣмъ бѣжать по мостовой, но останавливались какъ вкопанные при малѣйшемъ прикосновеніи возницы, который управлялъ ими, стоя позади колесницы. Владѣлецъ колесницы былъ однимъ изъ тѣхъ стройныхъ и прекрасно сложенныхъ юношей, которые служили образцами аѳинскимъ ваятелямъ. Его греческое происхожденіе сказывалось еще болѣе въ строгой гармоніи всѣхъ чертъ его лица и красотѣ падавшихъ легкими кольцами кудрей. Туника его алѣла ярчайшимъ Тирскимъ пурпуромъ, а въ придерживавшихъ ее застежкахъ сверкали изумруды. На шеѣ была золотая цѣпь, сплетавшаяся на груди въ видѣ змѣиной головы, изъ открытой пасти которой свѣшивался художественной работы перстень съ печатью. Широкіе рукава туники обшиты были золотой бахрамой; золотой, какъ и бахрома, широкій поясъ, украшенный арабесками, обвивалъ его стройный станъ, служа въ то-же время и карманомъ, такъ какъ въ немъ находился платокъ, кошелекъ, грифель и дощечка для записыванія.
   Грекъ, точнѣе -- аѳинянинъ, такъ какъ онъ былъ родомъ изъ Аѳинъ, приказалъ немедленно остановиться, когда двое молодыхъ людей, въ которыхъ сразу можно было угадать праздныхъ утаптывателей мостовой, громко и весело его окликнули. Этихъ щеголей можно было встрѣтить вездѣ, и почти всегда вмѣстѣ.
   Старшій, поплотнѣе, по имени Клодій, былъ страстный любитель всевозможныхъ пари и игры въ кости; за нимъ, цѣпляясь какъ репейникъ за одежду, неотступно слѣдовалъ молодой, разряженный Лепидъ, котораго въ кругу друзей называли -- тѣнь Клодія, или его эхо, потому что въ разговорахъ онъ чаще ограничивался повтореніемъ словъ Клодія, довольствуясь мудростью своего неразлучнаго друга.
   -- Ты насъ на завтра пригласилъ къ себѣ на обѣдъ, любезный Главкъ,-- обратился къ аѳинянину Клодій,-- такъ намъ, въ ожиданіи, кажется, что часы ползутъ какъ черепахи.
   -- О, да, буквально какъ черепахи,-- сказалъ Лепидъ,
   -- Ну, а для меня иначе,-- любезно возразилъ Главкъ,-- я все обдумываю какъ-бы получше принять и угостить дорогихъ гостей, а время такъ и ускользаетъ!
   -- Да, ужь никто не сравнится съ тобой въ умѣньи принимать и угощать!-- воскликнулъ Клодій.-- Ну, а какъ на счетъ игры*? дойдетъ до нее дѣло? Будетъ большое общество у тебя?
   -- Многочисленное будетъ собраніе?-- спросилъ Лепидъ.
   -- Кромѣ васъ, еще нѣсколько друзей: Панза, Діомедъ...
   -- И, разумѣется, твой любимецъ -- Саллюстій?-- перебилъ Клодій.
   -- Да вотъ онъ самъ!-- воскликнулъ Лепидъ.
   -- Легокъ на поминѣ! Ну, въ такомъ случаѣ, мы лишніе,-- смѣясь замѣтилъ Клодій, при чемъ и "Тѣнь" также изобразилъ улыбку на своемъ, большею частью, неподвижномъ лицѣ. Пожавъ руку Главку, друзья-близнецы удалились, а аѳинянинъ тотчасъ-же выскочилъ изъ колесницы и подошелъ съ привѣтомъ къ Саллюстію, цвѣтущему, статному юношѣ съ яснымъ и открытымъ лбомъ, прямымъ и свѣтлымъ взоромъ.
   -- А я только-что намѣревался навѣстить тебя; но теперь я лучше отошлю косницу домой, а мы съ тобой пройдемся вмѣстѣ. Эй, послушай-ка, мой Ксанфъ,-- продолжалъ Главкъ, обернувшись къ возницѣ,-- сегодня тебѣ праздникъ! Ну, не прекрасное-ли это животное, Саллюстій!-- сказалъ онъ, погладивъ ближе къ нему стоявшаго коня.
   -- Да, словно потомокъ Фебовыхъ коней,-- отвѣтилъ Саллюстій.-- Вотъ уже одно обладаніе такой прекрасной упряжкой показываетъ, что ты, нашъ Главкъ, дитя счастія!
