# В сумерках. Рассказы и очерки Н. Чехова. Спб., 1887 г.

Афанасий Федорович Бычков

В сумерках. Рассказы и очерки Н. Чехова. СПб., 1887 г.


(Разбор А. Ф. Бычкова)


А. П. Чехов. "В сумерках". Очерки и рассказы

Серия "Литературные памятники"

М., "Наука, 1986


Несколько лет тому назад начали появляться в разных ежедневных газетах небольшие рассказы г. Чехова, предметом для которых служили явления обыденной жизни. Эти рассказы, несмотря на то, что наскоро читались и быстро были позабываемы, тем не менее обнаруживали в авторе и наблюдательность и уменье живо и естественно передавать подмеченное, почти исключительно впрочем с целью вызвать улыбку в читателе. В 1886 году вышли в свет его "Пестрые рассказы". Книга под этим заглавием содержала в себе рассказы и очерки, частию уже напечатанные, частию новые, в числе которых было несколько очень милых, обративших на себя общее внимание. С этого времени критики начали усматривать в г. Чехове большой талант. В следующем 1887 г. явился новый сборник г. Чехова, носящий заглавие: "В сумерках. Рассказы и очерки". О достоинстве рассказов, вошедших в этот сборник, мне предстоит дать отчет. Всех рассказов помещено в книге 16-ть. Они, как и прежние, небольшого объема, и в них точно так же виден несомненный талант в изображении картин природы и бытовых сцен, а иногда даже в художественной выдержанности характеров действующих лиц, замечается искусство нередко одной чертою дополнить картину, сообщить читателю то, что происходило между действующими лицами ранее того момента, о котором идет речь. Но тем не менее нельзя не пожалеть, что дарование автора употреблено на такие незначительные вещицы, которые более или менее носят следы случайности, в которых чувствуется, что он передает то, что попалось ему на глаза, что остановило его внимание в рассказе того или другого лица.

Лучшие по достоинству из рассказов те, которые имеют сравнительно больший объем, именно: "Верочка", "Несчастие", "Агафья" и "Святою ночью".

Содержание рассказа "Верочка" самое обыкновенное, весьма часто повторяющееся в жизни. Молодая девушка Вера Гавриловна Кузнецова, дочь председателя земской управы, человека пожилых лет, полюбила Ивана Александровича Огнева, приехавшего в один из наших глухих уездов для собирания статистических сведений. Огнев во все время своей командировки и дневал и ночевал в усадьбе Кузнецова, нередко беседовал и совершал прогулки с Верой Гавриловной, не оказывая ей особенного внимания, а между тем чувство любви к нему не только заронилось в грудь девушки, но и постепенно разрасталось, хотя оно с ее стороны не было ничем обнаруживаемо. Наконец наступило время Огневу расстаться с гостеприимным кровом, и вот в последние минуты его пребывания в усадьбе совершенно неожиданно для него разыгралась история. Он уже простился с стариком и направился в город, как у садовой калитки повстречался с Верою Гавриловною. "Они пошли по дороге. Деревья не заслоняли простора, и можно было видеть небо и даль. Точно прикрытая вуалью, вся природа пряталась за прозрачную матовую дымку, сквозь которую весело смотрела ее красота; туман, что погуще и побелее, неравномерно ложился около копен и кустов, или клочьями бродил через дорогу, жался к земле и как будто старался не заслонять собой простора. Сквозь дымку видна была вся дорога до леса с темными канавами по бокам и с мелкими кустами, которые росли в канавах и мешали бродить туманным клочьям. В полуверсте от калитки темнела полоса кузнецовского леса". Долго шли молодые люди молча, если не считать незначительных вопросов и ответов, которыми они перебрасывались. Наконец они дошли до небольшого узкого мостика, который находился в 20 шагах от леса.

"Ну, вот и мостик! -- сказал Огнев.--Тут вам поворачивать назад...

Вера остановилась и перевела дух.

-- Давайте посидим,-- сказала она, садясь на один из столбиков.-- Перед отъездом, когда прощаются, обыкновенно все садятся".

Огнев примостился возле нее на своей вязке книг и продолжал говорить. Своими участливыми вопросами о состоянии ее здоровья и о причине грусти, видимой на ее лице, Огнев вызвал в девушке признание, что она его любит. "Я... я люблю вас!" -- и полилась неудержимым потоком ее горячая речь, так долго таившаяся в уме и сердце; а он, сдержанный и холодный, нисколько не ожидавший признаний, полный страха, чтобы не увлечься девушкой, в ответ на ее слова забормотал: "Я, Вера Гавриловна, очень благодарен вам, хотя чувствую, что ничем не заслужил такого... с вашей стороны... чувства. Во-вторых, как честный человек, я должен сказать, что... счастье основано на равновесии, то есть когда обе стороны... одинаково любят... Я вас настолько уважаю, что... мне больно!"

