# Либеральный демократ старого типа

Виктор Михайлович Чернов

("Сергей Андреевич Муромцев", сборн. статей Арсеньева, Винавера, Каблукова, Кивеветтера, Милюкова, Тесленко и др. Москва. 1911 г.)

## Литературныя впечатлѣнія


## Либеральный демократъ стараго типа.


("Сергѣй Андреевичъ Муромцевъ", сборн. статей Арсеньева, Винавера, Каблукова, Кизеветтера, Милюкова, Тесленко и др. Москва. 1911 г.)


I.


Передо мною сборникъ статей, посвященныхъ характеристикѣ покойнаго С. А. Муромцева. Это -- обстоятельная книга. Можно только пожелать, чтобы каждый крупный общественный дѣятель, сойдя со сцены, былъ освѣщенъ такъ же полно и всесторонне, какъ это случилось съ Муромцевымъ. Кромѣ того, это правдивая книга. При всемъ піететѣ къ памяти предсѣдателя первой Государственной Думы, при всемъ естественномъ и неизбѣжномъ субъективизмѣ въ оцѣнкѣ фактовъ, она передаетъ самые факты достаточно вѣрно и въ достаточной полнотѣ. Наконецъ, это интересная книга. Интересна она и потому, что интересенъ ея предметъ: очень ужъ цѣльную, законченную и въ своемъ родѣ красивую фигуру представляетъ собою Муромцевъ. Интересна она и потому, что авторы книги, дѣлая изъ Муромцева воплощенное знамя демократическаго либерализма, тѣмъ самымъ изъ книги, посвященной его памяти, дѣлаютъ своего рода profession de foi этого общественнаго направленія.

С. А. Муромцевъ -- типичный представитель демократическаго либерализма стараго типа въ его "идеѣ". Я хочу сказать, что онъ былъ не просто характернымъ "среднимъ экземпляромъ" даннаго теченія, со всѣми его слабыми и сильными сторонами: нѣтъ, сильныя стороны его были въ Муромцевѣ развиты въ наибольшей степени, слабыя же были смягчены настолько, насколько это допускается самою сущностью либеральнаго демократизма. Можно сказать, что изъ слабыхъ сторонъ его онъ удержалъ почти однѣ лишь тѣ, которыя неразлучны съ самой его природой и эмансипировался отъ всѣхъ, которыя только легко ассоціируются съ этими послѣдними, легко прилипаютъ къ нимъ. Но безъ намѣренія также употребилъ я терминъ "демократическій либерализмъ". Ибо въ Россіи, наряду съ послѣднимъ, хорошо извѣстенъ типичный земско-дворянскій либерализмъ, извѣстны даже потуги на либерализмъ плутократическій, оставшійся до сихъ поръ мертворожденнымъ дѣтищемъ, на бездыханное тѣло котораго за послѣднее время тщетно брызгали мертвою и живою водою г.г. Струве и Ко.

Муромцевъ былъ либераломъ-демократомъ, Это дѣлаетъ ему тѣмъ болѣе чести, что самъ онъ происходилъ изъ столбового дворянства, записаннаго въ шестую книгу,-- изъ "стариннаго дворянскаго рода, генеалогію котораго самъ Сергѣй Андреевичъ прослѣдилъ до начала XVII вѣка", и что первыми товарищами его юности являются люди княжескихъ и графскихъ фамилій, будущіе чиновники высшихъ ранговъ, будущіе министры... Характерно и то, что, являясь перекрестною точною двухъ дворянскихъ родовъ: по матери -- Костомаровыхъ, оставившихъ по себѣ глубокую и зловѣщую память среди своихъ бывшихъ крѣпостныхъ, по отцу -- Муромцевыхъ, въ роду которыхъ рука объ руку съ добродушіемъ и сравнительной культурностью шла расточительность и распущенность,-- Сергѣй Андреевичъ выработался въ натуру, глубоко чуждую "барству". Онъ былъ прежде всего работникомъ, труженикомъ, и вмѣстѣ съ трудомъ въ его натуру глубоко вросло неразлучное съ трудомъ демократическое начало. Съ самаго начала и до конца жизни онъ былъ болѣе всего враждебенъ аристократическому порханію по верхушкамъ знанія, сниманію сливокъ и пѣнокъ съ жизни, легкому и пріятному диллетантизму. "Всѣ какъ бы предпочитаютъ быть барами,-- писалъ онъ въ одномъ изъ своихъ набросковъ {"На заданныя темы", см. "Статьи и Рѣчи", вып. 1, стр. 73--74.},-- гнушаясь отчетливымъ исполненіемъ своей работы въ мельчайшихъ подробностяхъ. Сколько еще пережитка въ этомъ пренебрежительномъ отношеніи къ составнымъ элементамъ труда!" И, въ связи съ этимъ, его жизненная карьера сказалась, съ точки зрѣнія фатальныхъ традицій, совершенно непредвидѣнной... "Со словъ другихъ,-- писалъ Муромцевъ, тогда девятнадцатилѣтній юноша, своему двоюродному брату -- я давно привыкъ повторять, если не вслухъ, то мысленно, что буду адвокатомъ, судьей, прокуроромъ; буду наживать деньги, жить хорошо и проч. Но вѣдь все это было со словъ другихъ, а самостоятельнаго ничего". Рѣшая же самостоятельно вопросъ о томъ, чѣмъ быть, Муромцевъ выбралъ менѣе блестящую, болѣе скромную и трудовую карьеру -- кабинетнаго ученаго.

Сказать, чтобы Муромцевъ сдѣлался отщепенцемъ своего сословія, было бы, пожалуй, слишкомъ много. Онъ былъ лишь полу-отщепенцемъ. И не только потому, что его демократизмъ не шелъ до послѣднихъ, крайнихъ выводовъ, до народничества Добролюбова и послѣдующихъ семидесятыхъ годовъ. Но еще и потому, что внутренняя связь бытовыми, традиціонными чертами своего класса сидѣла глубоко въ натурѣ Муромцева. Онъ порвалъ съ барствомъ того сословія, къ которому принадлежалъ, но нѣкоторыя болѣе тонкія, интимныя черты его быта, всосанныя съ молокомъ матери, продолжали жить, иногда прячась въ тайникахъ его натуры.

Въ біографической замѣткѣ А. Цурикова, рекомендующагося "старымъ товарищемъ" Муромцева, говорится: "на немъ лежала неизгладимо печать бытовой, чистой и дружной семьи, незыблемо утвержденной на прочныхъ основахъ". Одной изъ этихъ фамильно-родовыхъ, бытовыхъ чертъ, переходившихъ изъ поколѣнія въ поколѣніе, была религіозность. "Религіозныя традиціи семьи давали глубину всѣмъ явленіямъ ея жизни. Каждый изъ состава такой семьи не могъ не испытывать на себѣ мощнаго ея воздѣйствія. Безотносительно къ тѣмъ или инымъ личнымъ воззрѣніямъ человѣкъ, весьма даже обособившійся, все же неминуемо являетъ собою одно изъ звеньевъ непрерывной цѣпи смѣняющихся поколѣній. Тѣмъ болѣе это имѣло мѣсто въ данномъ случаѣ. Основы семейной жизни особенно выявлялись у Сергѣя Андреевича въ томъ его свойствѣ, которое я назвалъ бы чувствомъ "благочестія".

По дальнѣйшимъ объясненіямъ г. Цурикова видно, что слово "благочестіе" употребляется имъ совсѣмъ не въ обычномъ, прямомъ, а болѣе тонкомъ и переносномъ смыслѣ. "Благочестіе" есть такое вдумчивое, глубокое отношеніе къ человѣческому достоинству другихъ людей, которое исключаетъ всякое глумленіе, неуважительное отношеніе къ чувствамъ и мыслямъ, которыхъ не раздѣляешь. Это -- умѣнье оспаривать идеи, не прегрѣшая противъ моральнаго такта и считаясь съ тѣмъ, что иныя убѣжденія для другого человѣка представляютъ "святое святыхъ" его души. Но къ чему же здѣсь это слово "благочестіе", обыкновенный смыслъ котораго -- совершенно другой? И почему связывать это слово съ религіей, съ вѣрой, да еще съ традиціонной вѣрой?

Настоящее уваженіе къ достоинству чужой идейной совѣсти логически можетъ вытекать лишь изъ признанія принципіальнаго равноправія всѣхъ добросовѣстныхъ убѣжденій, лишь изъ признанія, что истина родится лишь изъ столкновенія и взаимооплодотворенія борющихся индивидуальныхъ мнѣній. Оно предполагаетъ пониманіе того, что нѣтъ абсолютной истины, и что "истина" есть понятіе соціальное. Для человѣка же традиціонной религіи такого принципіальнаго равноправія мнѣній нѣтъ и быть не можетъ. Для него одно изъ борющихся мнѣній имѣетъ высшее, сверхъестественное происхожденіе, въ то время, какъ другія -- родились во грѣхахъ земного бытія. Человѣкъ традиціонной вѣры лишь путемъ логической непослѣдовательности можетъ придти къ той высшей терпимости, которая между тѣмъ и другими устанавливаетъ полное -- не только юридическое, но и моральное -- равенство. И, наоборотъ, человѣкъ научнаго мышленія логически измѣняетъ себѣ, если онъ чуждъ такой высшей терпимости...

Тѣмъ не менѣе, въ исходномъ утвержденіи своемъ г. Цуриковъ правъ. Онъ только не тамъ ищетъ. Религіозныя традиціи "крѣпкой бытовой семьи" дѣйствительно наложили свой отпечатокъ на Муромцева, и отпечатокъ этотъ давалъ себя чувствовать...

Въ самомъ дѣлѣ. И сочиненія Муромцева, и отзывы его товарищей свидѣтельствуютъ о томъ, что "философское міровоззрѣніе Муромцева -- строго позитивное, воспитанное на Миллѣ и Вэнѣ" {Г. Шершеневичъ, "Муромцевъ, какъ ученый", сборникъ, стр. 89.}. И однако... И однако, во время эпидеміи столоверченія, охватившей одно время "сливки" русскаго общества и такъ безжалостно осмѣянной Л. Н. Толстымъ въ "Плодахъ Просвѣщенія", и Муромцевъ "самъ отдалъ дань общему повѣтрію", какъ выражается П. Н. Милюковъ {П. Н. Милюковъ, С. А. Муромцевъ, біографъ очеркъ, "Сборн.", стр. 38.}. "22-го ноября 1884 г. С. А. точнѣйшимъ образомъ описываетъ въ "Русск. Вѣд." свой собственный опытъ "вожденія съ завязанными глазами" на сеансѣ Бишопа въ русскомъ драматическомъ театрѣ". По свидѣтельству П. В. Давыдова {H. В. Давыдовъ. Опытъ характеристики (изъ лич. воспоминаній), сборн. стр. 69--70.}, "С. А., несмотря въ строгую логичность мышленія и на математическій складъ ума, быль съ молодыхъ лѣтъ склоненъ къ мистическому, не чуждался его, хотя мистикомъ его назвать было нельзя". Съ нимъ и съ другомъ его кн. Голицынымъ въ юности было два случая, которые ими признавались "сверхъестественными, но несомнѣнными". Первый случай: шаги и шуршанье, слышанные ими въ комнатѣ, гдѣ лежало письмо тетки Голицына, причемъ утромъ бумаги письменнаго стола -- исключая письмо -- оказались разбросанными по полу; это произошло въ ту самую ночь, когда, какъ узнали черезъ нѣсколько дней, тетка эта скоропостижно умерла. Второй случай: Голицынъ получилъ "предостереженіе" отъ стрѣлки фамильныхъ часовъ, вдругъ остановившейся на томъ мѣстѣ циферблата, которое соотвѣтствовало времени смерти его отца, и сдвинувшейся съ мѣста лишь послѣ того, какъ Голицынъ, испугавшись, измѣнилъ одно принятое, было, имъ "важное рѣшеніе"...

Въ періодѣ анимизма дикари вѣрятъ, что душа умершаго,-- которая, на ихъ взглядъ, соткана изъ "тонкой" матеріи,-- послѣ смерти долго блуждаетъ въ "своихъ" мѣстахъ, заботясь о томъ, о чемъ заботилась въ жизни... Но вѣдь это -- точь въ точь, какъ Голицына-тетушка, душа которой шагала по кабинету, шуршала бумагами и сбрасывала на полъ всѣ бумаги, кромѣ письма -- какъ бы по ея смерти не остались забытыми ея порученія...

Немножко неожиданно, конечно, все это въ біографіи человѣка съ "строго позитивнымъ міросозерцаніемъ"... Мы знаемъ, конечно, что, кромѣ обыкновенныхъ дикарей, вѣрящихъ въ фетиши и амулеты, есть еще "дикари высшей культуры", у которыхъ возрождается атавистическая вѣра въ "примѣты", и которымъ даже фамильные часы движеніями своей стрѣлки могутъ подсказывать важныя рѣшенія и руководить участью. Чѣмъ это лучше народныхъ сказокъ о чудесномъ кольцѣ, сжимающемъ палецъ въ минуту незамѣтно подкрадывающейся опасности, о золотомъ пѣтушкѣ, поворачивающемся съ рѣзкимъ крикомъ въ сторону, откуда грозишь бѣда и т. д., и т. д.? Чѣмъ не матеріалъ для фольклора? Впрочемъ это не спеціально русское явленіе, а едва ли не всеобщее: и заграницей, наряду съ самой вульгарной "улицей", потребителями сонниковъ, оракуловъ и кліентами гадалокъ, хиромантовъ и маговъ являются сливки высшей аристократіи. Не совсѣмъ обычно здѣсь лишь то, что среди "дикарей высшей культуры" очутился и ученый профессоръ. Характерно, далѣе, что, хотя къ своему увлеченію моднымъ суевѣріемъ -- спиритизмомъ -- г. Муромцевъ потомъ самъ относился добродушно-иронически,-- онъ не избѣжалъ новаго рецидива. Подъ конецъ жизни, отсиживая въ тюрьмѣ за выборгское воззваніе, онъ, подъ вліяніемъ долетавшихъ до его слуха разговоровъ "смертниковъ", потерялъ свойственное ему обыкновенно душевное равновѣсіе: "онъ плохо спалъ, видимо, осунулся, и съ этихъ поръ особенно часто говорилъ о своихъ сновидѣніяхъ, объ ихъ толкованіи, разсказывалъ свои наблюденія надъ спиритизмомъ и вообще очень волновался" {А. Ледницкій, "С. А. Муромцевъ въ тюрьмѣ", сборн., стр. 365.}. Впрочемъ, разсказывающій это, товарищъ Муромцева по заключенію и по собственному опыту, заключаетъ, что "тюремная обстановка особенно способствуетъ развитію чувства мечтательной сантиментальности, мистицизма и вообще религіозно-философскаго настроенія" {Тамъ же, стр. 357.}. У многихъ другихъ русскихъ людей, правда, тюремная обстановка, какъ извѣстно, развивала не мечтательную сантиментальность, а боевую активность. Но это ужъ разница натуръ. Для людей извѣстнаго склада утвержденіе г. Ледницкаго остается совершенно справедливымъ.

Да, большая сила эта "крѣпкая бытовая семья, основанная на незыблемыхъ устояхъ". И ея изъ рода въ родъ переходящія традиціи складываются порою въ какого-то безплотнаго "духа рода", "генія сословія", впивающагося незамѣтно своими цѣпкими "нежалящими когтями" въ сознаніе, въ мысль, во всю натуру человѣка вплоть до ея подсознательныхъ глубинъ. Извнѣ приходятъ новыя вѣянія -- въ данномъ случаѣ Милль, Вэнъ, позитивизмъ. научный духъ. И оказывается, что все это -- лишь внѣшняя позолота, которая неожиданно слѣзаетъ,-- и вотъ изъ-подъ нея показывается "ушедшій внутрь", заглушенный, но не умершій, "бытовой человѣкъ". Такого "бытового человѣка" много сидѣло въ С. А. Муромцевѣ. Онъ эмансипировался отъ своего класса, своего сословія -- но лишь на половину.