   -- Тѣмъ осмотрительнѣе и умѣреннѣе надо быть, чтобы не нарваться на внезапное несчастье,-- весело, но съ оттѣнкомъ серьзности замѣтилъ Главкъ.-- Однако, другъ мой, такъ-какъ намедни мы могли лишь обмѣняться поклонами, то я въ долгу у тебя, пока не разскажу о моемъ послѣднемъ путешествіи.
   -- Изъ котораго ты вернулся счастливымъ женихомъ?
   -- Объ этомъ никто, кромѣ тебя, еще не знаетъ. Выберемъ гдѣ-нибудь у воды прохладное и уединенное мѣстечко -- тамъ легче будетъ говорить о такихъ вещахъ, чѣмъ среди этой шумной толпы.
   -- Пойдемъ, я совершенно свободенъ и не безъ нетерпѣнія ожидаю твоихъ сообщеній,-- сказалъ Саллюстій.
   И друзья, имѣя въ виду эту цѣль, пошли по тѣснымъ улицамъ Помпеи, пробираясь къ морю. Вскорѣ свернули они въ такую часть города, гдѣ блестящіе магазины стояли открытыми, соперничая между собой украшеніями и изящной выставкой товаровъ. Повсюду, куда только проникалъ взоръ,-- просвѣчивали сверкающіе фонтаны, разбрасывающіе въ знойномъ воздухѣ серебристыя брызги. Многочисленная толпа гуляющихъ, веселыя группы, останавливающіяся передъ каждой, болѣе привлекательной лавкой, взадъ и впередъ снующіе рабы съ бронзовыми сосудами самыхъ изящныхъ формъ на головахъ, множество туземныхъ дѣвушекъ съ корзинами, наполненными соблазнительными фруктами и благоухающими цвѣтами -- наполняли улицы. Длинныя крытыя колоннады, замѣнявшія у этого празднаго народа наши кофейни, нарядные павильоны для продажи, гдѣ на мраморныхъ доскахъ стояли сосуды съ виномъ и оливковымъ масломъ и передъ которыми, въ тѣни натянутой надъ ними пурпурной ткани, были сидѣнья, манившія къ отдыху какъ усталыхъ прохожихъ, такъ и праздныхъ зѣвакъ,-- все это сегодня снова занимало и восхищало нашихъ жизнерадостныхъ и восторженныхъ юношей, хотя и было имъ давно знакомо. Продолжая свой путь и весело болтая, очутились они на небольшой площадкѣ, передъ изящнымъ зданіемъ храма. За мраморной балюстрадой портика этого храма, у квадратнаго выступа широкаго цоколя, надъ которымъ вздымались двѣ стройныя колонны, они замѣтили молоденькую дѣвушку. Она сидѣла у самаго цоколя на складномъ, обтянутомъ холстомъ, табуретѣ; на колѣняхъ держала она корзину цвѣтовъ, а другая корзина съ цвѣтами и кувшинъ съ водой стояли у ея ногъ. Около цвѣточницы постепенно собралась небольшая кучка людей. Тогда она достала съ земли маленькій трехструнный инструментъ, подъ мягкіе звуки котораго запѣла какую-то своеобразную пѣснь. При каждой паузѣ, она привѣтливо обращалась къ окружающимъ съ своей цвѣточной корзиночкой, предлагая купить что-нибудь и многіе бросали мелкія монетки въ корзиночку -- кто какъ подаяніе за ея пѣніе, кто просто изъ состраданія къ пѣвицѣ -- она было слѣпа.
   -- Это моя бѣдная ѳессалійка,-- сказалъ Главкъ.-- Я ея еще не видалъ послѣ моего возвращенія въ Помпею. Послушай, какой у нея милый голосокъ!
   Когда пѣсня, къ которой они прислушивались, окончилась, Главкъ бросилъ нѣсколько серебряныхъ монетъ въ корзиночку и воскликнулъ:
   -- Мнѣ нуженъ этотъ букетикъ фіалокъ, маленькая Нидія; твой голосъ сегодня звучнѣе чѣмъ когда-либо.
   Едва заслышала слѣпая хорошо знакомый голосъ аѳинянина, какъ она повернулась въ его сторону и спросила:
   -- Такъ ты уже вернулся?
   -- Да, дитя мое, всего нѣсколько дней, что я опять въ Помпеѣ. Садъ мой, попрежнему, нуждается въ твоемъ уходѣ,-- надѣюсь, ты посѣтишь его завтра. И помни -- въ моемъ домѣ никакихъ вѣнковъ, кромѣ сплетенныхъ искусными руками Нидіи, не должно быть!

