# Евгений Чириков. Поездка на Балканы. Заметки военного корреспондента. "Московское кн-во". 1913

Евгений Николаевич Чириков

Евгеній Чириковъ. Поѣздка на Балканы. Замѣтки военнаго корреспондента. "Московское кн-во". 1913. Стр. 146. Ц. 75 к.

Книжка г. Чирикова даетъ меньше того, чего читатель въ правѣ отъ нея ждать. Это, дѣйствительно, поѣздка на Балканы, какъ гласитъ заглавіе, но собственно отъ военнаго корреспондента, какъ гласитъ подзаголовокъ, здѣсь очень мало... Большая часть книги посвящена описанію передвиженій г. Чирикова по Балканамъ и даже не по однимъ Балканамъ: описаны сборы до отправленія, дорога до Болгаріи и т. д. Все это изображено не попутно, а самымъ подробнымъ образомъ: тѣснота въ вагонахъ, отсутствіе буфетовъ, неудобство повозокъ, грязь на дорогахъ и то, какъ это было непріятно и неудобно для автора,-- вотъ что проходитъ красной нитью черезъ всю книгу... Надо ли доказывать, что все это въ весьма малой степени интересуетъ читателя, обращающагося къ книгѣ военнаго корреспондента. Онъ ждетъ отъ автора того, что освѣтитъ происходившія и происходящія на Балканахъ событія, ждетъ оригинальныхъ наблюденій, значительныхъ фактовъ и болѣе или менѣе широкихъ обобщеній, а личныя мелкія злоключенія автора нимало не интересуютъ его, особенно рядомъ съ грандіозными и трагическими событіями, наблюдать которыя г. Чириковъ отправился на Балканы...

Войны, какъ таковой, въ книгѣ нѣтъ почти совсѣмъ и ужь абсолютно нѣтъ ничего новаго, чего читатель не зналъ бы изъ любой газеты. Если исключить отмѣченныя выше описанія передвиженій г. Чирикова, то останется главнымъ образомъ слѣдующее: картинки домашней, такъ сказать, жизни болгаръ въ періодъ войны, описаніе мѣстъ, отвоеванныхъ болгарами у турокъ, и, наконецъ, разсужденія автора о смыслѣ и характерѣ войны, частью основанныя на его разговорахъ съ лицами изъ арміи.

Во всѣхъ этихъ описаніяхъ и разсужденіяхъ, какъ уже сказано, мало новаго и оригинальнаго. Г. Чириковъ, по большей части, не считается съ тѣмъ, что читатель уже знаетъ кое-что о Балканахъ и балканскихъ народахъ, и потому часто открываетъ давно открытыя Америки. Нѣкоторый интересъ представляютъ, правда, иныя параллели русскаго и болгарскаго быта. Такъ, званіе "литератора" открыло въ Болгаріи г. Чирикову очень плотно закрытыя для многихъ двери и даже двери русскаго посланника, а въ Россіи, когда г. Чириковъ выправлялъ заграничный паспортъ, онъ долженъ былъ назваться отставнымъ таксаторомъ лѣсного департамента, ибо званія "литератора" даже не оказалось среди званій, присвоенныхъ русскому человѣку. Или вотъ г. Чириковъ рисуетъ такую сцену: "Стоитъ солдатъ и куритъ, проходитъ офицеръ, солдатъ не пугается, а, вынувъ папиросу, обмѣнивается съ офицеромъ отданіемъ чести, затѣмъ снова куритъ... Къ моему удивленію, офицеръ подходитъ къ солдату и они здороваются за руки и говорятъ". Для русскаго наблюдателя это, разумѣется, диковина, особенно послѣ трагедій, возникшихъ на почвѣ отдаванія чести студентами военно-медицинской академіи... И такія выразительныя параллели -- не рѣдки.

Однако это все не "война", а "миръ", читатель же обращается къ книгѣ г. Чирикова именно за "войной". То, что онъ здѣсь находитъ изъ области описаній -- ему извѣстно, изъ области разсужденій -- неинтересно. А между тѣмъ какъ много темныхъ, нуждающихся въ объясненіи и освѣщеніи сторонъ имѣетъ балканская трагедія. Взять хотя бы пресловутый вопросъ о "турецкихъ звѣрствахъ" и отвѣтныхъ славянскихъ,-- какую банальную трактовку даетъ ему г. Чириковъ! "Объясненіе этой обоюдной жестокости въ глубинѣ историческаго процесса, въ дикости; жестокости и религіозномъ фанатизмѣ недавняго господина, съ одной стороны, и въ долго скапливавшейся и прорвавшейся, наконецъ, мстительной энергіи бывшаго раба, который самъ захотѣлъ быть господиномъ и склоненъ проявлять это тою же монетой... Турку мало убить врага, ему надо еще надругаться надъ трупомъ, обрѣзать носъ и уши, отдѣлить ноги и руки. Говорятъ, это имѣетъ свое спеціальное объясненіе: человѣкъ, тѣло котораго расчленено, теряетъ и душу -- таково будто бы религіозное вѣрованіе турка"... Въ качествѣ предпосылки взято то самое, что надо объяснить (и что весьма спорно): "дикость, жестокость и религіозный фанатизмъ", вторая посылка -- то, что "говорятъ", легенда, которую авторъ не находитъ нужнымъ провѣрить, и готово объясненіе громаднаго и остраго вопроса о звѣрствахъ, въ которыхъ обвиняютъ цѣлую націю, объясненіе столько же легкомысленное, сколько банальное...