И такъ не только въ вопросахъ общаго міросозерцанія. Здѣсь не трудно было бы. можетъ быть, пріискать и совершенно спеціальное объясненіе: нѣкоторые пробѣлы въ общемъ міросозерцаніи Муромцева, особенно въ естественно-научной его основѣ. Изъ біографіи С. А. видно, что и онъ мечталъ одно время о широкой программѣ саморазвитія, въ которомъ отводилъ, согласно духу времени, видное мѣсто естествознанію: и онъ чувствовалъ свои пробѣлы въ этой области; но мечты остались мечтами. Онъ рѣшилъ, что съ этимъ уже безнадежно опоздалъ; пришло время спеціализироваться, а энциклопедизмъ и спеціализація несовмѣстимы: "остается вертѣться въ кругу своей юриспруденціи". Но дѣло въ томъ, что аналогичный характеръ "полу-отщененства" тяготѣетъ и надъ всѣми остальными сторонами его жизни и натуры.

Муромцевъ былъ въ университетѣ въ достаточно бурную эпоху. Но волна народничества, хотя и зацѣпила его, но какъ-то опять лишь краешкомъ. По разсказу его университетскаго товарища, въ той части московскаго студенчества, среди которой онъ вращался, тяга къ народу отразилась въ достаточно ослабленной формѣ. Не было увлеченія активной "политикой", "не шли еще въ ряды политическихъ дѣятелей и агитаторовъ, и возникшая уже тогда мысль о необходимости "идти въ народъ" не приводилась въ исполненіе до окончанія курса" {H. В. Давыдовъ, "Къ характеристикѣ etc.", стр. 66.}. Они прошли благополучно мимо революціоннаго подполья... или оно прошло мимо ихъ. Тѣмъ не менѣе, слѣды "народническаго повѣтрія" остались на всю жизнь. Вставъ во главѣ Московскаго Юридическаго Общества, и сдѣлавшись главнымъ редакторомъ "Юридическаго Вѣстника", Муромцевъ неуклонно проявлялъ и въ томъ, и въ другомъ, одну черту, характерную для идейной физіономіи этого учрежденія и его печатнаго органа,-- черту, которую самъ онъ опредѣлялъ, какъ "внимательное отношеніе къ народному творчеству, сказывающемуся въ обычномъ правѣ и въ дѣятельности суда присяжныхъ". Недаромъ пишетъ про него Ѳ. Ѳ. Кокошкинъ: "подъ строго-корректной, чистоевропейской внѣшностью западника жилъ своеобразнаго склада народникъ. Общественное настроеніе 60-хъ и 70-хъ годовъ, обвѣявшее его въ дѣтствѣ и юности, наложило неизгладимый отпечатокъ на его внутренній міръ и связывалось въ немъ непрерывной преемственной связью съ общественнымъ движеніемъ настоящаго столѣтія. Онъ глубоко вѣрилъ въ русскій народъ и именно въ крестьянскіе низы его, вѣрилъ, прежде всего, въ правосознаніе народа и высоко цѣнилъ демократичность этого правосознанія" {Ѳ. Кокошкинъ, "С. А. Муромцевъ и земскіе съѣзда", сбор. стр. 211.}. Неудивительно, что Муромцевъ безъ колебаній, не за страхъ, а за совѣсть "всецѣло примыкалъ къ требованію всеобщаго, прямого, равнаго и тайнаго голосованія" {Тамъ же, стр. 219.}.

Но, въ противоположность послѣдовательнымъ народникамъ, Муромцевъ вѣрилъ въ народъ... а оставался прилѣпленнымъ къ имущимъ классамъ. Они, стряхнувъ съ себя "ветхаго человѣка", оторвавшись отъ привиллегированныхъ слоевъ, пробивали себѣ ощупью дорогу къ трудовымъ массамъ, развивая ихъ самосознаніе. Муромцевъ же всю жизнь возился то съ буржуазіей, то съ дворянствомъ... Онъ тщательно ловилъ въ нихъ всякое проявленіе культурности, гуманности, просвѣщенныхъ воззрѣній, старался любовно ихъ культивировать... и то и дѣло внезапно натыкался на "ревъ просыпающагося звѣря". "Никакими юридическими доводами,-- писалъ онъ въ одномъ частномъ письмѣ 1880 года,-- никакими ссылками на справедливость не прошибете вы гласнаго помѣщика, когда проснулся въ немъ инстинктъ барина". Очевидно, дала-таки ему себя почувствовать порода, въ нынѣшнее, время получившая мѣткую кличку "зубровъ". "Сословный звѣрь, сидящій во всѣхъ сословіяхъ",-- какъ прекрасно понимаетъ Муромцевъ,-- "неодинаковъ въ дворянствѣ и купечествѣ; но вездѣ есть свой звѣрь" {"Сборн.", стр. 143.}. И тѣмъ не менѣе, онъ ухаживалъ за помѣщиками, находя, что "большинство, главнымъ представителямъ котораго нельзя отказать ни въ способностяхъ, ни въ знаніяхъ, ни въ тактѣ, пойдетъ на многое полезное, не покушаясь только существеннымъ образомъ на свои помѣщичьи интересы" {Тамъ же, стр. 182.} и употребляя "огромное усиліе сдѣлать защищаемую тачку зрѣнія удобопріемлемой" для этой своеобразной среды. А не то -- ухаживаетъ за купцами, за думцами, напримѣръ, "въ кругу "солидныхъ" московскихъ буржуа, тотчасъ послѣ ноябрьскаго земскаго съѣзда 1904 г., онъ развиваетъ и доказываетъ подходящими аргументами тезисы съѣзда"... {Тамъ же, стр. 42.}.

Надо полагать, что "народничество" Муромцева было при этомъ совершенно излишнимъ балластомъ, врядъ ли помогавшимъ ему прививать къ "сословному звѣрю" культурно-либеральныя тенденція. Но такова ужъ судьба русскаго либерализма. Въ 60-хъ годахъ взоры всей либеральной Россіи были обращены на "Колоколъ" соціалиста Герцена, и такіе идеологи либерализма, какъ Кавелинъ, не могли не испытать на себѣ въ извѣстной мѣрѣ вліянія именно соціальныхъ воззрѣній этого блестящаго писателя и мыслителя. Русскіе "просвѣтители", Бѣлинскій, Чернышевскій, Добролюбовъ, Писаревъ, заложили прочную основу идейной гегемоніи соціалистической идеологіи въ нашей литературѣ. Въ эпоху 70-хъ годовъ, эпоху "Отечественныхъ Записокъ", продолжалась эта стихійная прививка русскому либерализму соціальнаго яда въ формѣ умѣреннаго и ослабленнаго "народническаго" духа. Когда солидный "Вѣстникъ Европы", слѣдуя за общимъ теченіемъ, получилъ катедеръ -- соціалистическій и народническій уклонъ, H. К. Михайловскій писалъ (цитирую на память): "Ужъ на что "Вѣстникъ Европы", этотъ ежемѣсячный покойникъ въ желто-красномъ гробу съ виньеткой Шарлеманя, и тонъ заговорилъ... Это наша кровь, наша идея, наша выстраданная правда въ ходъ пошла"...

Недаромъ г. Струве и другіе "вѣховцы" подняли въ самое послѣднее время знамя полной эмансипаціи русскаго либерализма отъ идейной гегемоніи лѣвой, соціалистической демократіи, и неустанно трудятся надъ созданіемъ для него собственной идеологіи. Имъ нельзя отказать при этомъ въ нѣкоторой послѣдовательности. Для работы среди культурныхъ сливокъ общества, его просвѣщенныхъ имущихъ верховъ, вовсе нѣтъ надобности въ подчиненіи чужой идеологіи, стоящей въ вѣчномъ противорѣчіи съ "бытовымъ человѣкомъ" этихъ соціальныхъ слоевъ. Вопреки собственной натурѣ, повинуясь духу времени, Муромцевъ былъ "строгимъ позитивистомъ", и порото такъ будто самъ стыдился своихъ мистическихъ и спиритическихъ грѣхопаденій. Гг. Струве, Бердяевы, Булгаковы объявляютъ войну позитивизму и смѣло подымаютъ мистико-религіозное знамя, совершенно отвѣчающее натурѣ "бытового человѣка" и родовымъ традиціямъ "утвержденныхъ на незыблемыхъ основахъ семей" помѣстнаго и купеческаго класса. Муромцевъ вѣрилъ въ народное творчество, трудовое обычное право, былъ народникомъ... Гг. Струве охотно используетъ всѣ марксистскіе аргументы противъ народничества (а потомъ народническіе противъ марксизма), чтобы и здѣсь совершенно эмансипировать русскій либерализмъ отъ уклона налѣво, отъ "народолюбія и пролетаролюбія" и вмѣсто "интересовъ народа, какъ совокупности трудящихъ классовъ" поставить лозунгъ "Великой Россіи". Съ этимъ лозунгомъ не въ примѣръ легче найти дорогу къ сердцамъ имущихъ. Вмѣсто розоваго "соціалъ-либерализма" Кавелина, Муромцева, Каблукова встанетъ желтый "націоналъ-либерализмъ" вѣховцевъ. Въ то время, какъ либеральные демократы стараго типа дѣлаютъ своимъ воплощеннымъ знаменемъ Муромцева, "всецѣло примыкавшаго къ всеобщей, равной, прямой и тайной подачѣ голосовъ",-- вѣховцы "Русской Мысли" съ неменьшимъ усердіемъ будутъ выдвигать другого покойника, В. А. Караулова; бывшіе марксисты будутъ воспѣвать бывшаго народовольца, на саратовскомъ съѣздѣ городскихъ и общественныхъ дѣятелей отстаивавшаго цензъ и ссылавшагося на свой опытъ, изъ котораго онъ вынесъ убѣжденіе, что для всеобщаго избирательнаго права Россія "не созрѣла"...

Для этихъ "ревизіонистовъ" русскаго либерализма Муромцевъ -- слишкомъ демократъ, слишкомъ лѣвый. Они хотятъ совершенно покончить со всякою тѣнью "отщепенства" отъ привиллегированныхъ классовъ, а Муромцевъ все-таки былъ отщепенцемъ -- хотя бы на половину.

Это "отщепенство на половину" характерно для всей натуры Муромцева. Какъ ученый, онъ былъ послѣдователемъ Іеринга съ его теоріей "Борьба за право", Іеринга, взявшаго эпиграфомъ къ своей книгѣ знаменитое изреченіе Фихте: "въ борьбѣ обрѣтешь ты право свое". Но когда Муромцевъ пишетъ: "процессъ образованія права есть процессъ борьбы", то, по свидѣтельству его товарища-юриста "въ мягкой натурѣ С. А. Муромцева суровая борьба принимаетъ образъ психическаго труда въ преобразованіи права" {Г. Шершеневичъ, "С. А. Муромцевъ, какъ ученый", "сборн.", стр. 89.}.

Насколько былъ силенъ въ Муромцевѣ "бытовой человѣкъ", свидѣтельствуютъ рѣшительно всѣ авторы сборника. Вплоть до мелочей сказывалась эта черта. Онъ "любилъ опредѣленный, точный распорядокъ дня. Во всѣхъ своихъ привычкахъ былъ крайне консервативенъ, всегда писалъ тѣми же перьями, употреблялъ ту же бумагу, тотъ же покрой платья, всегда его кабинетъ и письменный столъ были обиты темно-красной матеріей (бордо)" {В. Н. "Изъ семейной и личной жизни", "сборн.", стр. 61.}. Онъ "по самой духовной природѣ своей", по свидѣтельству Н. Давыдова, былъ "сторонникъ порядка". Этотъ самый "бытовой человѣкъ" водилъ перомъ Муромцева, когда онъ, въ одной изъ своихъ статей,-- въ противоположность разрушительной работѣ реакціонеровъ, называлъ своихъ единомышленниковъ "стороной истинныхъ охранителей, консерваторовъ",-- или когда, много позднѣе, онъ порицалъ реакцію именно за то, что она перебрасываетъ политическій центръ тяжести, съ крайней правой на крайнюю лѣвую, "прямо въ круги разрушенія -- и нѣтъ уже въ такомъ случаѣ пощады какимъ-либо историческимъ основамъ государства и общества" {Сборн., стр. 230.}....

Нуженъ былъ весь мракъ русской дѣйствительности, чтобы такой консерваторъ по натурѣ "отщипился" отъ "историческихъ основъ" и даже попалъ въ тюрьму, какъ "врагъ общества"...

Впрочемъ, и въ качествѣ жертвы своихъ политическихъ убѣжденій онъ остался полу-отщепенцемъ. За участіе въ составленіи выборгскаго воззванія тульское дворянство исключило его изъ своей среды. За то костромское дворянство немедленно предложило принять его въ свою среду...

Одною ногою въ дворянствѣ и въ "историческихъ основахъ" русскаго строя жизни, другою -- внѣ ихъ...


II.


Когда-то, въ эпоху реставраціи и іюлmской монархіи, во Франціи существовала политическая партія, перешедшая въ исторію съ кличкою "доктринеры". Она все время старалась примирить свободу съ порядкомъ, конституціонный образъ правленія съ сильной правительственною властью. Въ ней было много умныхъ и ученыхъ людей, въ рѣшительную минута оказывавшихся, однако, вѣчно штабомъ безъ арміи. Нѣсколько разъ, казалось, они бывали уже близки къ власти -- и власть вѣчно ускользала изъ ихъ рукъ. Внѣшней радикальностью многихъ своихъ требованій и претензіями на полную независимость они возбуждали недовѣріе даже въ тѣхъ министрахъ, которые готовы были съ ними сблизиться, а въ палатахъ, несмотря на свои таланты, не пользовались популярностью, слишкомъ давая чувствовать свою педантичную увѣренность, что они, и только они, умѣютъ противопоставлять силу идеи силѣ страстей интересовъ и предубѣжденій. въ самомъ же дѣлѣ они просто отдалялись отъ живой, реальной жизни, и отдавали мертвой формѣ предпочтеніе передъ текучимъ, трепещущимъ жизнью содержаніемъ. Кличка "доктринеры" естественно срослась съ ними. Столько головного, холоднаго, конструктивно-законченнаго, и въ то же время не жизненнаго, кабинетнаго. Эта практически безсильная партія кончила тѣмъ, что послѣ революціи, повернула вправо и породила жалкую политическую систему "золотой середины", juste milieu.

Печальная исторія этой партіи не разъ вспоминается мнѣ, когда я улавливаю черты неисправимаго, застарѣлаго доктринерства въ нашемъ русскомъ либерализмѣ и въ его наиболѣе полной современной выразительницѣ -- конституціонно-демократической партіи.

С. А. Муромцевъ своеобразно отразилъ въ своей личности эту органическую черту своей партіи. Отразилъ своеобразно,-- но въ высшей степени полно. И въ то же время у него это доктринерство достигаетъ извѣстныхъ высотъ. Оно утрачиваетъ тѣ черты простого комизма, какими оно блестѣло и переливалось въ главномъ штабѣ "кадетовъ". Оно лишается всякаго пошлаго самодовольства, усугубляется, дѣлается серьезнымъ до драматичности. Но остается доктринерствомъ. Болѣе того. Цѣлостность натуры С. А. Муромцева дѣлаетъ его живымъ воплощеніемъ этой черты, своей партіи -- хотя и съ максимумомъ ея сильныхъ и минимумомъ слабыхъ сторонъ.

Всего характернѣе то, что черту эту мы подмѣчаетъ у Муромцева "отъ младыхъ ногтей". Онъ съ дѣтства былъ какъ бы предназначенъ къ роли такого "живого воплощенія".

"Такъ, еще съ десятилѣтняго возраста началась "игра въ государство", изъ года въ годъ дѣлавшаяся все болѣе и болѣе сложной и организованной. Государство "Лазавка"... было конституціоннымъ, имѣло верхнюю и нижнюю палату. Надъ сочиненіемъ исторіи этого государства С. А. много трудился, и написалъ законченную тетрадь, съ выдержанной хронологіей, описаніемъ событій и т. н... Въ продолженіе двухъ лѣтъ онъ (въ возрастѣ 9--10 лѣтъ) издавалъ ежедневный журналъ, не пропустивъ ни одного дня... Вся усадьба была покрыта сѣтью желѣзныхъ дорогъ. Было составлено росписаніе, обозначены станціи... Въ играхъ онъ бывалъ деспотиченъ, требовалъ педантичнаго выполненія созданныхъ имъ же правилъ" {В. Н. "Изъ семейной и личной жизни", сборн., стр. 59, 61.}...

