# Парадиз

Георгий Иванович Чулков

## Георгий Чулков. Парадиз


----------------------------------------------------------------------------

Оригинал здесь: Серебряного века силуэт...

Дополнительная правка: В. Есаулов, июль 2004 г.

---------------------------------------------------------------------------


Александру Блоку


## I


В тот, памятный для Наташи, вечер шла она от всенощной из церкви

Успения. И нельзя было понять, радость или печаль на сердце. Хотелось

тишины, и любви.

В сердце еще пел хор: "Се бо Эммануил грехи наши на кресте

пригвозди..." А потом слова как-то уплывали из памяти, звучал лишь напев,

но на углу Большого проспекта опять вспомнилось: "И живот даяй, смерть

умертви, Адама воскресивый..." {1}

Смерть умертви!.. Хорошо", - думала Наташа, чуть не плача.

- Премудрость, прости, - шептала Наташа с умилением и даже не

старалась понять, что это значит. Пусть. Все равно.

Наташа твердо знает, что, когда дьякон скажет торжественные слова, хор

полетит, точно на крыльях ангельских, и прозрачные голоса запоют неземную

песнь.

И в тот вечер пелась эта песня. Наташа стояла на коленях, забыв обо

всем: у нее кружилась голова от счастья. Когда она пришла домой, матери и

братишки не было, и за столом сидел вотчим: и по тому, как он неловко

уперся локтем на стол, Наташа догадалась, что вотчим пьян.

- А здрасьте, Клеопатра {2} наша! - сказал вотчим. Здрасьте, царица

египетская... Важность - фу-ты, ну-ты. А позвольте спросить, откуда спесь.

Я ли тебе не как отец родной?

Наташа ничего не ответила и пошла к себе за перегородку.

- Наташка! Чего ломаешься! Тебе говорят: поди сюда. - И не дожидаясь

ответа, вотчим сам полез к ней за перегородку.

- Прочь подите. Матушке скажу, - бормотала Наташа, отбиваясь от пьяных

и похотливых рук, которые валили ее на постель.

От вотчима горько пахло пивом, и было противно и трудно бороться с

этим большим, пьяным, волосатым человеком.

Наконец, Наташа, неловко ударив вотчима по лицу локтем, вывернулась

из-под него и без накидки, в одном платке, побежала к тетке.

Весенняя белая ночь пахнула на Наташу теплою влагой, и пока Наташа

торопливо шла к дому тетки, ей все казалось, что в небе кто-то поет "Свете

тихий" высоким ладом, как мальчики-певчие.

А в доме тетки уже все спали, только сама тетка стояла у комода, в

ночной кофте, простоволосая, считала дневную выручку. Наташу расспрашивать

не стала. Догадалась, в чем дело. Молча указала на сундук и дала подушку.

Рано утром, перед тем как идти в табачную лавочку, тетка Серафима

говорила Наташе нараспев:

- И там, милая, люди счастье себе находят. Дарья Ивановна, слава Тебе

Господи, живет теперь барыней, а была такой же девчонкой, как ты, бегала по

лужам босоногая. Ужо сведу тебя к ней, небось, возьмет: она мне тем боль

кума.

Наташа осунулась и побледнела за эту ночь, глаза У нее были печальные

и строгие, и жалко было смотреть на ее тоненькую фигурку в нескладном

черном платьице. Наташа едва слушала тетку и тихо бормотала:

- Мне все равно, тетушка. Все равно.

Когда после обеда пришли к Дарье Ивановне, у нее сидел гость - молодой

человек, белокурый, завитой, в модной паре.

- Значит, мы на вас надеемся, - говорил он, покручивая усики, - заедем

за Катюшей на автомобиле в одиннадцать.

Молодой человек простился и ушел, и было слышно, как в коридоре он

стучит толстыми "американскими" подошвами.

- Позднякова, заводчика, сынок, - пояснила Дарья Ивановна.

- Я к вам с племянницей, - говорила тетка Серафима, подсаживаясь к

столу и принимая из рук Дарьи Ивановны рюмочку померанцевой.

Наташа осмотрелась.

По стенам висели бумажные веера и олеографии с голыми женщинами, на

тумбе стоял гипсовый амур, пахло чем-то приторным и сладким.

- Она у вас миленькая, - сказала Дарья Ивановна и притянула к себе

Наташу, - худа только, щупленькая. Мы ее, как индюшечку, откормим.

- А это трудно - петь? - спросила Наташа, с недоверием посматривая на

Дарью Ивановну.

- Пустяковина. Сегодня попробуем. Вы у меня уж и оставайтесь,

пообедаем вместе.

