Чернышевский Николай Гаврилович
Борьба пап с императорами

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   H. Г. Чернышевский. Полное собрание сочинений в пятнадцати томах. Том X
   М., ГИХЛ, 1951
   

БОРЬБА ПАП С ИМПЕРАТОРАМИ

   С львами нередко случаются беды: в боях между собою они наносят один другому тяжелые, иногда смертельные раны. Вероятно, случается также, что слон убивает льва; быть может, убивает его иногда и буйвол. Все это неудивительно. Но случилось однажды попасть льву в беду небывалую: он имел дерзость отважиться на бой с кошкой. Вы помните, чем должно было кончиться дело по предсказанию крысы: кошка должна была растерзать льва, потому что нет на свете зверя сильнее кошки. В числе других легкомысленных людей, вероятно, и вы смеялись над мнением крысы. Напрасно. То же самое приключение повторялось что-то очень много раз, и всегда развязка была та самая, которую предвидела крыса: лев погибал, растерзанный кошкой, и победительница, взобравшись на его труп, задрав хвост, возвещала вселенной свою победу громогласным мяуканьем. По крайней мере летописи XII и XIII столетий свидетельствуют об этом. Сохранились и груды актов торжествующего кошачьего мяуканья. Очень многие историки считают себя обязанными верить и пересказывают все, как было: около двухсот лет один лев за другим был терзаем кошкой.
   Мы считаем, что во второй половине XI века началась ужасная борьба между немецкими королями, получавшими обыкновенно сан римских императоров, и папами. Она длилась почти два столетия; вообще побеждал папа, но римский император, если не был растерзан победоносным зайцем, собирал новое войско и возобновлял борьбу. А если и был растерзан, борьба все-таки не прекращалась. Немецкие князья выбирали нового короля, и он шел мстить победоносному зайцу за своего погибшего предместника и обыкновенно родственника. Очень упрямы были львы. Но в конце концов никакое упрямство не превозможет силы: зайцы были сильнее львов, и последние Гоэнштауфены1 были последними жертвами страшных когтей зайцев. Наученные их примером, следующие немецкие короли уже не возобновляли борьбы с всепобеждающим могуществом владыки всего западного христианского мира. Впрочем, едва прекратились походы немецких Гоэнштауфенов на Рим, как всемогущий владыка западного христианства оказался играющим очень жалкую роль послушного лакея в свите того или другого из римских вельмож или итальянских государей, а потом поступил в постоянное лакейство к королю французскому. Превращение несколько неожиданное; но каких чудес не бывает на свете.
   Кем писаны те источники, по которым пересказывается история борьбы пап с немецкими королями? Эти летописи, биографии, панегирики и пасквили все писаны монахами. Нечего спрашивать о том, кто были люди, писавшие официальные акты римской курии. Но и все официальные акты немецких королей, все их письма, предназначенные для отправления какому-нибудь государю или сановнику, писаны тоже монахами. Монах на службе у короля, конечно, писал в защиту его от притязаний папы; но <не> оставался ли он человеком, в голове у которого засели сословные отношения низшего чина католической иерархии к высшему? Если он был еще только капеллан короля2, он мечтал о епископской кафедре; каждый епископ был для него то, что теперь офицер для унтер-офицера, который может занимать в канцелярии главнокомандующего довольно влиятельную должность, но при всякой встрече с офицером обязан протягивать руки по швам. Хорошо получить офицерский чин! Важные люди подпоручики! И унтер-офицер не может заглушить в душе благоговение к ним, даже когда пишет по приказанию своего начальника решения сажать их под арест. Впрочем, он может и ругать их самыми грубыми словами, если велел начальник. Старшие канцелярские чиновники королей были уже не капелланы, а епископы. Над епископом было в то время довольно близкое и довольно сильное начальство: власть архиепископа над епископами его митрополии еще оставалась довольна велика. Но если правителем канцелярии немецкого короля был и архиепископ, все-таки он имел над собой церковного начальника -- папу. Правда, архиепископы в случаях личной ссоры не слишком церемонились тогда с папами. Но самое чувство высокого личного положения поддерживало в них приобретенную ими в низших чинах привычку говорить о папе тоном благоговения, пока нет надобности ругать папу. Привычка -- великое дело; в пасквилях, писанных против пап лицами духовного сословия, главное основание порицаний то, что нынешний папа по своему характеру и образу жизни не достоин своего высокого сана; и, для эффекта, высокость папского сана превозносится до небес: контраст с личной низостью папы выходит от этого резче. Сословный иерархический тон владычествует в летописях и актах, писанных монахами, служившими немецкому королю; они очень основательно находили, что, пользуясь милостями короля, все-таки не следует ссориться с тем сословием, к которому они принадлежат; милость короля переменчива, да и кто поручится, что он завтра не упадет с лошади на охоте и не разобьется до смерти? А сословие вечно, и оно сильно.