Игра въ государство., конституція... двѣ палаты... Не прообразъ ли это будущей "игры въ конституцію", когда была создана первая и вторая Думы, и когда заранѣе обрекавшее себя на упраздненіе первое народное представительство тщетно пыталось увѣрять и себя, и другихъ, что оно -- "часть правительства"?

Первая дѣтская игра въ конституцію съ будущей кадетской игрой въ конституцію соединена даже цѣлымъ рядомъ промежуточныхъ звеньевъ. Въ 1860--62 г.г. онъ играетъ въ государство, а въ 1866--68 г.г. составляетъ нѣсколько тетрадокъ съ планомъ устройства фантастическаго государства, гдѣ уже сказывается первый проблескъ теоретическаго интереса къ вопросамъ государственнаго права и администраціи. Первая дѣтская игра, повидимому, естественно переходитъ въ первое, полудѣтское юридическое сочинительство. Еще позднѣе, въ 1870--71 г.г., въ годы студенчества, новое "примѣрное дѣйство". Составляется кружокъ, куда входятъ будущій министръ юстиціи Муравьевъ, А. С. Стишинскій, Хапенко, Фуксъ, кн. Голицынъ и др. "Въ этомъ кружкѣ, получавшемъ при содѣйствіи профессорской коллегіи изъ окружного суда подлинныя, уже разрѣшенныя уголовныя дѣла, дѣла эти изучались и затѣмъ по каждому изъ нихъ происходило примѣрное судебное разбирательство, по возможности съ соблюденіемъ надлежащихъ формъ и обрядовъ судопроизводства". Голь главнаго блюстителя формы -- предсѣдателя -- выпадала всегда на долю Муромцева, котораго въ будущемъ станутъ называть прирожденнымъ предсѣдателемъ" {"Сборн.", стр. 65.}...

Той же приверженностью къ "формамъ" будетъ отличаться и созрѣвшій Муромцевъ -- прежде всего Муромцевъ-ученый. Со свойственной ему скромностью и безпристрастностью къ себѣ самому, Муромцевъ еще въ юности писалъ: "не думаю, чтобы я могъ открыть принципъ, по которому должна идти реформа науки. Но когда принципъ этотъ указанъ, то во мнѣ, я думаю, есть силы для его дальнѣйшей разработки и примѣненія". Хорошо подмѣтилъ г. Винаверъ, что его главной тенденціей было "вносить пластическія начала,-- оформливать въ видѣ нормъ самочинныхъ, внутреннему своему закону подчиненныхъ" назрѣвшія въ обществѣ потребности. "Самаго содержанія этихъ жизненныхъ потребностей онъ не разрабатывалъ,-- соціальныхъ проблемъ самихъ по себѣ не разрѣшалъ. Это была не его сфера". Принимая изъ сокровищницы общечеловѣческаго знанія готовые выводы и результаты, "онъ старался ихъ только насадить, найти для нихъ форму бытія" {Винаверъ, "Муромцевъ-адвокатъ и предсѣдатель Думы", стр. 260.}. И г. Шершеневичъ, характеризуя Муромцева, какъ ученаго, неоднократно долженъ указывать на ту же типическую складку ума Муромцева -- напр., какъ "по вопросу о томъ, отличается ли гражданское право отъ публичнаго по матеріальному или по формальному признаку, т.-е. по характеру ли защищаемыхъ интересовъ или по способу ихъ защиты, Муромцевъ сталъ на точку зрѣнія формальную", и т. д., и т. д. {"Сборн.", стр. 87.}. Та "консервативная" складка ума Муромцева, то тяготѣніе его къ "историческимъ основамъ", о которомъ говорили мы выше, сказалась и здѣсь, въ юридической терминологіи. "Муромцевъ любилъ обращаться къ старому, суровому, ядреному языку древнихъ памятниковъ, къ языку Сперанскаго"... А первый конституціонный проектъ Муромцева" сохранялъ, насколько это было возможно, терминологію и систему дѣйствующаго законодательства". Эта подчеркнутая близость къ нынѣшнему "Своду Законовъ" вызвала нѣкоторое недовольство даже въ средѣ единомышленниковъ Муромцева, но послѣдній твердо стоялъ на своемъ, и по весьма характернымъ для него мотивамъ: "С. А., предвидя, что наша конституція будетъ октроированной, полагалъ, что такая редакція проекта въ рѣшительный моментъ облегчить его законодательное осуществленіе" {"Сборн.", стр. 224. Конечно, все это кабинетное законопроектированіе никакого вліянія на правительство не оказало, если во считать вліяніемъ того, что правительство иногда использовало... технику профессорскаго изложенія для иного содержанія! Такъ, "проектъ конституціи (Муромскій) въ концѣ-концовъ, оказалъ, несомнѣнное вліяніе на дѣйствующіе нынѣ основные законы, хотя, къ сожалѣнію, болѣе со стороны редакціи отдѣльныхъ частей, чѣмъ въ главной ихъ сущности". (Ѳ. Кокошкинъ, сборн., стр. 227.).}. Какъ будто главныя препятствія "обновленію" нашего строя -- формальныя, и лучшія средства удалить ихъ -- редакціонное искусство! Жизнь показала, что, вопреки ожиданіямъ Муромцева, октроированной у насъ можетъ быть не конституція, а лишь псевдо-конституція; что рѣшить этотъ проклятый вопросъ русской жизни можно только иной тактикой, во всякомъ случаѣ, болѣе существенной, чѣмъ терминологическія ухищренія.

"Не пренебрегайте формой -- она охраняетъ вашу свободу" -- таково было, по свидѣтельству политическихъ друзей Муромцева, его любимое политическое изреченіе. "Глубокая вѣра въ самодовлѣющее значеніе правовой формы",-- но выраженію Винавера,-- отличала Муромцева въ наивысшей степени. И мы не сводимъ значенія правовыхъ формъ къ нулю, но "самодовлѣющее" значеніе ихъ для насъ, не формалистовъ, а реалистовъ въ политикѣ, есть миѳъ и миражъ. Самыя совершенныя формы лишь тогда и лишь постольку перестаютъ быть "мертвой буквой" и "листкомъ бумаги", когда и поскольку на стражѣ осуществленія ихъ стоитъ вся нація. Формы же, случайно создавшіяся, бываютъ обыкновенно лишь жалкими правовыми выкидышами, мертворожденными дѣтищами исторіи. Лишь безнадежные формалисты и доктринеры, чувствующіе себя не по себѣ въ стремительномъ и бурномъ потокѣ живой жизни, безсильно цѣпляются за эти "листки бумаги", обѣщая, что "внутренней логикой дальнѣйшаго развитія" постепенно развернется положительное содержаніе и восторжествуетъ "самодовлѣющее.значеніе" заключенной въ нихъ "правовой формы". "Мечты, мечты! гдѣ ваша сладость?" Горькія, обидныя шутки шутитъ жизнь съ людьми, полными такой вѣрой въ имманетную правовую логику. Свою логику -- нелогичную логику -- имѣетъ суровая жизненная стихія, властно врывающаяся въ построенія юристовъ и безжалостно рвущая самую стройную и красивую юридическую ткань, какъ воздушную паутину, внутренней симметріи которой недостаточно для ея долговѣчности тамъ, гдѣ дуютъ суровые вѣтры.

Г. Винаверъ, которому въ сборникѣ принадлежитъ, безспорно, самая яркая и умная статья (хотя при чтеніи ея нерѣдко хочется сказать автору базаровскими словами: "другъ Аркадій, пожалуйста, не говори слишкомъ красиво!") съ большой любовью характеризуетъ натуру Муромцева именно съ этой, интересующей насъ здѣсь стороны. "Муромцева отличало,-- 'говоритъ онъ,-- "художественное, организующее отношеніе къ праву", какъ къ "силѣ строительной, пластической, лѣпящей жизненныя и общественныя отношенія, какъ художникъ лѣпить изъ тлины свое изваяніе". Такое отношеніе "воодушевляется не логическою послѣдовательностью вывода и даже не всегда матеріальной справедливостью содержанія -- оно воодушевляется самымъ процессомъ формулированія, закругленія жизнеспособныхъ нормъ. Оно относится часто особенно любовно къ нормамъ формальнымъ, проявляетъ особую склонность и чуткость къ выработкѣ и защитѣ этихъ именно нормъ". Не кажется ли вамъ, читатель, что здѣсь рѣчь идетъ о какомъ-то самодовлѣющемъ юридическомъ "искусствѣ для искусства", и не тревожитъ ли вашего ума воспоминаніе о мѣткой и злой характеристикѣ, которую недавно дала г-жа Гиппіусъ "искусству для искусства" въ области поэзіи: Это "змѣя, кусающая свой хвостъ"? Не кажутся ли вамъ нѣсколько несоразмѣрными притязанія формальной юриспруденціи, и не вспоминаются ли вамъ тощія фараоновы коровы, пожравшія тучныхъ и оттого ни мало не располнѣвшія, когда г. Випаверъ вдохновенно продолжаетъ: "и это строительство жаждетъ шириться, оно заходитъ во всѣ области (!) человѣческаго духа, въ общественную, моральную (!), всюду желаетъ внести чинъ, порядокъ, всѣ сферы жизни закрѣпить самодовлѣющими, природѣ каждой отдѣльной сферы свойственными правовыми нормами" {"Сборн.", стр. 256.}....

И мнѣ вспоминается невольно картина, набросанная съ добродушной ироніей Верхарномъ въ его "Les villages illusoires" --

Le menuisier du vieux savoir

Fait des cercles et des carrés,

Tenacement, pour démontrer.

Comment l'âme doit concevoir.

Les lois indubitables et fécondes.

Qui sont le règle et la clarté du monde...

("Токарь старой школы упорно корпитъ, вытачивая свои кружки и квадратики и показывая ими, какъ духъ человѣческій долженъ постигать безспорные и плодотворные законы, составляющіе ясность и норму мірозданія"... ).

Я охотно вѣрю, что въ этой работѣ -- "надъ созданіемъ чего-то законченнаго, цѣльнаго, отточеннаго", въ которой сказывается "вкусъ къ внѣшнему правильному укладу, къ плану, къ приведенію всего въ ясность и гармонію" -- Муромцевъ не зналъ себѣ равнаго. Когда мнѣ говорятъ, что въ цѣляхъ пропаганды онъ считалъ особенно важнымъ показать, чего онъ хочетъ для Россіи, "въ параграфахъ закона, въ словахъ и запятыхъ"; когда говорятъ объ его несравненной "силѣ упорства, силѣ воли, силѣ вниманія", о "тщательной, кропотливой, не оставляющей безъ вниманія малѣйшихъ деталей работѣ надъ текстомъ проектовъ"; когда разсказываютъ, какъ онъ повсюду, гдѣ появлялся, начиналъ "наводить порядокъ" вплоть до правильной разстановки баллотировочныхъ ящиковъ, по степенямъ іерархіи баллотируемыхъ -- у меня въ умѣ слагается очень цѣльная фигура изумительнаго и неподражаемаго труженика, знатока всѣхъ тонкостей юридической премудрости и техники; но бѣсъ ироніи продолжаете нашептывать мнѣ въ уши знакомыя строфы Верхарна --

Le menuisier construit ses appareils --

Tas d'algèbres et des ténèbres --

Avec des mains prestes et nettes

Et des regards, sous ses lunettes,

Aigus et droits, sur son travail.

Tout en details.

("Токарь ладитъ свои аппараты -- эти живые узлы алгебры и темной воды во облацѣхъ -- своими ловкими и отчетливыми руками, со взорами, острыми и прямыми, падающими изъ-подъ его очковъ на работу, всю въ мелочахъ и деталяхъ").

Своего "menuisier", по его отношенію къ тайнамъ своего искусства, Верхарнъ сравниваетъ съ Кюре. И точно для полноты параллели, г. Кизеветтеръ говоритъ про Муромцева: "предсѣдательствуя, онъ священнодѣйствовалъ... Одинъ крестьянинъ, спрошенный, нравится ли ему, какъ предсѣдательствуетъ Муромцевъ, съ чувствомъ и умиленнымъ выраженіемъ лица отвѣтилъ: "очень нравится,-- точно митрополитъ въ соборѣ служить"... "

И, вспоминая "консерватизмъ всѣхъ его привычекъ", спокойный и ровный складъ кабинетнаго человѣка, тяготѣніе къ усидчивому, монотонному, чуждому житейскихъ бурь и борьбы труду, вспоминаешь невольно и эти строфы --

Il est l'homme de l'habitude.

И'en son cerveau tissa l'étude.

Au long des temps de ses cent ans.

Monotones et végétants...

("Онъ -- человѣкъ привычки, вытканной въ его мозгу вѣковымъ изученіемъ въ чредѣ годинъ монотоннаго прозябанія"... ).

Я совершенно понимаю, что А. А. Кизеветгеръ, касаясь "послѣдовательности до педантизма", которую Муромцевъ проявлялъ въ требованіяхъ "строгаго внѣшняго упорядоченія" веденія всякаго дѣла, чувствуетъ потребность доказывать, что педантомъ онъ вовсе не былъ, и что роль здѣсь играло "именно это сознаніе внутренней важности внѣшняго порядка для интересовъ самаго дѣла, а вовсе не какой-нибудь безотчетный педантизмъ". Да, С. А. Муромцевъ не былъ педантомъ. Онъ былъ только доктринеромъ, и объ этомъ свидѣтельствуютъ сами друзья его, даже въ самыхъ лирическихъ мѣстахъ своей характеристики.

"Тѣ комбинаціи, которыя онъ создавалъ или долженъ былъ проводить,-- пишетъ г. Винаверъ,-- должны были быть строго очерчены внѣшними контурами, ясно, до прозрачности формулированы. Иначе онъ ихъ не могъ защищать. Матерію жизни, текучую, не поддающуюся еще закрѣпленію въ форму, металлъ въ расплавленномъ состояніи, онъ ни воспринять, ни передать не могъ" {Сборн., стр. 259.}.

Вотъ она, старая, но вѣчно юная пѣсня о противорѣчіи между жизнью и застывшей доктриной.

Суха теорія, мой другъ,

А древо жизни вѣчно зеленѣетъ...

Пусть тотъ, кто "текучести" жизненнаго процесса противоставляетъ претензію "закрѣплять ее,

... fourre l'homme,qu'il étriqué,

А coups de preuves excentriques

En son système symmetrique.

("Пинками необыкновенныхъ доказательствъ втискиваетъ человѣка, обкарнавъ его со всѣхъ сторонъ, въ свою симметрическую систему")

Пусть онъ "ясно до прозрачности," опредѣляетъ и разрѣшаетъ все, "grâce à de pauvres mécaniques et des signes talismaniques et de cônes de bois et des segments de cuivre et le texte d'un pieux livre"; пусть "ses scrupules n'ont rien laissé d'impossible, qu'il n'ait casé, d'après un morne rigorisme en ses tiroirs de syllogismes".

Это намъ нимало не импонируетъ. Прибавьте сюда немножко самодовольства и самонадѣянности -- и вы подучите законченную к омическую фигуру...

Отъ такой фигуры С. А. Муромцевъ былъ, однако, далекъ. И онъ былъ доктринеромъ; но его доктринерство очистилось, пройдя сквозь глубокую скромность и труженическую серьезность его натуры. Ему случалось быть жертвой своего доктринерства, но никогда онъ не былъ самодовольнымъ героемъ его. Для впаденія въ уродливыя крайности доктринерства онъ былъ слишкомъ умственно и нравственно чуткимъ человѣкомъ. Онъ нерѣдко преодолѣвалъ собственное доктринерство, какъ органическій порокъ, гнѣздящійся въ крови, благодаря собственнымъ, благопріятнымъ свойствамъ человѣка науки. Ибо истинный научный духъ непримиримо враждебенъ доктринерству, а Муромцевъ подвергался въ достаточной мѣрѣ освѣжающему дѣйствію научнаго духа.