К обеду пришла Катюша, совсем молоденькая, с припухшими губами и

утомленными влажными глазами.

"Как же она живет? - думала Наташа. - Как?"

- Это от симпатии моей, - сказала Катюша и поставила на стол букетик

из ландышей.

- Ах, уж эти симпатии, - сказала Дарья Ивановна, - одна канитель.

- Помалкивайте лучше, - огрызнулась Катя, - вам бы только запрячь

девушку - и больше никаких.

- Ну, ну, - сказала Дарья Ивановна, - девка. Вот в одиннадцать

Поздняков на автомобиле заедет. Принарядись.

Когда пришли в сад, на сцене шла репетиция: горбун и горбунья пели

шансонетку.

В оркестре сидел один пианист, рыжий человек, с равнодушными глазами.

- Вот, хозяин, новенькая, - сказала Дарья Ивановна, подвигая Наташу к

большому усатому господину в цилиндре.

На столах, без скатертей, торчали стулья ножками вверх; какая-то баба

в пестрой юбке протирала стекла на веранде.

За кулисами пахло сыростью, масляной краской и шипело электричество.

- Познакомьтесь, - сказала Дарья Ивановна и толкнула Наташу в

маленькую уборную. Там сидели три девицы.

- А я никогда не поверю, что мужчины от женщин заражаются, - говорила

маленькая брюнетка Аглая, - никогда не поверю. Другой налижется, как сукин

сын, а потом - небось - женщина виновата.

- А если со мной случится что, я утоплюсь, - сказала Лидочка,

тоненькая девушка лет семнадцати, с японскими глазами и движениями зверька,

попавшего в клетку.

На Наташу не обращали внимания. Аглая и Лидочка были одеты мальчиками,

а третья девушка, Соня, была в розовом коротком платье, какое делают

маленьким детям, в розовых чулках и туфлях, а в руках держала куклу. От

черных полос под веками блестели глаза. Кто-то крикнул:

- Пожалуйте репетировать.

Дарья Ивановна поставила Наташу перед рампою рядом с Соней.

Рыжий пианист забарабанил по клавишам, и Соня запела, поднимая розовое

платье и неестественно пристукивая каблуками:


Однажды вечерком

Мы вышли погулять.

Хотелось нам тайком

На воле поиграть.


Соня делала глазки воображаемым зрителям, прижимала куклу к обнаженной

груди и пела:


Мы миленькие детки,

Мы любим пирожки

И все мы однолетки -

Подруги и дружки.


Дарья Ивановна заставила Наташу приподнять юбку. И Соня опять запела:


И много уж секретов

Хранится от мамаш,

Порой мы без корсетов

Играем в ералаш.


Наташе казалось, что это сон, что это не по-настоящему, что вот сейчас

кто-нибудь засмеется и скажет: "Довольно", - и рыжий пианист, улыбаясь,

перестанет барабанить по клавишам, и Соня сотрет румяна и наденет скромное

платье. Но сон продолжался.

Пили, стоя у буфета, чай. Потом пошли за кулисы. Пришел венгерец с

контрабасом и что-то говорил Соне на непонятном языке и обнимал ее. И

контрабас чуть-чуть загудел, когда венгерец неосторожно поставил его в

угол.

Вчерашний день казался Наташе далеким прошлым. И темный тяжелый

вотчим, и золотая всенощная с ладаном и с таинственным пением - все отошло

куда-то в синеватую даль. И голоса оттуда едва долетали, как из другого

мира.


## II


Жить стала Наташа, как во сне. Тяжело засыпала под утро. Часто

просыпалась, вскакивала с постели и, босая, бежала к умывальнику; обливаясь

водой, пила воду жадными глотками прямо из графина и потом опять клала свою

угарную голову на подушку, чтобы все забыть и уснуть.

Вставала часа в три, лениво одевалась, прихлебывая кофе, который

варила ей Акулина, и ехала с Петербургской стороны на Звенигородскую

завтракать у Дарьи Ивановны. Там был и допрос:

- С кем была и сколько выручила?

Теперь уж Дарья Ивановна говорила Наташе "ты", и Наташа почему-то была

в долгу у Дарьи Ивановны. А считать не хотелось: махнула на все рукой.

Катюша приносила к завтраку водку, сливали ее в графинчик с

апельсинными корками и выпивали. Аглая приговаривала непонятное:

- Выпьешь по первой, будешь стервой, - выпьешь по второй, будешь с

головой, - выпьешь по третьей, будешь без смерти, выпьешь по четвертой, -

будешь первосортной, - пятой - богатой...

- Нескладно что-то, - говорила Наташа, сурово хмурясь.