   Духовенство действительно было в средневековой Западной Европе сословием очень сильным. Но, рассуждая о силе духовенства в те времена, следует помнить, что такое было тогда духовное сословие. Преподаватели были монахи. То. что называется теперь чиновниками, это были тогда монахи; младшие сыновья вельмож и государей были отдаваемы в духовное сословие, если отцы были люди расчетливые, не желавшие ослаблять свою династию выдачей уделов младшим братьям будущего главы рода. Таким образом, духовное сословие было тогда вовсе не то, чем осталось оно в католических странах теперь. Под названием "средневековое духовенство" должно понимать класс, к которому принадлежали все сановники гражданского управления и в котором находилось столько сыновей и братьев графов, маркграфов, герцогов, королей, что не было ни одной династии, ни одной знатной фамилии, которая не была бы соединена с этим сословием близкими родственными связями. Потому-то оно и пользовалось очень сильным влиянием на государственные дела, имело в своем владении огромные поместья, целые области.
   Итак, мы не должны забывать, что под названием "духовенство" в средневековых летописях, других книгах и в официальных актах, словом, во всех письменных памятниках средних веков, должно понимать сословие, важнейшую часть <которого> составляли дяди и младшие братья государей и главных лиц аристократических семейств и высшие гражданские сановники. Чтобы правильно понимать этот термин средневекового языка, должно подставлять под него в наших мыслях понятие "младшие родственники государей и вельмож, не получившие уделов и не нашедшие себе выгодных невест, потому оставшиеся холостыми, и сановники гражданского управления". Лишь в немногих случаях, когда речь идет о делах, нимало не интересных для высшего сословия, -- о догматических спорах, об отправлении богослужебных обязанностей,-- надобно дополнять это понятие прибавкой: "и находившиеся под начальством этих лиц профессоры, священники, простые монахи". Во всех других случаях эта масса, составлявшая так называемое низшее духовенство, была только исполнительницей приказаний своих начальников, принадлежавших к духовному сословию лишь по названию, да и в этих делах, вообще не интересных высшему сословию, профессоры, проповедники и другие даровитые люди низшего духовенства имели некоторую самостоятельность лишь настолько, насколько для людей, не интересующихся религией, были безразличны их рассуждения в том или другом смысле. Как только спор о догматах, обрядах или нравственных обязанностях, облекавшихся тогда в религиозную форму, получал хотя маленькое политическое значение, вельможи, родственники государей и административные сановники, составлявшие высшее духовенство, брали ведение дела в свои руки, и низшее духовенство рассуждало по их инструкциям.
   При обыкновенных семейных отношениях дело невозможное, чтобы глава богатого семейства не заботился доставить своим младшим родственникам такой образ жизни, какой приличен родственникам богатого человека. Если богатство главы семейства очень велико, то и его собственное родственное чувство, и общественное мнение требуют, чтобы его младшие братья и младшие сыновья пользовались очень большими доходами. Областной владетель, имеющий младших сыновей или еще не пристроенных младших братьев, имел два выбора: или дать им уделы, или доставить им приличные доходы из других источников. Бывали случаи, что во владение ему попадали достаточно большие куски земли вдали от главных масс его владений, и он находил, что они делают ему хлопоты, не окупающиеся выгодами, какие приносят. Если он был человек расчетливый, он мог без сожаления отдавать эти куски младшим сыновьям или младшим братьям. Он не ослаблял этим себя и не делал убытка старшему сыну, своему будущему преемнику. Но, разумеется, гораздо чаще случалось, что он не имел в своем распоряжении таких кусков земли, которые были бы лишними для него и отчуждение которых из-под непосредственной власти главы династии не ослабило б ее. Ему приходилось ослабить себя и свою династию, если он решится дать уделы братьям и младшим сыновьям. Многие государи и вельможи или по недостатку сообразительности, или по слабости характера нарушали династический и свой личный интерес, отдавая в уделы такие области, отчуждение которых ослабляло их самих и старших сыновей их. Но люди рассудительные предпочитали другое средство -- дать приличные доходы младшим членам своего семейства. Главным источником таких доходов служили церковные земли. Епископская кафедра или аббатство имели поместья. Главная масса этих поместий находилась во владении епископа или аббата; довольно большие куски были назначены во владение членов епископского капитула 3 или главных помощников аббата. Государь, непосредственными владениями которого были охвачены поместья кафедры или аббатства, назначал епископа, аббата, членов капитула, главных помощников аббата. Он давал эти должности младшим членам своего семейства; другие такие же должности заменяли жалованье его сановникам. Конечно, непосредственно распоряжался он лишь важными церковными должностями, на второстепенные он назначал людей по просьбам своих родных и вельмож или оставлял их в распоряжении назначенного им епископа или аббата.