Показанія самихъ друзей Муромцева прекрасно могутъ иллюстрировать эту нашу мысль. Г. Винаверъ, напр., говоритъ о "формализмѣ" именно какъ о какомъ-то органическомъ свойствѣ (мы сказали бы -- недочетѣ) умственнаго склада покойнаго, проявлявшемся вездѣ, вплоть до мелочей.

"И въ области прекраснаго онъ былъ чувствителенъ не къ краскамъ, а къ линіямъ. И въ мірозданіи его интересовала гармонія линій, распланировка всего сущаго... Въ разсказахъ о многочисленныхъ путешествіяхъ своихъ онъ никогда не давалъ картины, не отражалъ яркости видѣннаго, но передавалъ точно и съ любовью соотношеніе размѣровъ, взаимное расположеніе, перспективу... И, разсказывая о своихъ странствіяхъ, онъ тутъ же, на второмъ словѣ, бралъ карандашъ и бумагу, чертилъ планъ и затѣмъ уже водилъ насъ по этому своему плану"... "И при составленіи бумагъ, и при обдумываніи защиты его интересовалъ прежде всего планъ. Отмежеванный ему отдѣлъ онъ тотчасъ же разбивалъ на рубрики и выписывалъ ихъ заголовки на бѣломъ листѣ бумаги крупнымъ почеркомъ, кое-что подчеркивая цвѣтнымъ карандашомъ... "

Imaginant des coins et des annexes

A son travail chinoisement complexe... *)

*) "Измышляя придѣлы и пристройки своей китайски замысловатой работъ.

Иные доктринеры бываютъ такъ узки, что имъ кажется ошибкой созданіе міра въ цвѣтахъ и звукахъ, въ цѣлыхъ трехъ измѣреніяхъ, между тѣмъ какъ двухъ измѣреній было бы для нихъ за глаза достаточно: вѣдь тогда все уложилось бы на одной плоскости, со всѣмъ можно было бы справиться при посредствѣ графическаго плана и его четкихъ линій... Все исчерпывалось бы формой. Въ формѣ заключалась бы вся сущность міра. Муромцевъ не былъ такъ узокъ; онъ не далъ своимъ "формалистскимъ" задаткамъ ума поработитъ себя. Но задатки были, и вліяніе ихъ сказалось.

Г. Винаверъ самъ признаетъ, что Муромцевъ, хотя бы въ рѣчахъ своихъ "не захватывалъ" публику: "слушатель подпадаетъ лишь подъ очарованіе рѣчи въ цѣломъ, ея внутренней гармоніи, связанности частей, изъ которыхъ постепенно вылупливается основная, главная идея, складывается нѣчто цѣльное, подкупающее этою своею цѣльностью, своею простою, нѣсколько холодною, но все же такою чистою, плѣнительною, мраморною красотой". Не отражается ли и здѣсь тотъ же перевѣсъ формы надъ содержаніемъ, и мраморная красота не есть ли мертвая, застывшая красота? И не проявляется ли здѣсь все та же неспособность или не склонность воспринять и передать "матерію жизни текучую, не поддающуюся еще за, крѣпленію въ форму, металлъ въ расплавленномъ состояніи"?

Быть можетъ, самое мѣткое опредѣленіе Муромцева даетъ тотъ же г. Винаверъ, когда онъ говоритъ, что покойный по своему призванію былъ, такъ сказать, провиденціальнымъ человѣкомъ не первыхъ, а послѣдняго дня творенія, когда, оставалось подвести послѣдній итогъ мукамъ творчества, родамъ мірозданія. Здѣсь пластическій даръ, талантъ упорядоченія, столь присущій Муромцеву, могъ бы развернуться въ полной мѣрѣ.

"И какъ этотъ даръ необходимъ былъ именно въ послѣдній день творенія... Не тогда, когда еще бушевали стихіи, когда споръ рѣшался азартомъ, страстью, подчасъ авторитетомъ силы. А тогда, когда улеглись воды, и встала твердь земли, когда провозглашена была основа права и свободы, и на нихъ приходилось строить въ благородномъ, чистомъ стилѣ крѣпкое, незыблемо охраняющее связь общественную, учрежденіе... " {Винаверъ, тамъ же, стр. 267.}.

Трагедія Муромцева въ томъ-то и заключалась, что онъ не дожилъ до "послѣдняго дня". Вся его жизнь пришлась на первые дни, когда не могли улечься воды, грозою набѣгали на твердь земли, разбивались о нее, снова набѣгали, размывали, сносили, вздымались и опять падали. А онъ... онъ то оставался въ тиши, въ тѣни, то выносился одною изъ волнъ на вершину гребня, изъ-за кулисъ выдвигался на авансцену,-- но всегда онъ могъ внести въ движеніе лишь одно: свою натуру человѣка "послѣдняго дня", автоматически начинающаго то же самое дѣло упорядоченія, "внесенія чина, законченности и гармоніи", каковы бы ни были условія мѣста и времени.

Въ дѣтствѣ онъ создавалъ конституцію "Лазавки", потомъ въ отрочествѣ исписывалъ тетради планомъ воображаемаго государства, потомъ, въ юности, "творилъ формы" примѣрнаго судебнаго разбирательства. Таковъ же остался онъ и въ зрѣлую пору жизни. Онъ -- предсѣдатель юридическаго общества -- и опять готова, опять заработала "примѣрная" законодательная машина: создана "комиссія для организаціи правильнаго ряда рефератовъ по вопросамъ гражданскаго уголовнаго законодательства", а изъ нея выходитъ цѣлый рядъ проектовъ: "проектъ закона о вознагражденіи за вредъ, причиненный неисправностями жел.-дор. предпріятій", "проектъ уголовнаго закона, относящагося до паровыхъ желѣзныхъ дорогъ",-- все это въ бурномъ, роковомъ 1880--81 году! И въ слѣдующемъ году продолжается это "примѣрное законодательство": проектъ законовъ о перевозкѣ по желѣзнымъ дорогамъ, проектъ основныхъ положеній фабричнаго устава, проектъ устава объ участіи служащихъ въ прибыляхъ предпріятія....

Приходитъ время земскихъ съѣздовъ -- и Муромцевъ готовитъ проектъ конституціи, а затѣмъ, въ разгарѣ явочныхъ свободъ, въ бурные мѣсяцы послѣ манифеста 17-го октября онъ "погруженъ въ работу надъ редакціей законовъ о формальныхъ конституціонныхъ гарантіяхъ, и, главнымъ образомъ, надъ редакціей Наказа. Ни вопросы общей тактики, ни избирательная кампанія, ни вопросы программы не могли оторвать его отъ этого пути" {Ibid., стр. 268.}. Этотъ человѣкъ какъ будто крикнулъ жизни разъ навсегда архимедовское: "Noli tangere circules meos!"

Наступаетъ Дума... Время конституціонныхъ иллюзій, медоваго мѣсяца конституціонныхъ легалистовъ, вообразившихъ себя въ серьезъ "частью правительства" и устами Муромцева твердо провозгласившихъ это. Первое опьянѣніе мечтаніями и тягостное отрезвленіе, съ неизбѣжнымъ каценъяммеромъ. Время, про которое нынѣ П. Н. Милюковъ, въ томъ же сборникѣ, сдержанно выражается: "русская жизнь... создавала... собственную символику политической борьбы въ цивилизованныхъ формахъ". Конституціонно-демократическая партія принялась въ серьезъ за символику реальнаго законодательства, а Муромцевъ -- за символику парламентарнаго режима. "Теперь, когда прошли годы, когда первая Дума въ непосильной борьбѣ (виноватъ, по столько въ борьбѣ, сколько опять-таки въ "символикѣ" борьбы! В.Ч.) пала, когда отошелъ въ вѣчность и ея знаменоносецъ, многіе -- даже изъ друзей, искренно оплакивающихъ Муромцева,-- склонны не безъ ироніи изображать трагизмъ положенія, въ которомъ очутился Муромцевъ во главѣ Думы, великолѣпно управлнеемой, по никѣмъ по управляемой". Это очень игриво, но и очень близоруко,-- говоритъ Винаверъ. Игривость здѣсь, конечно, неумѣстна. Но что здѣсь, независимо отъ ироніи и "игривости" людей, была иронія самой дѣйствительности, злая шутка исторіи -- это, разумѣется, вѣрно. Такія шутки исторія часто шутитъ съ доктринерами "упорядочиванія" quand même.

Дума разогнана. Муромцевъ отбылъ тюремное заключеніе, лишенъ права общественно-политической дѣятельности. Но онъ остался вѣренъ себѣ и "еще до послѣднихъ дней готовилъ и оттачивалъ закопроекты для будущихъ, лучшихъ временъ". Наступаетъ характерный моментъ: Петербургъ ожидаете, кометы Галлея. Муромцевъ рѣшительно сталъ въ ряды пессимистовъ и "увѣрялъ, что вотъ-вотъ черезъ часъ смететъ она насъ, пожалуй, вмѣстѣ со всѣмъ земнымъ шаромъ". И. вмѣстѣ съ тѣмъ -- "знаете, чѣмъ я теперь занять?-- началъ С. А. бесѣду:-- подготовляю законопроекты для будущей "нашей" Думы. Не улыбайтесь. Нужно, чтобы все было готово въ совершенно законченномъ, средактированномъ видѣ"... "Не смѣйтесь, пожалуйста, если скажу вамъ, что я пишу уже инструкцію для нашего будущаго парламента и для этого изучаю всѣ иностранные регламенты".

"Въ ночь кометы Галлея, въ ночь чудовищныхъ возможностей" -- прибавляетъ отъ себя авторъ, который, видимо, тоже поддался тогдашнему повѣтрію страховъ,-- "это сопоставленіе двухъ разговоровъ могло показаться вѣщимъ".

Не то что вѣщимъ,-- скажемъ мы,-- а поистинѣ характернымъ. "Fiat justitia, pereat mundus" -- такова была гордая формула абсолютистовъ старой юриспруденціи. Муромцевъ могъ бы избрать себѣ девизомъ своеобразную перефразировку этой формулы. Flat legislatio, pereat mundus! Словно спеціальный механизмъ, автоматически реагирующій на все примѣрными законопроектами, готовъ былъ онъ исполнять свою функцію, что бы ни грозило: государственный ли переворотъ, народное ли возстаніе, комета ли Галлея или неизбѣжное "свѣтопредставленіе"...


"Noli tangere circules meos!"


III.


Всѣ авторы сборника свидѣтельствуютъ объ отсутствіи въ характерѣ Муромцева всякой боевой складки, объ абсолютно мирномъ темпераментѣ, тяготѣніи къ спокойствію и порядку. "Сергѣй Андреевичъ никогда не любилъ выступать на боевую тропу, не былъ борцомъ по существу своему. Онъ ненавидѣлъ насиліе. Лучшей наградой для него бывала возможность сосредоточиться на опредѣленной работѣ безъ помѣхъ и докучливыхъ задержекъ",-- говоритъ товарищъ его юности {А. Цуриковъ, "сборн.", стр. 79.}. "Онъ не былъ рожденъ для роли политическаго агитатора,-- "говоритъ и А. А. Кизеветтеръ: "онъ былъ прирожденнымъ кормчимъ, рулевымъ общественнаго движенія". Отрицательная частъ этой характеристики подтверждается и другими отзывами; но нельзя того же сказать объ ея положительной части. Съ представленіемъ о кормчевомъ и рулевомъ связывается представленіе о вождѣ, руководителѣ, сильною рукою способномъ измѣнить курсъ политическаго корабля. Но "Муромцевъ не былъ вожакомъ движенія",-- говоритъ намъ г. Винаверъ, и единогласно свидѣтельствуютъ факты. Ближе къ истинѣ г. Кокошкинъ, который говорить: "Прирожденнаго темперамента политическаго борца у него не было. Процессъ борьбы, самъ, по себѣ, не затягивалъ и не увлекалъ его. Неизбѣжная въ пылу борьбы страстная, односторонняя оцѣнка людей и событій была внутренно чужда ему; она противорѣчила безпристрастію и объективности, проникавшимъ все его существо. Всѣми свойствами своей природы онъ былъ предрасположенъ скорѣе къ роли судьи, чѣмъ къ роли обвинителя и защитника". Въ странѣ, гдѣ политическая жизнь вышла изъ періода броженія и вошла въ нормальную колею, воображеніе г. Кокошкина "всегда охотнѣе рисовало его въ надпартійной роли предсѣдателя парламента или верховнаго конституціоннаго суда, чѣмъ въ роли партійнаго лидера" {"Сборн.", стр. 209--216.}. И какъ защитникъ тѣхъ или иныхъ идей -- онъ скорѣе напоминалъ спокойнаго методическаго педагога, чѣмъ страстнаго апостола-пропагандиста. "Муромцевъ одаренъ былъ свойствомъ поучать тѣхъ, кто желалъ учиться, кто желалъ его слушать. Но онъ не имѣлъ дара увлекать толпу, вдохновлять массы",-- говоритъ Н. И. Астровъ {"Въ Московской Городской Думѣ", сборн., стр. 172.}. Онъ "и не оплодотворялъ своихъ построеній мыслями, рождающимися только въ пылу спора. Споръ и борьба не были для него животворящей стихіей; его мысль не крѣпла въ пылу защиты и нападенія. Искра его творчества не возжигалась отъ все новаго и непосредственнаго соприкосновенія съ живою жизнью. Онъ находилъ свой путь въ тиши уединенія, при ясномъ и ровномъ свѣтѣ вѣчныхъ путеводныхъ идей". Это не значитъ, что онъ по природѣ былъ пассивнымъ зрителемъ партера. Но "активность его была не бурная, не порывистая, подмываемая страстью; она была ровна, непрерывна, неустанна и неизмѣнна, точно подземнымъ, ровнымъ, чистымъ родникомъ питающаяся" {Винаверъ. "сборн.", стр. 263, 257.}.

Человѣкъ съ такой "надпартійной" натурой, естественно, является всегда миролюбцемъ, миротворцемъ, пасифистомъ. Былъ имъ и С. А. Муромцевъ -- и въ переносномъ, да и въ прямомъ смыслѣ: онъ участвовалъ въ организаціи и открытіи въ Москвѣ "общества мира", дѣлящаго съ буржуазными пасифистами всѣхъ странъ ихъ иллюзіи и утопіи -- путемъ убѣжденія доставить идеямъ мира торжество среди современныхъ авторитарныхъ, буржуазныхъ, а иногда и полуфеодальныхъ правительствъ.

Быть "между молотомъ и наковальнею", стоять между властью и народомъ, чтобы примирять ихъ, умѣряя притязанія обѣихъ сторонъ -- такова миссія внутренняго "пасифиста". Что за благоразумная позиція, что за трезвая, зрѣлая умѣренность! Но --

Bescheidenheit ist eine Tugend,

Doch geht sie mehr dem Altèr, als der lugend.

И наша обычная мудрость гласитъ: "блаженъ, кто съ молоду былъ молодъ, блаженъ, кто во время созрѣлъ". Муромцевъ же, кажется, отъ молодыхъ ногтей былъ благоразумнымъ перестаркомъ. Въ вѣковомъ историческомъ антагонизмѣ между народомъ и властью онъ никогда не становился беззавѣтно въ ряды того или другого лагеря, но вѣчно искалъ позицій между ними. "Съ самаго дѣтсти а,-- пишетъ онъ, едва кончивъ университетъ, своему дядѣ,-- я привыкъ видѣть въ васъ человѣка, который... имѣлъ достаточно мужества и передъ властью, и передъ толпою (которая подчасъ бываетъ опаснѣе власти)"... "Примирить страну съ властно" -- этими именно словами П. Н. Милюковъ характеризуетъ задачу, стоявшую передъ Муромцевымъ и его партіей во время существованія первой Думы. И защитительная рѣчь Муромцева въ выборгскомъ процессѣ подтверждаетъ эту характеристику; онъ самъ говоритъ, что въ первой Думѣ для него была дорога намѣтившаяся возможность,-- "хотя возможность уменьшенія той пропасти (между обществомъ и правительствомъ), о которой мечталъ даже такой государственный человѣкъ, какъ Плеве". Немножко неожиданно это стремленіе Муромцева найти точку соприкосновенія даже съ такимъ государственнымъ человѣкомъ, какъ Плеве". По -- положеніе обязываетъ! Мирить народъ съ властью, такъ мирить,-- приходится и съ Плеве "родными счесться". Но, быть можетъ, упоминаніе о Плеве въ защитительной рѣчи было просто ловкимъ пріемомъ, расчитаннымъ на психологію суда? Можетъ быть, наша иронія тутъ не у мѣста? Но г. Милюковъ свидѣтельствуетъ о противномъ. Онъ утверждаетъ, что слова эти были сказаны г. Муромцевымъ "не за страхъ, а за совѣсть". Чѣмъ хуже для Муромцева и для партіи, которую онъ представлялъ въ этомъ вопросѣ...