- Для нас и это ладно, - отвечала Аглая, не смущаясь.

Дарья Ивановна отнимала графинчик, и все опять укладывались спать кто

куда. А в семь часов ехали в сад.

Когда Наташа входила в сад в своей черной шляпе с большим страусовым

пером, подбирая пышное черное платье и открывая ботинки на высоких

каблуках, ей казалось, что она уже на сцене и вокруг тоже актрисы. Сад с

электрическими фонариками, бутафорскими воротами, с этой загримированной

Аглаей и другими дамами - это все игра. И если не верить, что все это

только так, что все это пока, а потом начнется настоящая жизнь, если в это

не верить - тогда смерть.

Вот идет Наташа между столиков и сама чувствует, что походка ее здесь

иная, не такая, как была раньше.

- Ха-ха-ха! - неестественно смеется Наташа. - Здравствуйте, прекрасный

мой кавалер. Ха-ха-ха! Не угостите ли меня, кавалер, мадерой?

В глаза теперь Наташа никому не смотрит: она смотрит всегда куда-то

вверх, повыше головы того, с кем говорит. И кажется, что-то видит.

- Милочка, поди сюда, - говорит Наташа, подзывая продавщицу роз, - вот

я, господин офицер, розы очень люблю. Не купите ли вы мне розу?

Наташе не нравится, когда оркестр перестает играть: тогда кажется, что

и вино не пьянит и все похоже на трезвую правду, и становится страшно. Нет,

уж пусть играет музыка, и на сцене пусть пляшут.

Теперь редко вспоминает Наташа о золотой Всенощной и о сладостном

напеве "Свете тихий..."

Один раз, когда она была с Поздняковым, сыном заводчика, в номерах на

Казанской, ей показалось, что пахнет ладаном, и она вспомнила о своей

недавней молодости и о своих предчувствиях любви, которой не суждено было

прийти.

- Ну, чего лезешь? Подожди, - сказала она неожиданно грубо этому

завитому белокурому человеку, совсем чужому, успевшему протрезвиться за

время, пока ехали из сада в номера.

- Вот так Клеопатра! - сказал молодой заводчик, ухмыляясь. - Царица

Египетская. Важность - фу-ты, ну-ты. Что за немилость. Я ли тебя шампанским

не поил?

- Погоди. Погоди, - сказала Наташа, усмехаясь, - как ты сказал?

Клеопатра? Будто уж кто-то мне говорил так. Ага! Помню.

- Все равно, - сказал Поздняков - ты, хотя и блудница, но вроде

царицы. Хочешь, я на тебе женюсь?

- Ступай ты к лешему, - сказала Наташа равнодушно, - ты, дурак, лучше

ботинки мне расстегни. Видишь, я пьяна, мне трудно.

И все было, как нелепый и тяжелый сон.

Одно любила Наташа - смотреть, как небо странно синеет, когда сидишь

на веранде в электрических огнях: такое небо можно увидеть только из

"Парадиза": кажется, что здесь сказка, а там в небе - непонятная и

великолепная жизнь.

В четвертом часу, когда публика разъезжается из сада и у отдельных

столиков остаются запоздавшие посетители за рюмками ликера, Наташа, если

была свободна, бродила по саду и подолгу стояла около журчащего фонтана,

прислушиваясь.

Как будто кто-то рассказывал сказку про прекрасную царицу. И царица

эта - она, Наташа.

Если кто-нибудь случайно подходил к ней, она отвечала высокомерно или

совсем не отвечала, уходила молча.

И в этой стройной и надменной проститутке в черном платье нельзя было

узнать той Наташи, которая бегала когда-то в скромном платьице в школу и

церковь.

В школе Наташа читала про царственную красавицу, у ног которой вожди

слагали венцы свои.

Наташе мерещится желтый Нил, сфинксы, не те, что стоят на Неве, а

иные, огромные, высеченные из цельной скалы с непонятными человеческими

лицами.

И мерещится Наташе пустыня, и среди пустыни оазис, там ее дворец. И

вот приходит полководец, закованный в латы.

- Это я, - говорит он, переступая порог, и почтительно целует сандалии

Наташи. - У меня много солдат, и большие корабли плавают у берегов моей

страны. Но я все это оставил и пришел к тебе в "Парадиз", моя прекраснейшая

Наташа.

- Что мне твои корабли и царство? - говорит сурово Наташа. - Видишь: я

правлю миром. Звезды поют в честь меня, и когда встает солнце, оно делается

красным, как кровь, от любви ко мне. Вон идет хозяйка звать меня в

отдельный кабинет, но я не пойду туда, и уже целую неделю я не пою на сцене

и больше не буду надевать это глупое розовое платье. Я не хочу петь среди

других. Я буду петь одна. Для меня построят высокую эстраду. И я буду петь

одна. И пение мое будет так прекрасно, что все станут безгрешными, слушая

меня.