[]

   Дѣвушка отвѣтила веселой улыбкой и Главкъ, взявъ выбранныя имъ фіалки, продолжалъ свою прогулку.
   -- Такъ это дитя пользуется твоимъ покровительствомъ?-- спросилъ Саллюстій.
   -- Да, бѣдная рабыня заслуживаетъ этого участія. Къ тому-же она моя землячка; она родомъ изъ страны божественнаго Олимпа, который осѣнялъ ея колыбель,-- она изъ Ѳессаліи.
   -- Не знаешь-ли ты какихъ-либо подробностей ея судьбы? Въ ней есть что-то особенное; какимъ-то благородствомъ проникнуто ея существо.
   -- Она не лишена ума, какъ мнѣ не разъ приходилось замѣчать, а также и деликатности, такъ что, вѣроятно, изъ хорошей семьи; слѣпа она отъ рожденія. Думаю, что какой-нибудь работорговецъ -- въ Ѳессаліи они издавна занимаются этимъ постыднымъ промысломъ -- укралъ ее у ея семьи еще ребенкомъ, вслѣдствіе чего она родины своей не помнитъ. Здѣсь-же продали ее нѣкоему Бурбо, содержателю гладіаторскаго погребка; когда этотъ послѣдній разобралъ, что ея прекрасные, чистые глаза, за которые онъ заплатилъ деньги, слѣпы, что торговецъ его обманулъ,-- онъ началъ очень плохо обращаться съ несчастной, пока, наконецъ, пришелъ къ заключенію, что, какъ цвѣточница, она можетъ пѣніемъ и своимъ искусствомъ плести вѣнки доставлять ему ежедневно порядочной доходъ.
   -- Но поразительно, какъ увѣренно ходитъ она со своей палочкой по многолюднымъ улицамъ города!
   -- Да, это поистинѣ чудо!-- воскликнулъ Главкъ.-- Быстро и ловко скользитъ она среди самой густой толпы, избѣгая всѣхъ опасностей и находитъ, несмотря на окружающій ее вѣчный мракъ, дорогу въ самыхъ запутанныхъ переулкахъ. При этомъ ей, конечно, на руку, что жители питаютъ къ слѣпцамъ нѣчто въ родѣ суевѣрнаго почитанія и потому съ нѣжной заботливостью спѣшатъ уступить дорогу, заслышавъ ея робкіе шаги.
   Послѣ нѣкотораго молчанія, Главкъ взялъ своего друга за руку и оказалъ:
   -- Знаешь, какая мнѣ пришла мысль въ голову: слѣпая не даромъ повстрѣчалась намъ. Она, при всей кажущейся веселости, все-же имѣетъ видъ удрученный и страдальческій, а я теперь какъ разъ знаю хозяйку, у которой ей весь вѣкъ будетъ хорошо житься!
   -- У твоей будущей супруги, вѣроятно?-- спросилъ его другъ.
   -- Ты легко угадалъ,-- отвѣтилъ Главкъ смѣясь и добавилъ:-- мы такъ много денегъ тратимъ по пустякамъ, а тутъ богамъ угодное дѣло можно сдѣлать!... да, да, я сегодня-же еще попробую ее выкупить!
   -- А я буду помогать тебѣ торговаться,-- сказалъ Саллюстій.-- На обратномъ пути пойдемъ мимо того темнаго погребка и, надѣюсь, мы въ состояніи будемъ тотчасъ-же уладить торгъ.

[]

ГЛАВА II.
ТАИНСТВЕННЫЙ ЕГИПТЯНИНЪ.

   Теперь передъ двумя нашими прогуливающимися друзьями открывалось голубое и сверкающее море. У этихъ прекрасныхъ береговъ, оно какъ-будто отказывалось отъ преимущества быть страшнымъ и опаснымъ -- такъ мягко и красиво волновалась вода подъ набѣгавшимъ на нее легкимъ вѣтеркомъ, такъ разнообразны и ярки были отражавшіяся въ немъ облака и такъ силенъ и ароматенъ былъ воздухъ, проносившійся надъ его поверхностью!
   Въ кристально-прозрачной водѣ бухты, противъ которой виднѣлся спокойно-величавый Везувій, колыхались нарядныя яхты, служившія для увеселительныхъ прогулокъ богатыхъ жителей Помпеи. Тутъ-же стояли и торговые корабли, между которыми скользили взадъ и впередъ по зеркальной поверхности бухты рыбацкія лодки, а далеко, впереди виднѣлись стройныя мачты на судахъ флота, состоявшаго подъ начальствомъ Плинія.
   На берегу сидѣлъ какой-то сициліецъ, который разсказывалъ собравшимся вокругъ него рыбакамъ и матросамъ диковинную исторію про какихъ-то моряковъ, потерпѣвшихъ крушеніе, и про услужливыхъ дельфиновъ, сопровождая свой разсказъ быстрыми жестами и выразительной мимикой своего подвижного лица. Такіе точно разсказы можно услышать и теперь, по сосѣдству съ прежней Помпеей, на любой набережной Неаполя.