Конституція будетъ октроированной,-- такъ думалъ Муромцевъ. Но мало составить себѣ то или иное представленіе о ближайшемъ будущемъ. Ожидать въ ближайшемъ будущемъ октроированной конституціи можетъ и революціонеръ, такъ же, какъ ожидать неизбѣжной революціи можетъ и завзятый врагъ насилія, легалисгь. Важно не только то, чего человѣкъ ожидаетъ отъ историческаго завтрашняго дня, но и то, какъ онъ къ ожидаемому относится. Какъ же относился Муромцевъ къ ожидаемой октроированной конституціи? Пессимистически ли, какъ къ злу, котораго не избѣжать? Оппортунистически ли, какъ къ неудобству, съ которымъ, однако, надо помириться? Или оптимистически, какъ къ наиболѣе желательному и нормальному выходу изъ того положенія, въ которомъ находилась Россія?

Друзья Муромцева недвусмысленно отвѣчаютъ намъ, что имѣлъ мѣсто третій изъ перечисленныхъ нами возможныхъ случаевъ. "Признаніе того, что желательная реформа при всемъ своемъ коренномъ значеніи должна быть произведена не иначе, какъ при непремѣнномъ и живомъ участіи самой власти" -- вотъ формула политическаго credo, которую даетъ въ статьѣ "С. А. Муромцевъ и земскіе съѣзды" г. Кокошкинъ. Не пустой декламаціей и по адвокатскимъ ухищреніемъ приходится, поэтому, признать слова Муромцева въ письменномъ заявленіи сенатору Постовскому, разслѣдовавшему дѣятельность земскихъ съѣздовъ, что представляемая имъ струя русскаго освободительнаго движенія "съ горячимъ стремленіемъ къ освобожденію личности отъ многовѣковыхъ путъ властной опеки сумѣла сочетать заботу о вящемъ утвержденіи въ странѣ авторитета государственной власти на началахъ законности и личной свободы". Оказывается, что и другимъ "лицамъ, дававшимъ отвѣты, не стоило большого труда выяснить, что съѣзды... всегда проводили ясную разграничительную черту между монархомъ и бюрократіей, что, ведя мирную борьбу за осуществленіе конституціонныхъ началъ, они никогда не стремились къ ниспроверженію монархіи" {"Сборн.", стр. 288.}. Отсюда ясно видно, что названіе "конституціонно-демократическая партія" могло бы съ большимъ удобствомъ быть замѣнено названіемъ "конституціонно-монархическая партія". Одинъ изъ виднѣйшихъ ораторовъ этой партіи, г. Маклаковъ, впрочемъ, еще недавно съ гордостью заявилъ въ Думѣ, что онъ "монархистъ не меньше г. Столыпина". Съ меньшимъ эмфазомъ, но въ существѣ близкую къ этому мысль выразилъ и Муромцевъ, когда въ защитительной рѣчи на Выборгскомъ процессѣ онъ сказалъ: "Думою было провозглашено: нападайте на министерство и не касайтесь Монарха, чего не знала митинговая политика".

Въ то бурное время, когда по русской землѣ пронесся лозунгъ "Учредительнаго Собранія", конституціонно-демократическая партія также была захвачена общимъ повѣтріемъ. "Былъ составленъ,-- говоритъ Ѳ. Кокошкинъ,-- проектъ закона, регулирующаго дѣятельность перваго законодательнаго собранія, которому, согласно съ постановленіями перваго съѣзда к.-д. партіи, было присвоено названіе учредительнаго. Впослѣдствіи, въ виду недоразумѣній, порожденныхъ этимъ терминомъ, онъ былъ замѣненъ описательнымъ выраженіемъ: собраніе народныхъ представителей Россійской имперіи для гыработки основного государственнаго закона". Этимъ, въ сущности, к-д. партія молчаливо признала, что первоначально принятый терминъ шелъ дальше ея истинныхъ намѣреній. Но и "описательный" терминъ далеко не точенъ, ибо, какъ мы увидимъ изъ дальнѣйшихъ разъясненій, надо было сказать гораздо скромнѣе: для выработки проекта основного закона.

И хотя все это совершенно очевидно, г. Кокошкинъ рѣшается аргументировать противъ самой очевидности. "Здѣсь будетъ умѣстно,-- говорить онъ,-- коснуться того неправильнаго истолкованія, которое -- сначала, быть можетъ, вслѣдствіе искренняго заблужденія, но потомъ, несомнѣнно, умышленно -- придавали и придаютъ даже до сихъ поръ этому требованію к.-д. партіи ея противники. Подъ учредительнымъ собраніемъ противники эти подразумѣвали собраніе, сосредоточивающее въ себѣ всю полноту государственной власти, и требованіе такого собранія отождествляли поэтому съ республиканской политической программой. Невѣрность такого пониманія была неоднократно доказана примѣрами изъ исторіи законодательствъ западныхъ народовъ". Г. Кокошкинъ здѣсь, дѣйствительно, допускаетъ путаницу понятій, и могъ бы получить отъ "противниковъ к.-д. партіи" обратно и съ лихвою свои слова: "сначала, быть можетъ, вслѣдствіе искренняго заблужденія, а потомъ, несомнѣнно, умышленно". "Собраніе, сосредоточивающее полноту власти", отнюдь не равносильно съ "республиканской политической программой". Учредительнымъ собраніемъ называется такое, которое призвано учредить, установить тотъ или другой политическій строй. Въ принципѣ столь же возможно и допустимо, что такое собраніе учредитъ диктатуру или неограниченную монархію, какъ и конституціонную монархію или республику. Въ этомъ и заключается "полнота" власти учредительнаго собранія. Такое собраніе либо само суверенно, либо работы его санкціонируются высшимъ суверенитетомъ народа, путемъ постановки выработаннаго конституціоннаго акта на плебисцитъ. Вѣрно, конечно, что на-ряду съ учредительными собраніями въ чистомъ видѣ, исторія знаешь подобныя же учрежденія съ властью, ограниченною прерогативами короны. Такія собранія представляютъ переходный, смѣшанный типъ, лишь порядкомъ созыва своего отличаясь отъ обычныхъ законодательныхъ учрежденій конституціонныхъ монархій, въ кругъ дѣйствія которыхъ входитъ и пересмотръ конституціи -- съ обязательнаго согласія монарха. Классическій примѣръ такого "учредительнаго" собранія представляетъ всегда цитируемая въ подобныхъ случаяхъ сербская "великая народная скупщина". Но, спрашивается, имѣетъ ли смыслъ въ подобныхъ вопросахъ валить въ одну кучу соціологически глубоко различныя явленія, руководясь лишь внѣшнимъ, поверхностнымъ, формально-юридическимъ признакомъ? Ибо одно дѣло -- производить конституціонныя реформы въ порядкѣ, обусловленномъ извѣстнымъ достигнутымъ равновѣсіемъ между народнымъ представительствомъ и единоличною властью, а другое дѣло -- начинать новую эру въ исторіи страны, полагая исходнымъ ея пунктомъ -- выраженіе суверенной воли народа, при посредствѣ его представителей, относительно того, какой быть въ странѣ формѣ правленія. Теоретически мыслимъ сторонникъ абсолютной власти, который противъ намѣренія монарха октроировать конституцію аппеллируетъ къ созыву Учредительнаго Собранія на основѣ четырехчленной формулы, надѣясь, что масса народная торжественно утвердитъ неограниченную власть противъ конституціонныхъ поползновеній имущихъ классовъ. Были же во Франціи сторонники "плебисцитарной монархіи". Конечно, въ исторіи почти всегда за суверенныя учредительныя собранія стояли народно-республиканскія партіи, а за несуверенныя и за октроированныя конституціи -- либеральные представители имущихъ классовъ. Но это ужъ зависитъ отъ того, что одни больше довѣряли странѣ и меньше -- исполнительной власти, а другіе -- наоборотъ...

Г. Кокошкинъ прекрасно и вѣрно разъяснилъ, что к.-д. партія отнюдь никогда не являлась сторонницей учредительнаго собранія въ чистомъ видѣ, т.-е. сувереннаго учредительнаго собранія. Самое большее, чего имъ хотѣлось -- это жить "по-сербски". При этомъ мнѣ невольно вспоминается, какъ первые робкіе земскіе конституціоналисты, боясь даже произнести слово "конституція", обращались къ Императору Александру II съ "описательнымъ" просительнымъ оборотомъ: "дай намъ, Государь, то, что ты далъ болгарамъ". Въ самомъ дѣлѣ, согласно статьямъ 6 и 23 проекта "положенія объ учредительномъ собраніи", представленнаго послѣднему земскому съѣзду, выборы въ учредительное собраніе назначались императорскимъ указомъ, и самое собраніе открывалось "Императоромъ, или отъ имени Его Величества предсѣдателемъ Совѣта Министровъ", а. статья 37 гласила: "Проектъ Основного Государственнаго Закона и проекты прочихъ законовъ, принятые собраніемъ, представляются предсѣдателемъ Совѣта Министровъ на утвержденіе Императора и по утвержденіи обнародуются въ установленномъ "порядкѣ". Все это прекрасно, все это болѣе чѣмъ ясно; но все это только подтверждаетъ, что к.-д. партія, разъ она осталась на позиціи послѣдняго земскаго съѣзда, не имѣла права говорить, что она стоитъ за созывъ народнаго представительства для выработки конституціоннаго закона; она стояла лишь за выработку имъ проекта такого закона, которому силу закона сообщило бы лишь утвержденіе Императора. А если такъ, то критики "ка-детской" позиціи въ этомъ вопросѣ были совершено нравы. На словахъ ка-деты были радикальнѣе, чѣмъ на дѣлѣ. Какая имъ была отъ этого польза? Словами они только отпугивали отъ себя ту власть, единеніе съ которой считали для себя необходимымъ, а несоотвѣтствіемъ содержанія словесной формѣ возбуждали къ себѣ естественное недовѣріе въ лѣвыхъ, демократическихъ кругахъ. Это просто дурно выглядѣло, это отзывалось дешевой демагогіей. "Революціонеры, собирающіеся водворить республику съ утвержденія монарха,-- побѣдоносно иронизируетъ Кокошкинъ послѣ своихъ разъясненій -- представили бы поистинѣ поразительное и небывалое въ исторіи явленіе!". Вы могли бы сказать больше, г. Кокошкинъ: люди, въ сущности, вздыхающіе лишь по октроированной конституціи, а говорящіе громкія слова объ Учредительномъ Собраніи -- явленіе не менѣе курьезное. "Что смѣетесь? Надъ собой смѣетесь!"

Въ томъ-то и дѣло, что событія 1905 года сбили конст.-демократовъ съ намѣченныхъ было позицій. Эпоха контръ-революціи, наоборотъ, вернула ихъ къ этимъ позиціямъ. И главнымъ рыцаремъ возврата былъ П. Струве. Нужды нѣтъ, что онъ, какъ будто, замахнулся слишкомъ широко. Если палка перегнулась въ одну сторону, ее не выпрямишь, не перегнувъ въ противоположную. 1905 годъ даль уклонъ налѣво -- Петръ Струве перегнетъ прямо въ октябризмъ. Инымъ его товарищамъ по партіи становится немножко стыдно, немножко неловко? Ничего: представители кадетской juste milieu воспользуются работой Струве, чтобы нейтрализовать "лѣвое" крыло и повести партію по равнодѣйствующей. А для большаго удобства использованія этой работы они внѣшне отрекутся отъ солидарности съ этимъ "ревизіонистомъ либерализма". Только и всего...

Тактическую формулу поведенія конституціопалистовъ-демократовъ въ разбираемомъ сборникѣ прекрасно сформулировалъ А. А. Кизеветтеръ. Законное и мирное развитіе -- вотъ рамки этой тактики; отказъ выступать за эти рамки -- таково негативное ея опредѣленіе; "выковываніе оружія для борьбы съ реакціей изъ тѣхъ самыхъ условій общественной жизни, которыя этой реакціей создавались" -- таково опредѣленіе позитивное. Иными словами: пользоваться только такими средствами борьбы, которыя противнику заблагоразсудится оставить. Если противникъ не идіотъ, то количество такихъ средствъ борьбы, конечно, должно стремиться упасть до нуля. Помните Щедринскую "щелочку", къ которой ежедневно скромно подходилъ посмотрѣть Крамольниковъ... пока щелочку не замазали?

По ссылаться на Щедрина стало теперь анахронизмомъ. Есть люди, которые такъ далеко зашли въ невозмутимой ясности душевной -- поистинѣ, вареныя души!-- что свистящій бичъ щедринской ироніи ихъ болѣе не задѣваетъ. Классическій образчикъ такого человѣка съ яснымъ челомъ и духомъ представляетъ г. Изгоевъ. "Надо пожелать,-- пишетъ онъ нравоучительно въ послѣдней книжкѣ "Русской Мысли",-- чтобы ироническій образъ щедринскаго карася, утверждавшаго, что у него и для щуки слово есть, не очень-то смущалъ наше общество, и чтобы карасей, выступающихъ противъ "щукъ" съ однимъ словомъ, было бы все-таки побольше. Часто подъ ироническими фразами, высмѣивающими формы легальной борьбы, скрывается только отказъ отъ какой бы то ни было защиты своихъ, даже небольшихъ, правъ". Тонко намокнувъ, такимъ образомъ, что Щедринъ и лѣвое народничество, къ которому онъ принадлежалъ, прятали за ироніей надъ либералами собственную трусость, г. Изгоевъ, несомнѣнно, заслужилъ благодарность всѣхъ россійскихъ карасей...

Нужна своего рода смѣлость, чтобы громко заявить: да, я -- щедринскій карась, и горжусь этимъ, и желаю, чтобы всѣ были мнѣ подобны! Я не сомнѣваюсь, конечно, что у г. Изгоева "и для щуки слово есть". Боюсь лишь, что онъ такъ приспособился къ рѣчамъ, приноровленнымъ для щукъ, что для сѣрой рыбьей массы, для рыбьяго плебса, у него словъ уже не найдется. Они -- варвары другъ для друга...

Въ наиболѣе темныя времена русской исторіи либерализмъ нашъ обычно фактически покрывался самымъ простымъ культурничествомъ. Карасиная психологія людей этого направленія прекрасно выразилась въ одной характерной дружеской бесѣдѣ Муромцева съ его близкими, передаваемой г. Кокошкинымъ. "Разговоръ зашелъ о положительныхъ сторонахъ дѣятельности тѣхъ людей, которые, не задаваясь широкими вопросами о будущности нашей государственности и принимая существующія формы политическаго быта, какъ данныя, стремятся принести посильную пользу обществу въ этихъ узкихъ рамкахъ. Одинъ изъ собесѣдниковъ замѣтилъ, что, кажется, больше ничего и не остается дѣлать, такъ какъ существующаго порядка "на нашъ вѣкъ хватитъ". "Нѣтъ,-- возразилъ съ необычайной для него живостью С. А.,-- надо всегда имѣть передъ глазами главную цѣль, хотя бы и не было надежды дожить до ея осуществленія".