Этого было достаточно для девушки; она сразу поняла, что в избраннике ее сердца нет ни искры любви к ней -- и все мечты ее мгновенно разлетелись. Вера стала вдруг серьезной, побледнела, поникла головой, резко повернулась и быстро пошла назад к усадьбе.

Огнев последовал за нею; на все его жалкие слова она отвечала молчанием, и только у калитки она мельком взглянула на него и, согнувшись, кутаясь в платок, быстро пошла по аллее.

А Огнев постарался убедить себя, что нельзя же насильно полюбить, и только тогда, "когда скрылась Вера, ему стало казаться, что он потерял что-то очень дорогое, близкое, чего уже не найти ему. Он чувствовал, что с Верой ускользнула от него часть его молодости и что минуты, которые он так бесплодно пережил, уже более не повторятся".

Но этот проблеск чувства у Огнева продолжался недолго; его быстро сменила себялюбивая рассудительность и, отыскивая причину своей холодности к девушке, он незаметно дошел до города. "Войдя к себе в комнату, Иван Александрович опустился на постель и долго, долго глядел на огонь, потом встряхнул головой и стал укладываться". Вот сжатое содержание рассказа, изложенного автором просто, тепло и психологически верно: он сумел проникнуть в тайник душевных движений двух выведенных им действующих лиц, и надо сказать, с большим искусством и в высшей степени правдоподобно -- а в этом заключается мастерство художника -- изобразил борьбу, которая происходила в душе девушки, пока она не произнесла роковых для нее слов: "я вас люблю".

Единственно в чем можно упрекнуть автора, так это в том, что он совершенно не коснулся отношений Огнева к Вере Гавриловне, предшествовавших ее признанию, которое таким образом является совершенною неожиданностию. Вследствие этого и весь рассказ представляется эпизодом, заимствованным из целой бытовой эпопеи, к которому как-то искусственно приставлено вступление.

К числу удачных психологических этюдов можно также причислить "Несчастье". Главными действующими лицами в нем являются Софья Петровна Лубянцова, молодая красивая женщина, и присяжный поверенный Ильин, старинный ее приятель и сосед по даче. Ильин упорно ухаживает за Лубянцовою; она просит его оставить ее в покое, просит остаться друзьями; но все ее доводы, все ее просьбы ни к чему не приводят. Мало-помалу Лубянцова, незаметно для себя самой, увлекается Ильиным, но, желая остаться верною и доброю матерью, ищет опоры у мужа, но ее не находит. Таким образом последняя ее надежда рушилась, и она под влиянием страсти вышла из дома. Непреодолимая сила гнала ее, она задыхалась, сгорала от стыда, но то, что толкало ее вперед, было сильнее и стыда ее, и разума, и страха. Рост страсти Лубянцовой к Ильину, борьба между долгом и увлечением подмечены и переданы весьма верно.

Нежная задушевность и особенная теплота чувства замечаются в рассказе "Святою ночью". Содержание его несложно, просто и состоит более в описании, чем в действии. Автор пожелал переправиться через реку Голтву в монастырь, чтобы присутствовать при торжественном богослужении в день Пасхи. При переезде на пароме через реку автор вступил в разговор с послушником Иеронимом, на которого возложена обязанность перевозчика. Иероним между прочим сообщил о смерти иеродиакона Николая и в грустном настроении от этой потери вспоминает с особенною любовию об его прекрасных качествах и добром сердце. В числе других качеств покойник имел дар писать акафисты, и в доказательство этого и трудности их составления Иероним приводит несколько примеров. "Нужно, чтоб все было стройно, кратко и обстоятельно,-- говорил Иероним.-- Надо, чтоб в каждой строчечке была мягкость, ласковость и нежность, чтоб ни одного слова не было грубого, жесткого или несоответствующего. Так надо писать, чтоб молящийся сердцем радовался и плакал, а умом содрогался и в трепет приходил. В Богородичном акафисте есть слона: "Радуйся, высото неудобовосходимая человеческими помыслы; радуйся, глубино неудобозримая и ангельскима очима!" В другом месте того же акафиста сказано: "Радуйся, древо светло плодовитое, от него же питаются вернии; радуйся, древо благосеннолиственное, им же покрываются мнози! Древо светлоплодовитое... древо благосеннолиственное"... Найдет же такие слова! Даст же господь такую способность! Для краткости много слов и мыслей пригонит в одно слово, и как это у него все выходит плавно и обстоятельно! "Светоподательна светильника сущим"...--сказал в акафисте к Иисусу Сладчайшему. Светоподательна! Слова такого нет ни в разговоре, ни в книгах, а ведь придумал же его, нашел в уме своем!" Никто, надеюсь, не станет отрицать, что такова и должна была быть речь у послушника, проникнутого благоговением к составителю акафистов. Из этого же рассказа приведу прекрасное описание Голтвы и ночи на Великий день: "В обыкновенное время Голтва представляет из себя речонку средней руки, молчаливую и задумчивую, кротко блистающую из-за густых камышей, теперь же предо мной расстилалось целое озеро. Разгулявшаяся вешняя вода перешагнула оба берега и далеко затопила оба побережья, захватив огороды, сенокосы и болота, так что на водной поверхности не редкость было встретить одиноко торчащие тополи и кусты, похожие в потемках на суровые утесы".