Пытается ли авторъ освѣтить сущность процесса, именуемаго войной, онъ и тутъ не идетъ дальше общихъ и избитыхъ фразъ, вродѣ: "одни изобрѣтаютъ все новыя совершеннѣйшія орудія взаимнаго истребленія, другія -- средства противодѣйствовать этимъ изобрѣтеніямъ, третьи, при помощи той же науки, стараются бороться съ результатами усовершенствованныхъ въ области взаимоистребленія машинъ -- исправляютъ калѣченныхъ людей и стараются вернуть имъ готовую улетѣть жизнь" -- и т. д.; а чтобы у читателя не оставалось ни малѣйшаго сомнѣнія въ шаблонности рисунка, авторъ приклеиваетъ къ нему ярлыкъ: "рисуется сцена театра, Шаляпинъ въ Мефистофелѣ изъ "Фауста", и дьявольская пѣсенка:

"Въ угожденье Богу злата

Край на край встаетъ войной

И людская кровь рѣкой

По клинку течетъ булата".

Ни одной черты, ни одного слова, которыхъ не знали бы всѣ, безъ исключенія!

Нѣкоторый интересъ представляютъ отзывы о войнѣ, о переживаніяхъ во время сраженій участниковъ послѣднихъ. Они подтверждаютъ мнѣнія и разсужденія Толстого объ этихъ предметахъ, порой добавляя къ нимъ новыя черточки: "Сперва страшно, боишься, потомъ притупляется страхъ, пропадаетъ чувство самоохраненія, дѣлаешься какимъ-то манекеномъ, теряешь волю и, видя вокругъ смерть, начинаешь думать: все равно, поскорѣе бы ужь рѣшилось такъ или иначе"...--

Еще опредѣленнѣе и безнадежнѣе отзывъ одного болгарина, самобытнаго философа: "Хочется кричать о глупости и безуміи убиваемыхъ и убивающихъ людей, которые кажутся удивительно жалкими и ничтожными автоматами. Никакой поэзіи въ бояхъ нѣтъ. Кругозоръ каждаго сражающагося такъ малъ и ничтоженъ, что ничего величественнаго, приподнимающаго духъ, рождающаго жажду самопожертвованія, не является. Я даже не стрѣлялъ. Было противно и казалось безсмысленнымъ. Видѣлъ самыя прозаическія картины кругомъ себя: разстройство желудковъ, собачью робость, движеніе впередъ только потому, что назадъ идти нельзя... Одно непреложно: дѣлаешься глубокимъ философомъ и притомъ пессимистомъ... И жизнь человѣческая получаетъ вдругъ совершенно новое освѣщеніе: между трупами и живыми людьми сглаживается разница... И собственная жизнь становится совсѣмъ недорогой, бездѣлицей какой-то!"...

Свою книгу авторъ заканчиваетъ возгласомъ по адресу тѣхъ, кто кричитъ о чьихъ-то звѣрствахъ, но освящаетъ самую войну: "Не кричите о "звѣрствахъ" такъ громко, какъ это вы дѣлаете. Все звѣриное въ человѣкѣ на войнѣ пробуждается въ неприкрашенномъ видѣ и потому не бываетъ войны безъ звѣрствъ!.. И пусть печать Каина лежитъ на всѣхъ "культурныхъ и гуманныхъ" людяхъ, которые толкаютъ страну къ пролитію человѣческой крови и къ звѣрствамъ"!..

Моральный эффектъ, къ которому стремился авторъ и который сказался въ его резюме, былъ бы гораздо сильнѣе, еслибы не вышеуказанные дефекты, а также и тотъ, по большей части внѣшній, комизмъ, который такъ знакомъ читателю произведеній г. Чприкова, но является неумѣстнымъ въ этой книгѣ о войнѣ...


"Русское Богатство", No 9, 1913