Мы видимъ отсюда, что Муромцевъ издавна былъ настроенъ въ идейномъ отнощеніи тверже, принципіальнѣе другихъ людей своего круга. Но, характерное, какъ симптомъ, разногласіе его съ пили практически было трудно уловимымъ. Формула "имѣть передъ глазами" много значитъ для теоретика, для кабинетнаго человѣка; но въ чемъ она проявится реально, въ жизненной практикѣ, въ активности общественнаго дѣятеля? Отвѣтить на этотъ вопросъ, пожалуй, было бы труднѣе, чѣмъ сформулировать голую "идеалистическую" формулу...

Но въ старыя времена не только такіе люди, какъ Муромцевъ, но и "караси-идеалисты", совсѣмъ "не задававшіеся широкими вопросами о будущности нашей государственности", брались подъ подозрѣніе въ политической неблагонадежности. И каждый изъ нихъ могъ предвидѣть свою будущность. Проглотитъ щука -- "и конецъ идеалистической дѣятельности мирнаго культурнаго карася...

Тѣмъ болѣе могъ предвидѣть свою судьбу стоявшій идейно выше ихъ С. А. Муромцевъ. И, дѣйствительно, еще девятнадцатилѣтнимъ юношей онъ нарисовалъ свою будущность пророчески-вѣрно. "Минимумъ черезъ 6 лѣтъ,-- писалъ онъ 27 окт. 1869 г.,-- я буду защищать диссертацію на степень магистра... А лѣтъ черезъ 7 или 8, примѣрно сказать, въ 1877 г., начну читать лекціи.... А до тѣхъ поръ буду жить безъ страстей и бурь, занимаясь и учась. Благодаря своей фантазіи, я уже представилъ себѣ картину первой моей лекціи. Впрочемъ, фантазія была послѣдовательна. Вслѣдъ за тѣмъ она писала мнѣ... повелѣніе объ отставкѣ за распространеніе либерализма"...

И въ этомъ -- прообразъ всей судьбы той тактики, которая намѣчалась людьми, желавшими "жить безъ страстей и бурь"...


IV.


Намъ остается бѣгло обозрѣть исторію "пацифистскихъ", посредническихъ мытарствъ С. А. Муромцева.

Онъ дебютировалъ въ этой роли впервые въ тяжелый 1881 г., въ разгаръ весеннихъ университетскихъ волненій въ московскомъ университетѣ. "Онъ взялъ на себя по отношенію къ студенчеству примирительную миссію, основываясь на обѣщаніяхъ тогдашняго министра Сабурова, что организація учащейся молодежи недалека отъ признанія ея правительствомъ". Давно извѣстно, что люди, по всему складу своей натуры созданные "жить безъ страстей и бурь", до самыхъ сѣдыхъ волосъ отличаются изумительнымъ легковѣріемъ по отношенію къ обѣщаніямъ свыше. Не нужно даже, чтобы имъ что-либо опредѣленно обѣщали: достаточно, чтобы "обѣщали посулить". Здѣсь проявляется какая-то запойная готовность обмалывать самихъ себя -- а вмѣстѣ съ тѣмъ обманывать и другихъ. Ради примирительной миссіи Муромцевъ, собственно говоря, пожертвовалъ собственной принципіальной позиціей. Въ самомъ дѣлѣ, онъ всегда твердилъ, что студенческій, университетскій вопросъ есть лишь часть общаго государственнаго вопроса, что онъ не можетъ быть рѣшенъ изолированно, а лишь въ связи съ преобразованіями болѣе широкаго свойства. "И тѣмъ не менѣе" -- признаетъ даже его біографъ,-- "въ положеніи проректора онъ принужденъ былъ стать на эту "частную" точку зрѣнія, несостоятельность которой онъ самъ доказывалъ". Разумѣется, жертва принципіальностью была напрасной. Вмѣсто признанія студенческихъ организацій "правительство, по обыкновенію, не удержалось и на этотъ разъ отъ "преждевременнаго вмѣшательства". Въ результатѣ, возбудивъ равно неудовольствіе и справа, и слѣва, Муромцевъ долженъ былъ ликвидировать свою примирительную миссію, которая "лишь принесла С. А. нѣсколько самыхъ тяжелыхъ минутъ его жизни и разрѣшилась его отставкой отъ должности проректора" {П. Н. Милюковъ, "сборн.", стр. 35.}.

Попытка эта была, въ сущности, завершеніемъ сношеній, завязавшихся у Муромцева съ представителями тогдашняго правительства нѣсколько раньше. Одинъ изъ сотрудниковъ гр. Лорисъ-Меликова, Н. С. Абаза, посѣтилъ С. А. на его квартирѣ, и между ними имѣлъ мѣсто продолжительный разговоръ объ общемъ политическомъ положеніи. Однимъ изъ результатовъ этого разговора было письмо Муромцева къ Абазѣ, въ которомъ С. А. убѣждалъ послѣдняго, чтобы правительство "кромѣ чисто-отрицательной задачи успокоенія" непремѣнно "выступило въ какой-либо, хотя бы относительно ограниченной, сферѣ дѣйствій съ положительной дѣятельностью". И такъ какъ самъ Абаза занималъ тогда мѣсто начальника главнаго управленія по дѣламъ печати, то въ особенности Муромцевъ напиралъ на необходимость дать печати "теперь же опредѣленную положительную тему и съ надеждой на то, что надъ этой темой работаетъ въ то же время и правительство". Мѣсяца черезъ два послѣдовалъ циркуляръ министра внутреннихъ дѣлъ во всѣ земства съ предложеніемъ разсмотрѣть вопросъ о крестьянскихъ учрежденіяхъ. Извѣстно, что въ большинствѣ земствъ обсужденіе это получило довольно жалкій видъ. Въ порядкѣ же общаго законодательства дѣло кончилось жалкой эпопеей Кахановской комиссіи, закрытіе которой до окончанія ея работъ" было предвѣстникомъ "реформъ" совершенно особаго рода: новаго земскаго и городового положенія, да еще "положенія о земскихъ начальникахъ"...

Какъ видите, Муромцевъ понадобился извѣстнымъ сферамъ лишь тогда, когда обычныя бюрократическія средства управленія оказались явно непригодными и безсильными. То была эпоха "диктатуры сердца", первыхъ quasi-конституціонныхъ проектовъ, наскоро выработанныхъ наверху подъ тронъ трагическихъ событій этого незабываемаго времени. Но вотъ гроза про-катилась, суровымъ вѣтромъ реакціи разбросало и разнесло въ разныя стороны "послѣднія тучи разсѣянной бури". Муромцевъ немедленно попадаетъ въ опалу, и, вытѣсненный изъ стѣнъ университета, ищетъ убѣжища въ адвокатурѣ...

Должна была наступить новая эра агрессивной политики лѣвыхъ партій, новый ихъ натискъ на укрѣпленія стараго режима, чтобы министерскія сферы снова вспомнили о провиденціальномъ пасифистѣ, примирителѣ, въ тиши опальнаго житія не покидавшаго мечтаній объ "уменьшеніи пропасти между народомъ и властью". Въ іюлѣ 1905 г. Муромцеву "представился случай познакомить петербургскія сферы" съ земскимъ движеніемъ, о которомъ въ то время "въ бюрократическихъ кругахъ имѣли слабое представленіе". Съ нимъ пожелалъ вступить въ личныя сношенія предсѣдатель "особаго совѣщанія", разсматривавшаго булыгинскій проектъ Думы и вырабатывавшаго дополнительныя къ нему узаконенія -- гр. Д. М. Сольскій. Оба остались другъ другомъ довольны. На Сольскаго бесѣда съ Муромцевымъ "произвела сильное впечатлѣніе", и "есть основанія думать", что завязавшіяся между ними отношенія "способствовали болѣе правильной оцѣнкѣ земскихъ съѣздовъ въ правительственныхъ кругахъ". На Муромцева же Сольскій произвелъ впечатлѣніе человѣка, "стоявшаго на высотѣ положенія", "искренно преданнаго дѣлу народнаго представительства и достаточно просвѣщеннаго въ области конституціонныхъ вопросовъ". Оказалось, что Сольскій "во мотомъ измѣнилъ къ лучшему диковинное творчество Булыгина",-- только ему, повидимому, снова измѣнили его лучшее къ худшему. Другихъ практическихъ послѣдствій свиданіе, однако, не имѣло: Сольскій "не обладалъ ни достаточнымъ вліяніемъ, ни достаточной рѣшительностью характера, чтобы побудить правительство пойти навстрѣчу земскому движенію" {"Сборн.", стр. 43--44 и 220.}.

Булыгинская Дума сдѣлалась фактомъ. Это было пробнымъ камнемъ прочности того частичнаго, чисто практическаго соглашенія оппозиціонныхъ и соціалистическихъ партій, о которомъ въ послѣднее время снова такъ много говорили газеты, и которое извѣстно подъ именемъ "парижской конференціи". Соглашеніе установило minimum политическихъ требованій, общій для всѣхъ участниковъ конференціи: главной его составной частью было всеобщее избирательное право, со всѣми его гарантіями (прямая, равная и закрытая подача голосовъ). Кромѣ общихъ всѣмъ участникамъ пунктовъ, каждая партія, уже порознь, отстаивала бы остальныя, характерныя для нея требованія. Проведеніе же въ жизнь всеобщаго избирательнаго права и нѣкоторыхъ другихъ требованій (напр.. въ области автономіи національностей), должно было достигаться общими, по возможности, дружными усиліями. За каждой партіей оставались свойственные ей методы борьбы, и обсужденіе по существу цѣлесообразности какого бы то ни было метода было признано стоящимъ внѣ компетенціи совѣщанія.

Соглашеніе партій вышло ненарушеннымъ изъ перваго испытанія. Ни "Новый Курсъ", взятый кн. Святополкомъ-Мирскимъ, ни попытки шовинистовъ достигнуть, вплоть до окончанія войны, прекращенія всякой внутренней общественной агитаціи не отвлекли либераловъ отъ солидарности съ лѣвыми партіями {Въ этомъ отношеніи особенно характеренъ отказъ разойтись съ земскаго съѣзда въ Москвѣ,-- отказъ, вызвавшій извѣстную командировку со слѣдственными цѣлями Камышанскаго и сенатора Постовскаго. Въ высшихъ сферахъ поступокъ земцевъ былъ истолкованъ какъ совершенно неожиданно, "вступленіе земцевъ на революціонный путь" (См. "Сбора.", стр. 234--238).}. Врядъ ли можно сомнѣваться, что соглашеніе во многомъ усилило интенсивность общественнаго напора на старый режимъ, придавъ ему -- въ его негативной части -- характеръ общенаціональнаго движенія. Но Булыгинская Дума, несмотря на то, что она была поистинѣ плодомъ "диковиннаго творчества" (выраженіе Муромцева), вбила первый клипъ въ движеніе и впервые расколола его.

На сентябрьскомъ (Царицынскомъ) земскомъ съѣздѣ поставленъ былъ вопросъ объ отношеніи къ новому учрежденію. "Какъ извѣстно, нѣкоторыя общественныя группы,-- говоритъ г. Кокошкинъ,-- рѣшили тогда бойкотировать совѣщательное представительство. Съѣздъ отнесся къ этому рѣшенію отрицательно". Пути умѣренныхъ и лѣвыхъ разошлись. Парижское соглашеніе прекратило свое дѣйствіе. Врядъ ли это было сюрпризомъ для кого-либо изъ договаривавшихся: было совершенно ясно, что соглашеніе между столь разнородными элементами можетъ быть лишь частичнымъ и временнымъ.

Очень хорошо говорите г. Гредескулъ: "Муромцевъ, какъ и всѣ люди его склада и его убѣжденій, не находилъ для себя никакого удовольствія даже въ необходимомъ и исторически неизбѣжномъ разрушеніи. Нѣтъ,-- они ждали періода созиданія и не хотѣли отдалять его ни на одну минуту. Въ этомъ отношеніи знаменательно, что уже законосовѣщательная Дума, по закону 6 авг., принималась ими, какъ дающая переходъ отъ разрушенія къ созиданію. Они хотѣли идти въ нее и тамъ закладывать фундаментъ будущаго русскаго конституціоннаго устройства. Но судьба Россіи сложилась благопріятнѣе, и по манифесту 17 октября Россія получила законодательную Думу". Нельзя сказать, чтобы изъ этихъ словъ г. Гредескула вытекали лестные для его партіи выводы. Изъ нихъ вытекаетъ, во-первыхъ, что партія его упиралась передъ необходимымъ и исторически неизбѣжнымъ; во-вторыхъ, что она принимала то, что страна отвергла; и что, наконецъ, именно отверженіе страною того, что ее уговаривала не отвергать, а принять к.-д. партія, было равносильно болѣе благопріятному обороту въ судьбахъ Россіи. Мы здѣсь не аргументируемъ отъ себя ни единымъ словомъ; мы лишь излагаемъ событія въ версіи авторовъ сборника; мы лишь вскрываемъ формально-логическія слѣдствія ихъ собственныхъ утвержденій. И оказывается, что смыслъ событій ясенъ безъ комментаріевъ.

Итакъ, "октябрьскія событія кореннымъ образомъ измѣнили положеніе и сдѣлали выборы на основаніи закона 6 августа невозможными". Тактика земскихъ либераловъ потерпѣла крушеніе, тактика лѣвыхъ одержала верхъ. Поэтому фонды земскихъ либераловъ "наверху" поднялись. Они всегда поднимаются, когда ихъ тѣснятъ лѣвые: иными словами, только лѣвые и могутъ оттѣснить ихъ къ власти... "Гр. Витте, искавшій на первыхъ порахъ своего премьерства опоры въ общественныхъ кругахъ, черезъ нѣсколько дней послѣ манифеста 17 октября обратился по телеграфу къ организаціонному бюро, прося его прислать въ Петербургъ своихъ представителей для переговоровъ". Но, оглушенные успѣхомъ народнаго движенія, либералы, еще недавно готовые идти даже въ "диковинную" Булыгинскую Думу, на этотъ разъ проявили совершенно несвойственную имъ сдержанность. Они не только не поспѣшили "ковать желѣзо, пока горячо", по повели себя демонстративно. "Делегаты, высказавъ мнѣніе бюро о создавшемся политическомъ положеніи, вмѣстѣ съ тѣмъ указали, что отношеніе земской среды къ новому правительственному курсу можетъ быть окончательно выяснено лишь на созываемомъ бюро съѣздѣ". Но событія съѣзда не ждали, и политика Витте должна была опредѣляться внѣ всякой связи съ тѣми земскими элементами, на которые онъ первоначально былъ не прочь опереться. Зато въ ноябрѣ муромцевскіе законопроекты "были переданы частнымъ образомъ гр. Витте, который проявилъ къ нимъ большой интересъ, хотя это и не отразилось замѣтнымъ образомъ на изданныхъ въ эпоху его премьерства временныхъ правилахъ" {Здѣсь между изложеніемъ Ѳ. Ѳ. Кокошкина и П. Н. Милюкова мы замѣтили нѣкоторое противорѣчіе. Послѣдній утверждаетъ, что Муромцевъ лично "въ концѣ года имѣлъ случай бесѣдовать съ гр. Витте и, по его приглашенію, принялъ участіе въ засѣданіи Совѣта Министровъ, посвященномъ пересмотру избирательнаго закона 6 августа" (сб., стр. 44). Полагаемъ, что этотъ эпизодъ слѣдовало бы освѣтить полнѣе, и что чрезмѣрный лаконизмъ здѣсь неумѣстенъ... }. Надо полагать, что Витте нуждался совсѣмъ не въ этомъ, и, получивъ такой откликъ на свое воззваніе къ земско-общественнымъ силамъ, долженъ былъ придти къ заключенію, что ошибся въ расчетахъ, ибо отъ такихъ неисправимыхъ доктринеровъ ничего, кромѣ профессорскихъ законопроектовъ, ожидать нельзя. Наконецъ, уже 22-го ноября, послѣ съѣзда, организаціонное бюро надумалось послать къ гр. Витте делегацію изъ трехъ лицъ -- Муромцева, Петру пкевича и Кокошкина -- для сообщенія ему резолюцій съѣзда. Но съѣзда. Но видно ужъ такова судьба либераловъ -- вѣчно приходить поздно. Теперь роли перемѣнились. Какъ аукнулось, такъ и откликнулось. На этотъ разъ уже гр. Витте кратко изъяснилъ, что "дастъ отвѣтъ по совѣщаніи со своими товарищами по кабинету". Пождавъ понапрасну съ недѣлю, делегаты разъѣхались. А потомъ они получили и отвѣтъ (характерно, что какъ земцы напечатали въ газетахъ текстъ своего заявленія графу Витте, такъ и этотъ послѣдній опубликовалъ въ газетахъ свой имъ отвѣть -- и здѣсь какъ аукнулось, такъ и откликнулось). Въ немъ говорилось, что путь правительства опредѣленъ манифестомъ, а земскіе дѣятели приглашались "дать себѣ отчетъ въ тѣхъ послѣдствіяхъ, къ которымъ можетъ привести отечество наше нежеланіе ихъ содѣйствовать въ нынѣшнее рѣшительное для судебъ Россіи время-государственной власти".