"Было темно... Мир освещался звездами, которые всплошную усыпали все небо. Не помню, когда в другое время я видел столько звезд. Ради праздничного наряда вышли они на небо все до одной, от мала до велика, умытые, обновленные, радостные, и все до одной тихо шевелили своими лучами. Небо отражалось в воде, звезды купались в темной глубине и дрожали вместе с легкой зыбью. В воздухе было тепло и тихо".

Не дурны также следующие рассказы, находящиеся в рассматриваемом сборнике: "Мечты", в котором действующими лицами являются не помнящий родства бродяга и двое сотских, его сопровождающих; "На суде" -- верный список с действительности, к сожалению, как-то круто обрывающийся; "Кошмар", в котором весьма рельефно очерчена фигура отца Якова, занимающего место в бедном приходе, едва доставляющем ему средства, чтобы не умереть с голода. Находясь в постоянной борьбе с нуждою, отец Яков равнодушно выслушивает предложение Кунина, молодого человека, вернувшегося из Петербурга в свое Борисово, относительно заведения церковно-приходской школы, является растерянным от желания скрыть свою бедность и вследствие этого едва не лишается места и черствого куска хлеба.

Менее удачны рассказы: "Пустой случай", "Событие" и "Ведьма". В этом последнем изображена неприглядная жизнь молодой дьячихи, которую муж считает за ведьму, чем и объясняет поднявшуюся вьюгу и приезд на ночлег сбившейся с дороги почты, сопровождаемой почтальоном, радушно принятым дьячихой.

Подведу итог всему сказанному. Книга под заглавием "В сумерках" свидетельствует о несомненном таланте г. Чехова; в рассказах, в ней помещенных, много наблюдательности и искренности; выведенные в них лица отличаются жизненною правдою; встречаются между рассказами художественно исполненные, но также деланные и придуманные ("Ведьма"), растянутые ("Пустой случай") и бессодержательные ("Событие"); язык живой и правильный, хотя иногда попадаются неточные и неправильные выражения, как например: на траве висят тусклые, недобрые слезы (стр. 3), прекрасно симулировал влюбленного (стр. 23), где бы я мог сгодиться (стр. 25), и утеряет для него навсегда свое реальное значение (стр. 83), внутри все сарайно (стр. 103), такова уж планида русского лица (стр. 134), когда я под столом пешком ходил (стр. 146), большая шестиглавая церковь с поржавленной крышей (стр. 163) и др.

Выше я привел несколько прелестных описаний природы; позволяю себе присоединить к ним, в доказательство уменья Чехова живописать природу и подмечать в ней разнообразие явлений, другое описание тумана из рассказа "Мечты".

"Путники давно уже идут, но никак не могут сойти с небольшого клочка земли. Впереди их сажен пять грязной, черно-бурой дороги, позади столько же, а дальше, куда ни взглянешь, непроглядная стена белого тумана. Они идут, идут, но земля все та же, стена не ближе, и клочок остается клочком. Мелькнет белый, угловатый булыжник, буерак или охапка сена, оброненная проезжим, блеснет ненадолго большая мутная лужа, а то вдруг неожиданно впереди покажется тень с неопределенными очертаниями; чем ближе к ней, тем она меньше и темнее, еще ближе -- и перед путниками вырастает погнувшийся верстовой столб с потертой цифрой, или же жалкая березка, мокрая, голая, как придорожный нищий. Березка пролепечет что-то остатками своих желтых листьев, один листок сорвется и лениво полетит к земле... А там опять туман, грязь, бурая трава по краям дороги".

Принимая во внимание достоинства сборника рассказов г. Чехова под заглавием "В сумерках", я, несмотря на некоторые в них недостатки, мною указанные, считаю его заслуживающим почетного отзыва и даже поощрительной премии, если этому не будет препятствовать пункт б § 9 Правил.


ПРИМЕЧАНИЯ


Впервые: Четвертое присуждение Пушкинских премий. СПб., 1888, с. 46--53. (Сборник Отделения русского языка и словесности имп. Академии наук, т. XLVI, No 1).

В рецензии инициал Чехова указан ошибочно.