   Понятно, что интерес государя требовал расширения церковных поместий, лишь бы не в убыток ему и его династии. Правителю государства, в котором лежит множество крупных и мелких владений, не находящихся под непосредственной его властью, беспрестанно представляются случаи брать эти владения; но не все случаи увеличить свое государство благовидны; часто человек навлекает на себя порицание, если берет все, что может взять. Другое дело, когда он отдает на прекрасное употребление те куски земли, которые подвертываются под его распоряжение; отдавать земли церквам считалось заявлением благочестия. Расчетливый государь и отдавал церквам те владения, которые подвертывались под руки ему, но которые неблаговидно было бы взять в состав непосредственного своего имущества. Вместо порицания он заслуживал этим похвалу, а выгода ему была почти та же самая, если б он взял их себе. Он увеличивал свои средства давать награды своим сановникам, другим людям, оказавшим ему важные услуги, и доставлять приличные доходы младшим членам своего семейства.
   Не все государи и главы вельможеских родов были люди благоразумные; попадались между ними расточители, тратившие свои средства на турниры, пиры, другие прихоти; в числе прихотей у некоторых бывало желание блистать благочестием; они, делая подарки всяческим другим льстецам, делали пожертвования и для того, чтобы заслужить похвалы льстецов, владевших кафедрами или аббатствами, дарили земли церквам, доходами которых пользовались эти льстецы. Бывали между нерасчетливыми государями и вельможами люди истинно благочестивые; они делали подарки церквам по действительной набожности; впрочем, пересмотр фактов ведет, кажется, к заключению, что количество имений, данных церквам вельможами и государями под влиянием этого чувства, было гораздо менее велико, чем обыкновенно говорят; кажется, что набожность была мотивом, который произвел результаты незначительные сравнительно с действием расчета политических выгод.
   Чаще и больше, чем подарками при жизни, отдавали большие владения церквам умирающие государи, государыни и вельможи по завещаниям. Самый крупный факт этого рода -- завещание Матильды, графини тосканской, отдавшей все свои аллоды (родовые владения) римскому престолу {}. Это завещание стало причиной споров между папами и немецкими королями, и не раз немецкие короли отказывались в пользу римского престола от своих притязаний на аллоды покойной графини Матильды, потом возобновляли притязания на них. Шума было очень много. Но в сущности дело было маловажно: ни папы, ни короли немецкие никогда не могли в самом деле стать владетелями этих аллодов; они были захвачены местными государями или вельможами, лишь на словах признававшими себя за вассалов -- иной раз папы, иной раз -- короля немецкого. Это было нечто вроде спора о том, кто сюзерен короля венгерского: папа или король немецкий.
   Кроме государей, вельмож, других богатых людей, делали пожертвования церквам деньгами и землями люди небогатые и вовсе бедные. Об этом шло не мало шума и в те времена, а в очень многих исторических книгах нашего времени идет очень много шума: клерикалы и наивные люди благочестивого направления толкуют восторженным языком о громадности количества этих пожертвований бедняков церквам, наивные противники клерикальной партии скорбят о громадности богатств, набранных средневековым духовенством от бедняков и людей небогатых; но, хотя количество жертвователей и жертвовательниц этого разряда было очень велико и хотя хитрецами, в пользу которых шли эти пожертвования, было употребляемо очень много хлопот на выманивание их, хотя много стариков и старух оставались без куска хлеба, отдав его церквам, -- сумма всего приобретенного церквами из этого нищенского достояния была незначительна по сравнению с тем, что получили церкви от государей и вельмож. Дело походило своими результатами на то, что производится патриотическими пожертвованиями во время войн: хлопот очень много, криков об успехе еще больше, а собранная сумма образует каплю в море денег, расходуемых на войну. Да и в ней большую половину составляют немногие крупные вклады.
   Родственные чувства, надобность награждать усердных слуг, давать большие доходы сановникам гражданского управления были важнейшими из тех мотивов увеличивать церковные имения, которые можно назвать чувствами личной приязни государей. Но гораздо большие результаты производил политический расчет, не имевший никакого отношения к личной приязни или неприязни, происходивший исключительно из надобностей королевской власти.
   С самого начала средних веков, с самого завоевания римских областей германскими народами проявилось у военачальников, служивших князю-завоевателю, <стремление> сохранить в завоеванной стране ту независимость от него, какую имели они на родине перед нашествием на римскую область. Этот князь, сделавшийся теперь королем, назначал областных правителей, и по закону, если можно назвать законом притязания завоевателя играть роль государя в римском смысле слова, областные правители были только комиссары, которым он велел заведывать в его интересах сбором доходов, судопроизводством, полицией и военными делами в областях, куда он послал их. На деле было не то: эти люди, бывшие на родине родоначальниками или князьями своих племен, считали свои должности в завоеванной стране своей личной собственностью и хотели сделать их наследственными, как была наследственной их власть на родине. Лучшим средством ослабить их короли находили то, чтобы выделять из-под их заведывания как можно больше земель и отдавать эти земли во владение таким людям, которые не могли иметь наследников. Таковы были епископы и аббаты, по самому своему сану обязанные оставаться безбрачными. С самого о