Для одного изъ членовъ этой делегаціи, г. Кокошкина, "несомнѣнно, что въ октябрѣ, тотчасъ послѣ манифеста, графъ Витте придавалъ большую цѣну поддержкѣ земскихъ конституціонныхъ круговъ; но во второй половинѣ ноября дѣло уже обстояло иначе". У правительства сложились совершенно опредѣленные планы. Витте различалъ въ это время три главныхъ силы, съ которыми приходилось считаться: крестьянство съ его стихійной, неукротимой тягой къ землѣ; пролетаріатъ и городскія соціалистическія организаціи; земскихъ либераловъ. "Въ реальномъ соотношеніи общественныхъ силъ гр. Витте придавалъ, несомнѣнно, наибольшее значеніе крестьянству и расчитывалъ оторвать его отъ радикальныхъ партій при помощи дополнительнаго надѣленія землей. Какъ извѣстно, принудительный выкупъ части частновладѣльческихъ земель признавался тогда пріемлемымъ и былъ отвергнутъ лишь позднѣе". Революціонныя силы города онъ расчитывалъ подавить, предварительно истощивъ ихъ въ начавшейся экономической борьбѣ рабочихъ съ хозяевами, гдѣ въ отвѣтъ на плохо обдуманную попытку явочнаго введенія 8-час. дня по сигналу казенныхъ заводовъ послѣдовалъ организованный локаутъ {Объ этой сторонѣ тактики гр. Витте, намъ уже приходилось говорить въ статьѣ "Откровенная книга" въ іюльск. No "Современника".}. Что касается земцевъ-либераловъ, то "поддержка ихъ могла быть, конечно, цѣнной, но взятые сами по себѣ, отдѣльно отъ народныхъ массъ, они не представлялись Витте силой, достаточно "реальной" для того, чтобы ради союза съ ними стоило рисковать своимъ собственнымъ положеніемъ у кормила власти, а это положеніе едва ли было когда-либо въ теченіе этого періода совершенно прочнымъ. Къ тому же, Витте въ то время не былъ полнымъ хозяиномъ и въ дѣлахъ, предоставленныхъ кабинету. Въ самой важной области, въ министерствѣ внутреннихъ дѣлъ, распоряжался Дурново, и было ясно, что положеніе его, быть можетъ, даже болѣе твердо, чѣмъ положеніе самого премьера"... {"Сборн.", стр. 245--247.}

Словомъ, моментъ былъ упущенъ. Я не утверждаю, конечно, что исторія Россіи пошла бы совсѣмъ иначе, если бы этого не случилось. Я не обвиняю ка-детовъ за то, что они оказались такими щепетильными и сдержанными по отношенію къ заигрываніямъ Витте. Я знаю, какъ много можно сказать противъ политическаго флирта съ подобнымъ дѣятелемъ. Но вѣдь вопросъ стоитъ сейчасъ не о томъ, полезны или вредны исканія въ министерскихъ сферахъ "честныхъ маклеровъ" этого рода, готовыхъ мирить власть съ обществомъ. Для ка-детовъ этотъ вопросъ былъ рѣшенъ положительно. И вотъ почему, съ точки зрѣнія ка-детской тактики, тутъ была допущена несомнѣнная политическая ошибка. Какіе-нибудь частные разговоры Муромцева съ Абазой или Сольскимъ были ничтожной мелочно сравнительно съ прямымъ приглашеніемъ графа Витте прислать къ нему выбранную делегацію отъ организаціоннаго бюро земскихъ съѣздовъ, еще недавно выслѣживаемыхъ и разгоняемыхъ полиціей. Моментъ былъ, въ своемъ родѣ, единственный. Растерянность и нерѣшительность наверху достигала своего максимума. Если когда-нибудь за истекшее время ка-детская тактика могла принести нѣкоторые плоды, то именно въ тотъ моментъ. Представители земскихъ либеральныхъ круговъ могли занять отвѣтственное положеніе. Но этого-то они въ то бурное время, очевидно, и испугались. Ибо нельзя было занять отвѣтственнаго положенія безъ компромиссовъ, а моральный престижъ и вліяніе лѣвыхъ партій дѣлали особенно тяжкой перспективу подпасть подъ удары ихъ безпощадной критики... И наши либералы медлили и выжидали чего-то...

La belle qui veut,

La belle qui n'ose

Cueillir les roses

Dans le jardin bleu,

Въ этомъ состояніи ихъ застала первая Дума. Я не хочу снова подымать полемики о смыслѣ и задачахъ послѣдней. Это -- "давнишній, старый споръ, ужъ взвѣшенный судьбою". Для моихъ цѣлей достаточно показать,-- пользуясь исключительно матеріалами самого сборника памяти Муромцева,-- что к.-д. партія до сихъ поръ не имѣетъ по этому вопросу цѣлостнаго, лишеннаго внутреннихъ противорѣчій взгляда. "Мы живемъ среди великаго разброда мнѣній по поводу всего, нами пережитаго",-- говоритъ г. Винаверъ. Совершенно вѣрно -- и даже до такой степени, что у одного и того же человѣка отдѣльныя мысли въ этой области, несвязанныя, разбредаются въ разныя стороны.

Обязанность выяснить роль Муромцева и к.-д. партіи въ первой Думѣ выпала въ сборникѣ на г. Н. А. Гредескула. И вотъ, на протяженіи всей своей статьи этотъ послѣдній качается, какъ маятникъ, между двумя воззрѣніями. По одному -- первая Дума была и должна была быть нормально функціонирующей "частью правительства". По другому -- она не была обыкновенной составной частью конституціоннаго механизма, и ея историческое призваніе было совершенно своеобразнымъ. Въ зависимости отъ того, на какую изъ этихъ двухъ точекъ зрѣнія встать, пришлось бы выбрать между двумя совершенно различными тактическими линіями поведенія...

Если стоять на первой точкѣ зрѣнія, то окажется совершенно правильнымъ одинъ рядъ дѣйствій к-д. партіи въ Думѣ, но совершенно неправильнымъ -- другой; если стоять на второй, то будетъ вѣрно обратное.

Встаньте на первую точку зрѣнія. Тогда права к.-д. партія и ея предсѣдатель, убивъ цѣлый рядъ дней послѣ созыва народныхъ представителей на выполненіе и выработку множества мелкихъ формальностей. Тогда правъ г. Гредескулъ, жалуясь, что "на Думу нетерпѣливо напирали со всѣхъ сторонъ, требуя отъ нея невозможнаго, и съ первыхъ же дней угрожая ей недовѣріемъ и охлажденіемъ народныхъ массъ за то, что она ничего еще не сдѣлала". Правъ тогда онъ, когда, кивая на лѣвыхъ, ка-детовъ и трудовиковъ, сѣтуетъ на то, что "часть Думы нервничала и сердилась, настаивая на томъ, чтобы поскорѣе покончить съ формальностями,-- "не для того мы сюда посланы". Тогда правъ былъ Муромцевъ; и тогда, когда онъ торжественно заявлялъ, что нельзя противополагать Думу правительству, ибо сама Дума есть "часть правительства"; и тогда, когда онъ не допустилъ заявленія трудовика Недопоскова, что преобладающее большинство Думы напрасно занимается "крохоборствующими резолюціями"; и тогда, когда онъ заявлялъ, что "постановленія Государственной Думы въ одобреніяхъ не нуждаются", и что "никто не можетъ дѣлать упрековъ съ этой каѳедры Государственной Думѣ по поводу сдѣланныхъ ею постановленій, ея авторитетъ выше нашего личнаго авторитета". Тогда онъ вдвойнѣ былъ правъ, не допуская, чтобы о народномъ представительствѣ и власти говорили, какъ о двухъ противникахъ, или чтобы употреблялись выраженія, могущія быть истолкованными, какъ одобреніе методу рѣшенія тяжбы между народомъ и старымъ режимомъ силою. Но тогда будетъ сплошною ошибкою знаменитая думская демонстрація противъ ген. Павлова, и правь Муромцевъ въ "томъ серьезномъ неудовольствіи, съ которымъ онъ отнесся къ этому стихійному взрыву негодованія всей Думы"; тогда будетъ такой же ошибкою самая идея извѣстнаго обращенія къ населенію по поводу земельнаго вопроса; нечего и говорить, что сугубою ошибкой будетъ вся поѣздка въ Выборгъ и выборгское воззваніе...

Но можно стать и на другую точку зрѣнія -- и наши авторы стремительно перескакиваютъ на нее, когда заходитъ рѣчь о Выборгѣ. Тогда они внезапно провозглашаютъ, что "первое русское народное представительство не было обыкновеннымъ народнымъ представительствомъ; роспускъ первой Думы не былъ обыкновеннымъ роспускомъ" {"Сборн.", стр. 328.}. Либо эти слова -- пустая громкая фраза -- и тогда не для чего было ее говорить; либо ея смыслъ нужно продумать до конца -- и тогда сдѣлать изъ нея всѣ логическіе выводы. Тогда, быть можетъ, окажется, дѣйствительно, крохоборствомъ и пустой формалистикой то, что въ Думѣ, какъ дѣйствительной и нормальной части правительства, было бы естественнымъ и необходимымъ правильнымъ функціонированіемъ механизма. Тогда окажется понятнымъ, почему "по существу не могло всегда удаваться" (интересное признаніе г. Набокова) стремленіе Муромцева провести строгую границу между рѣчами парламентскими и рѣчами "митинговаго" (какъ въ модѣ презрительно выражаться) типа... И т. д., и т. д. Читатель самъ можетъ продолжать логическую нить этого разсужденія.

"Генію народа предстояло рѣшить вопросъ: продолжать ли я усиливать разрушеніе, стремясь довести его до самыхъ коренныхъ историческихъ учрежденій государства, или же, добившись по манифесту 17-го октября признанія необходимости конституціонныхъ основъ для управленія государствомъ, приняться на этомъ фундаментѣ за работу созиданія? Иными словами, превратить лц русское освободительное движеніе въ настоящую революцію, въ тотъ государственный переворотъ, при которомъ прежняя власть опрокидывается и замѣняется покой, вновь созданной внѣ связи съ прошлой, или же оставить это движеніе только освободительнымъ,-- освободительнымъ отъ старой немощи абсолютизма, съ цѣлью только поставить существующую монархическую власть во взаимодѣйствіе съ народнымъ представительствомъ?"

Вопросъ поставленъ превосходно, ребромъ. И отвѣтъ превосходенъ: онъ совершенно ясенъ. К.-д. партія поставила себѣ цѣлью "остановить государственное разрушеніе и приняться за государственное созиданіе". Обѣ части этой формулы не одинаково достижимы. Останавливать "разрушеніе" -- работа, всегда доступная. Въ государствѣ есть немало учрежденій, спеціально къ этому предназначенныхъ. Но ихъ работа часто бываетъ мало успѣшна, потому что они не находятъ достаточной поддержки въ окружающей общественной атмосферѣ. Отсюда ясно, какимъ огромнымъ для нихъ подспорьемъ является независимая, оппозиціонная партія, когда она провозглашаетъ, что всякой дальнѣйшей разрушительной работѣ, надо поставить точку. Въ этомъ отношеніи, я полагаю, заслуги к.-д. партіи неоспоримы и были слишкомъ мало оцѣнены властью. Что дѣлать -- добродѣтель не всегда вознаграждается въ этомъ мірѣ! Что же касается второй части, принятой к.-д. партіей формулы -- "приступить къ созиданію" -- то доступность этой задачи не всегда одинакова. Въ тотъ моментъ она оказалась равной нулю. Ибо, по опредѣленію г. Гредескула, "первая Дума -- это, вмѣстѣ съ тѣмъ, народное представительство во всемъ его безсиліи передъ другими факторами государственной жизни".

Г-нъ Гредескулъ совершенно основательно ставитъ въ заслугу к.-д. партіи въ Думѣ то, что "она добивалась законнаго результата законнымъ путемъ, но не сдѣлала ни одного шага въ сторону узурпаціи власти, въ сторону ея захвата незаконными средствами, въ сторону превращенія себя изъ законодательнаго учрежденія въ конвентъ". Въ этомъ, дѣйствительно, существенная разница между нашими думскими Мирабо и Мирабо подлинными. Тезисъ, что дѣятели 1789 года во Франціи были узурпаторами, проводится, какъ извѣстно, весьма рѣшительно, но безъ достаточнаго научнаго аппарата, въ гимназическихъ учебникахъ Беллярминова. Нельзя не пожалѣть, что онъ въ своей работѣ не воспользовался помощью г. Гредескула. Помощь эта была бы столь же цѣнна, сколько и самоотверженна, ибо нашъ почтенный юристъ поставилъ бы себя прямо подъ удары убійственной ироніи своего учителя Еллинека, довольно непочтительно отзывавшагося о людяхъ, пытающихся судить исторію примѣнительно къ статьямъ того или иного уголовнаго кодекса...

Съ принятыхъ г. Гредескуломъ принципіальныхъ позицій понятно, что "ни для С. А., ни для его товарищей по партіи не было ни малѣйшей возможности считать совѣщаніе, хотя бы и большинства членовъ Думы, собравшихся въ Выборгъ, за засѣданіе Государственной Думы". Но съ этой точки зрѣнія, послѣдовательно проведенной, польза было и озаглавливать выборгское воззваніе "Народу отъ народныхъ представителей"; слѣдовало бы вставить: бывшихъ народныхъ представителей...

Вообще нельзя не признать, что объясненія, нынѣ даваемыя лидерами к.-д. партіи выборгскому воззванію, не только не отличаются убѣдительностью, но и носятъ нѣсколько жалкій характеръ. Призывъ не давать рекрутовъ и не вносить податей,-- говорятъ намъ,-- въ глазахъ к.-д. партіи представлялся отводнымъ каналомъ, въ который она хотѣла направить народное движеніе, чтобы оно не вышло совсѣмъ изъ береговъ, "чтобы народъ послѣ перваго, не увѣнчавшагося удачей опыта, не впалъ въ отчаяніе и апатію, такъ же какъ не бросился бы въ междоусобицу, способную все перевернуть вверхъ дномъ въ Россіи, заливъ нашу родину потоками крови" {Н. А. Гредескулъ, "сборн.", стр. 328.}. Кому же не ясно, однако, что если бы призывы выборгскаго воззванія воплотились въ жизнь, то власть не смотрѣла бы на это равнодушно, и дѣло пришло бы къ такому конфликту, развитіе котораго имѣло бы свою неизбѣжную, стихійную логику, и дало бы какъ разъ тѣ результаты, которыхъ,-- по словамъ г. Гредескула,-- нужно было избѣгнуть?

Нѣтъ, дѣло было много проще. Разгадка всѣхъ непослѣдовательностей Выборгской поѣздки, воззванія и дальнѣйшихъ событій (напомнимъ, что слѣдствію почти не удалось установить фактовъ распространенія самими бывшими депутатами своего воззванія) кроется въ томъ, что какъ теперь, такъ и тогда к.-д. партія качается и качалась, подобно маятнику, между двумя, принципіально глубоко различными позиціями въ оцѣнкѣ момента первой Думы...