[]

   Главкъ со своимъ спутникомъ отыскали самое уединенное мѣсто на берегу; тамъ усѣлись они на выступѣ скалы и съ наслажденіемъ дышали чистымъ воздухомъ, освѣжаемымъ пріятнымъ, долетавшимъ съ моря вѣтеркомъ. Саллюстій наставилъ руку, защищаясь отъ яркаго солнца, а грекъ сидѣлъ, облокотясь на камень, не боясь солнца, которое пользовалось такимъ почитаніемъ у родного ему народа и наполняло его сердце поэтическимъ восторгомъ. Спустя нѣкоторое время, онъ заговорилъ:
   -- Тебѣ извѣстно, другъ мой, что съ тѣхъ какъ я, благодаря знакомству съ тобой, переселился изъ Аѳинъ въ Помпею и устроилъ здѣсь свой домъ, я не хотѣлъ дольше откладывать женитьбу. Искать невѣсту мнѣ не было надобности, такъ какъ Тона, дочь нашихъ аѳинскихъ сосѣдей, давно, по обоюдному согласію родителей, была мнѣ предназначена. Вотъ я и отправился на кораблѣ, чтобы привезти невѣсту, о которой со смерти моихъ родителей, вотъ уже три года, я ничего не слыхалъ, но въ расположеніи ея я ни минуты не сомнѣвался. Да ты слушаешь, Саллюстій?
   -- Разсказывай дальше,-- сказалъ Саллюстій, слѣдившій за двумя порхавшими передъ ними бабочками.-- до сихъ поръ я знаю твою исторію.
   -- Пріѣзжаю я въ Аѳины,-- продолжалъ Главкъ,-- и нахожу къ величайшему моему удивленію, что въ домѣ сосѣдей нашихъ все измѣнилось. Особыя обстоятельства заставили семью эту, годъ тому назадъ, переселиться въ Александрію. Не долго думая, отправляюсь туда и тамъ узнаю, что родители Іоны умерли жертвой свирѣпствовавшей тамъ эпидеміи, а дочь поручили попеченіямъ одного богатаго человѣка, который съ ней и съ ея братомъ пріѣхалъ сюда, въ Помпею.
   -- Такимъ образомъ твое, повидимому напрасное, путешествіе завершилось какъ нельзя лучше!-- весело вставилъ Саллюстрій.
   -- Тѣмъ болѣе, что здѣсь Іона, которую я не замедлилъ разыскать, такъ тепло меня встрѣтила, какъ-будто мы никогда и не разлучались. Но такъ какъ я засталъ ее въ печальное время -- дни уединенія, которые она посвящала памяти своихъ умершихъ родителей, то я еще не знаю ближайшихъ подробностей ея положенія.
   -- Ну, да онѣ не могутъ имѣть значенія, разъ ты въ ней самой увѣренъ!-- замѣтилъ безпечный Саллюстій.-- Какъ я радъ съ нею познакомиться! Что она хороша собой и благороднаго характера это само собой разумѣется, такъ какъ она твоя избранница.
   Главкъ собрался что-то возразить своему довѣрчивому другу, когда послышались приближающіеся тихіе шаги. Оба друга оглянулись на шорохъ гравія и оба узнали приближающагося.
   Это былъ человѣкъ лѣтъ около сорока, высокій, сухого и нервнаго сложенія. Бронзовый цвѣтъ лица указывалъ на его восточное происхожденіе; въ чертахъ его было какъ-будто что-то греческое -- именно лобъ, ротъ и подбородокъ, но слишкомъ выдающійся и загнутый носъ и торчащія скулы лишали это лицо мягкости и округлости линій, которыя свойственны даже и не молодымъ греческимъ лицамъ. Большіе, черные, какъ ночь, глаза его постоянно горѣли и какое-то унылое спокойствіе и глубокая задумчивость всегда свѣтились въ величественномъ взглядѣ этихъ властныхъ глазъ. Походка и вся осанка его была необыкновенно увѣренная и гордая; чѣмъ-то чуждымъ вѣяло отъ этой строгой фигуры, а покрой и темный цвѣтъ его длинной одежды еще усиливали это впечатлѣніе -- чужого. Молодые люди привѣтствовали подошедшаго, но въ то-же время сдѣлали пальцами, по возможности незамѣтно, извѣстный знакъ, имѣвшій силу предотвращать "порчу", потому какъ Арбакъ, подошедшій къ нимъ египтянинъ, пользовался славой дурного глаза.
   -- Какъ обѣднѣла теперь Помпея,-- сказалъ съ холодной, но вѣжливой улыбкой Арбакъ,-- когда щедрый Главкъ и вѣчно веселый Саллюстій пребываютъ внѣ ея стѣнъ!
   -- Однако, до сихъ поръ Арбакъ не былъ извѣстен