И та же двойственность сказалась въ предшествующихъ роспуску Думы "пасифистскихъ" попыткахъ. Они чрезвычайно характерны.

Сначала -- факты. Въ исторіи первой Думы былъ моментъ, "когда,-- говоря словами Винавера,-- "съ того берега", со стороны высшихъ сановниковъ, начались переговоры и предложенія, направленныя къ образованію, такъ называемаго, "ка-детскаго министерства". Предложенія эти были достаточно солидны; они исходили отъ лица, приближеннаго къ высшимъ сферамъ, и въ перепискѣ съ Муромцевымъ {Отчего бы не огласить эту переписку, по возможности цѣликомъ? Русскому обществу небезполезно было бы ознакомиться съ нею не по краткимъ субъективнымъ передачамъ, а въ подлинныхъ документахъ...} оно ссылалось на докладъ, сдѣланный непосредственно Государю Императору,-- они исходили затѣмъ отъ сильнѣйшаго уже въ то время члена правительства и предлагали опредѣленную комбинацію ка-детскаго министерства съ однимъ лишь представителемъ бюрократіи въ лицѣ министра внутреннихъ дѣлъ".

Подробнѣе читаемъ мы объ этомъ у П. Н. Милюкова.

"Въ замѣткахъ {И опять таки: почему бы не опубликовать цѣликомъ эти "замѣтки" вмѣсто того, чтобы выдерживать изъ нихъ краткіе и безсвязные обрывки?} Муромцева имѣются указанія, свидѣтельствующія о томъ, что не разъ дѣлались попытки привлечь его къ предварительному обсужденію вопроса о "кадетскомъ" министерствѣ. Первое предложеніе въ этомъ смыслѣ было сдѣлано С. А. въ іюнѣ ген. Треповымъ, который, какъ извѣстно, горячо принялся за подготовку этой комбинаціи. Но С. А. эту попытку отклонилъ. Затѣмъ, "по желанію двухъ-трехъ сановниковъ" С. А. "бесѣдовалъ съ ними у себя о томъ же". По его словамъ, "нѣкоторые изъ сановниковъ показывали себя сторонниками чистаго ка-детскаго министерства, другихъ надо было въ этомъ убѣждать". Далѣе, по прямой просьбѣ А. С. Ермолова, имѣвшаго спеціальное порученіе, С. А. устроилъ ему у себя же, на Николаевской, свиданіе съ пишущимъ эти строки, "открывъ имъ такимъ образомъ возможность обмѣняться своими взглядами на означенный предметъ". Наконецъ, товарищъ министра С. Е. Крыжановскій, посѣщая С. А. по дѣламъ службы, по словамъ послѣдняго, "дважды заявлялъ о желательности для И. А. Столыпина встрѣчи съ С. А. въ какомъ-либо нейтральномъ мѣстѣ". Но это "въ исполненіе приведено не было". Между прочимъ, С. А. сообщаешь, что С. Е. Крыжановскій "высказалъ воззрѣніе своего шефа о полной желательности и возможности занятія министерскихъ мѣстъ кадетами, при томъ, однако, непремѣнномъ условіи, чтобы министерство внутреннихъ дѣлъ, какъ вѣдающее охраной, оставалось въ рукахъ Столыпина, или вообще въ рукахъ бюрократіи".

Нельзя сказать, чтобы это изложеніе страдало ясностью. Почему сношенія съ Треповымъ, "горячо" подготовлявшимъ созданіе ка-детскаго министерства, Муромцевъ отклонилъ, а. сношенія съ какими-то "двумя-тремя сановниками", изъ которыхъ иныхъ "еще приходилось убѣждать" въ возможности такого министерства,-- принялъ? Почему "не было приведено въ исполненіе" желаніе П. А. Столыпина встрѣтиться съ Муромцевымъ въ нейтральномъ мѣстѣ? Отъ кого и при чемъ здѣсь было какое-то "спеціальное порученіе" Ермолова къ Милюкову? Словомъ, здѣсь можно съ равнымъ недоумѣніемъ поставить всю серію вопросовъ латинской грамматики: "cur? quomodo? quando? quot? quibus auxiliis?".

Желая хоть сколько-нибудь сдѣлать понятнымъ происшедшее, г. Винаверъ говоритъ:

"Что же сдѣлалъ Муромцевъ? Онъ передалъ то, что слышалъ, своимъ товарищамъ. Самъ онъ не счелъ себя вправѣ предпринять ни одного шага. И это поведеніе его всецѣло объясняется сохранившеюся въ его запискахъ краткою фразою: "я призванъ не былъ". Только непосредственный призывъ конституціоннаго монарха, по понятіямъ Муромцева, могъ заставить конституціоннаго предсѣдателя Думы нарушить выжидательное положеніе и вмѣшаться въ споръ о власти, безъ урона для силы и достоинства представляемаго имъ учрежденія".

Итакъ, какъ будто мотивы у него были чисто-формальные. "И пришлось ему и здѣсь искать спасенія въ формальныхъ устояхъ права -- въ правовыхъ традиціяхъ конституціоннаго строя",-- какъ говорить въ другомъ мѣстѣ тотъ же авторъ. Но не слишкомъ ли это ма, по" -- ссылка на формы и традиціи таміъ, гдѣ дѣло шло о жизни или смерти Думы -- "Думы, которая не была обыкновенною Думою, и роспускъ которой не былъ бы обыкновеннымъ роспускомъ?" Ибо, вѣдь было ясно, что изъ создавшагося тупика -- когда лицомъ къ лицу стояли министерство и Дума, не желающія другъ съ другомъ имѣть дѣла -- могли быть только два исхода; или ка-детское министерство, или роспускъ Думы.

Г-нъ Винаверъ, смутно или ясно, но чувствуетъ это. И онъ даетъ въ другомъ мѣстѣ уже совсѣмъ иную причину.

"Онъ не имѣлъ необходимой для этого увѣренности въ своемъ вліяніи, въ политическомъ своемъ авторитетѣ въ глазахъ общества. Вождь движенія можетъ въ рѣшительныя минуты дерзать: онъ знаетъ, что душа его звучитъ въ унисонъ съ тѣми, кто его вознесетъ., что его поймутъ, за нимъ пойдутъ. Муромцевъ такъ поступить не могъ: онъ психологически былъ связанъ...

"Въ предсѣдатели первыхъ представительныхъ учрежденій, особенно, вынесенныхъ такими бурными волнами, выбираются обыкновенно люди боевые, сами направляющіе событія;-- люди, могущіе не только представлять учрежденія, но имѣющіе право и смѣлость направлять и мѣнять самое движеніе. Трудно сказать, что было бы, если бы во главѣ перваго нашего народнаго представительства сталъ человѣкъ такого калибра. Возможно, что онъ сумѣлъ бы болѣе ловко и во время предохранить Думу отъ того или другого удара; но возможно также, что онъ уронилъ бы народную святыню... " {"Сборн.", стр. 272.}

Итакъ, вотъ въ чемъ бѣда: "Муромцевъ не былъ вожакомъ движенія". Но развѣ это объясненіе? Не будучи самъ вожакомъ, онъ могъ призвать настоящаго вожака или вожаковъ и дѣйствовать такъ, какъ скажутъ они. Въ чемъ же дѣло? И почему "при иномъ взглядѣ на задачи предсѣдателя Гос. Думы, С. А. воспользовался бы свободнѣе этой возможностью, чтобы дать толчекъ для разъясненія политической конъюнктуры" {Ibid., стр. 48.},-- а тутъ не воспользовался?

Г. Милюковъ даетъ намъ еще новое объясненіе нашей загадки.

"Всѣ разговоры, толки и "переговоры" о кадетскомъ министерствѣ въ теченіе мѣсяца топтались на одномъ мѣстѣ, отражая на себѣ судьбу закулисныхъ вліяніи, поочередно одолѣвавшихъ одно другое. Не только до "офиціальныхъ" предложеній, но даже до сколько-нибудь серьезнаго предварительнаго дѣлового обсужденія дѣло не дошло".

Итакъ, предложенія просто были несерьезны? Такъ мы поняли г. Милюкова? Но тогда какъ намъ быть съ г. Винаверомъ, который, наоборотъ, категорически заявляетъ, что "предложенія эти были достаточно солидны"?

Иниціаторы предложенія "топтались на одномъ мѣстѣ"? Но мы видѣли, какъ, напримѣръ, С. А. Муромцевъ отклонилъ, повидимому, наиболѣе рѣшительные изъ относящихся сюда шаговъ. Мы бы его за это не осудили,-- мы только потребовали бы, чтобы вся его остальная тактика приведена была въ гармонію съ этимъ отказомъ -- тогда онъ былъ бы гордымъ отказомъ. Но вѣдь этого не было! Кто же, если такъ, повиненъ въ "топтаньи на одномъ мѣстѣ"? Мы видимъ характерную картину: высокопоставленные въ государствѣ сановники и высокопоставленные въ партіи ка-деты равно топчутся другъ вокругъ друга... и ни съ мѣста! И опять та же вѣчная пѣсенка:

La belle, qui ut

La belle, qui n'ose

Cueillir les roses

Dans le jardin bleu...

Вотъ ужъ. поистинѣ, "горе грѣшнику, на двѣ стези ходящу"! И вѣдь въ концѣ-концовъ сдвинулись... только "конецъ концовъ" пришелъ слишкомъ поздно, передъ самымъ концомъ Думы...

"Только когда положеніе Государственной Думы стало явно угрожающимъ, С. А. рѣшился попытаться получить аудіенцію съ прямой цѣлью -- выяснить положеніе. Но его ходатайство объ аудіенціи опоздало. Онъ могъ быть принятъ, какъ ему 9-го іюля сообщалъ И. Л. Горемыкинъ, лишь "въ качествѣ частнаго лица". Вечеромъ того же дня послано было и дополнительное указаніе, что пріемъ назначень на 12 1/2 час. 10 іюля. Однако же, 9-го іюля состоялся, какъ извѣстно, роспускъ Думы"...

Toujours trop tard.


-----


Наша задача кончена. Мы обозрѣли весь разнообразный и чрезвычайно любопытный матеріалъ, заключенный въ сборникѣ памяти Муромцева. Мы не исчерпали всего -- сборникъ содержитъ болѣе 400 страницъ,-- но основные, существеннѣйшіе моменты политической дѣятельности Муромцева у насъ передъ глазами.

Муромцевъ, какъ общественный дѣятель, не былъ лишенъ крупныхъ слабостей. Но эти слабости были слабостями той партіи, которую онъ представлялъ -- представлялъ съ большою скромностью, самоотверженіемъ и достоинствомъ. Почти всѣ слабости этой партіи, переходя въ Муромцева, смягчались и очищались въ горнилѣ его благородной натуры -- неустаннаго, строгаго къ себѣ и серьезнаго работника, прошедшаго школу суроваго научнаго труда. Муромцевъ былъ выше той роли, которая ему досталась, какъ былъ онъ выше того "бытового человѣка", который въ немъ сидѣлъ, непобѣжденный до конца.

Кромѣ всего этого, онъ былъ джентльмэнъ съ головы до ногъ, джентльмэнъ въ лучшемъ смыслѣ этого слова. Уваженіе къ чужому личному достоинству у него было доведено до наивысшей степени чуткости. Умѣнье, безпощадно борясь противъ идеи, бережно щадитъ человѣческое достоинство даже противника -- это свойство высоко поднимало его въ нашей общественной средѣ, которой еще нужно прививать культурныя формы идейной борьбы, и которая;-- не исключая, къ сожалѣнію, и самаго лѣваго крыла -- нерѣдко даетъ картины крайняго моральнаго неряшества въ сведеніи "теоретическихъ счетовъ". Никогда онъ не загрязнялъ принципіальныхъ разногласій ни личными счетами, ни личными выпадами. Можно было быть его политическимъ противникомъ -- но это былъ противникъ, котораго нельзя было не уважать.

Здоровое нравственное чутье нерѣдко высоко поднимало Муромцева. надъ его собственной доктриной. Это сказалось въ его отношеніи къ кульминаціонному пункту освободительнаго движенія, на время покорившему его своимъ живительнымъ вѣяніемъ,

"Его не могло испугать то, что во всякомъ всенародномъ, глубокомъ движеніи развертываются силы народныя, обычно скованныя существующимъ порядкомъ и неподвижныя. Не могла его испугать самая возможность -- возможность неизбѣжная -- эксцессовъ въ проявленіи этихъ силъ. Вѣдь бояться всего этого -- значило бы бояться "Современникъ" весенняго половодья, освобождающаго насъ отъ зимняго холода и льда. Пусть половодье кое-гдѣ, и кое-что разрушаетъ, но зато оно все есть потокъ благодѣтельной силы, тепла, творчества. Не желать для Россіи того половодья, какое наступило въ ней въ 1905--1906 г., вѣдь это значило предпочитать, чтобы наша родина оставалась подъ ледникомъ, въ то время, когда все кругомъ нея цвѣтетъ... вѣдь это значило быть злымъ врагомъ Россіи, въ полномъ смыслѣ этого слова". {"Сборн.", стр. 321.}

Московская городская дума въ чрезвычайномъ собраніи 18 октября, по предложенію Муромцева, громаднымъ большинствомъ голосовъ высказалась за политическую амнистію и постановила "почтить вставаніемъ память всѣхъ, положившихъ свою жизнь за дѣло русскаго освобожденія" {"Сборн.", стр. 178.}.

Когда земцы устроили, такъ называемый, "майскій" или "коалиціонный" съѣздъ, куда включили всѣхъ сторонниковъ Д. Н. Шипова, отпавшихъ на предыдущемъ съѣздѣ отъ конституціоналистовъ, и, кромѣ того, городскихъ головъ и губернскихъ предводителей дворянства,-- муромцевъ не принялъ участія въ его работахъ. Для него это было ненужнымъ компромиссомъ. И въ самомъ дѣлѣ, это искусственное увеличеніе земскаго съѣзда цѣлымъ рядомъ "иррегулярныхъ" членовъ привело только къ недоговоренности, къ затушеванію конституціонныхъ принциповъ, и не вознаградило устроителей ровно никакими положительными результатами: въ послѣдній моментъ умѣренное и правое крыло, добившись для себя всѣхъ возможныхъ уступокъ въ выработанномъ "адресѣ", все-таки отказалось подписать его и войти въ составъ депутаціи. Муромцевъ оказался принципіальнѣе своихъ товарищей. И большая принципіальность была вмѣстѣ съ тѣмъ и большой дальновидностью.

Наконецъ, у Муромцева была въ полной мѣрѣ еще одна драгоцѣнная черта -- нравственная твердость и мужество, не покидавшая его въ самыя тяжелыя минуты.

"Отдавая извѣстную дань философскому настроенію, чувствую себя бодро и спокойно",--.писалъ онъ,-- "врагъ перестаетъ быть страшнымъ, когда распознаешь внутреннее ничтожество его натуры".

Одно горькое сознаніе отравляло его "философское настроеніе" -- это недостатокъ такой же нравственной твердости и мужества въ окружающемъ обществѣ.

"Да, было бы хорошо,-- писалъ онъ,-- если бы интенсивности, проявляемой общественнымъ чувствомъ въ минуты его видимаго обнаруженія, соотвѣтствовала его прочность. Но вотъ въ чемъ, живя долго, приходится терпѣть разочарованіе. Личнымъ почитаніемъ своихъ избранниковъ какъ часто русскіе люди стремятся возмѣстить недостатокъ активной поддержки! Въ этомъ отношеніи есть, пожалуй, что-то религіозное, напоминая почитаніе всякаго рода страстотерпцевъ, но мало политическаго. Будетъ ли на этотъ разъ иначе?"

Всѣ эти личныя качества С. А. Муромцева дѣлали его украшеніемъ своей партіи. И всякой партіи можно пожелать какъ можно больше такихъ неутомимыхъ, строгихъ къ себѣ работниковъ, вооруженныхъ такой твердой нравственной броней и такъ чутко и возвышенно относящихся къ личному достоинству человѣка:-- даже политическаго противника...


Викторъ Черновъ.


"Современникъ", кн.IX, 1911