В это время подходит к Наташе инженер.

- Позвольте, мамзель, вас ангажировать на сегодняшнее утро. И поедемте

с нами, мамзель, на острова.

- Только в автомобиль шампанское захвати, слышишь? - говорит Наташа, -

не расплескается. Я из бутылки пить буду.

Когда автомобиль мчится по Каменоостровскому проспекту, Наташе

кажется, что все встречные кланяются ей, как царице. И она отвечает им на

поклон и милостиво машет платочком. Пусть эти пьяницы и рабочие, и

мастеровые знают, что не все царицы жестокосердны. Одна из них, Наташа,

великодушна и добра.

- Что же вы, дьяволы, молчите? - говорит Наташа инженеру и его

товарищам, - пойте что-нибудь. Сашку Позднякова знаете? Сын заводчика. Он

меня Клеопатрой Египетской зовет. Жениться на мне хотел. Эй, инженер!

Угости шофера шампанским! Пусть из моей бутылки. Я не побрезгую. Не брезгую

же я с вами в одной постели валандаться.

Миновали мосты.

Подымалось солнце над серебряной рекой. Как был прозрачен воздух! И

какой легкий ветер веял над безумным городом. Тонкие стволы берез

девственно белели, и острова были закутаны дымчатой вуалью.

Солнце пылало алым заревом. Как будто зажгли великолепный пир на

утреннем небе. И бессонно томилось сердце по любви невозможной.


## III


В "Парадиз" приехали два писателя: Александр Герт и Сергей Гребнев

{3}. Они приехали из ресторана после затянувшегося обеда - теперь

утомленные и уже нетрезвые - скучали за бутылкой кьянти.

На эстраде негр танцевал с рыжей англичанкой матчиш {4}, и звуки

сумасшедшей пляски тревожили сердце.

Александр Герт, молодой человек лет двадцати восьми, небезызвестный

поэт, с бритым лицом и вьющимися белокурыми волосами, курил папиросу за

папиросой, и бледными холодными глазами следил за кольцами дыма.

- Мы с вами погибли, Сергей Андреевич, - говорил он равнодушно и

внятно, очевидно, на тему, не раз обсуждавшуюся ими, - погибли. Наша судьба

на дне стакана.

- Мы не первые и не последние, - отвечал Гребнев с насмешливой,

неприятной улыбкой.

- Но все же, Сергей Андреевич, я лучше, чем вы думаете. Вам кажется,

что у меня нет ничего за душой, что я только лирик {5}. Но у меня есть

что-то, уверяю вас. Вы вообще меня выдумали, и я, когда бываю с вами,

невольно говорю и даже поступаю в лад с вашей выдумкой. Но я не таков.

- Вы говорите: что-то есть. Но тем хуже для вас, Александр

Александрович. Если есть, тогда ответственность.

- Может быть. Но что с нас взять: мы, поэты - как и проститутки -

самое дорогое и самое тайное отдаем далям. Вот спросите у нее, и она вам то

же скажет.

И он взял за руку и привлек к столу даму в черном.

- Как вас зовут, госпожа моя? - спросил Гребнев, подвигая стул, и

серьезно, уже без насмешливой улыбки, рассматривая даму.

- Клеопатра, - ответила Наташа, окинув презрительным взглядом обоих

писателей.

- Вот и она презирает всех, как и мы, - процедил сквозь зубы Герт.

- Госпожа Клеопатра, разрешите наш спор, - сказал Гребнев и налил ей

стакан кьянти. - Вот он уверяет, что мы погибли. А по-моему...

- Ах! Это все равно. Не знаю, о чем вы там толкуете. Скучно все.

- А ведь она гордая, - сказал Герт. - Как это хорошо. Как хорошо.

Подошла Аглая и увела куда-то Наташу.

- И откуда эта гордость? Откуда?

- Да разве вы не видите, она - сумасшедшая, - сказал Герт серьезно.

Сумасшедшая, как и мы. И все, кто не спит в эти белые ночи, сходят с ума.

Скажите вон тому лакею или вот этому генералу, что сейчас начнется

светопреставление, и они поверят в это просто и охотно и, быть может, не

испугаются: сумасшедшие боятся только обыкновенного, обыденного.

- Пожалуй, что так, - согласился Гребнев. - У этой проститутки есть

какая-то идея не нашего порядка.

- Какая проститутка? Какая идея? - сказала актриса Герардова, подходя

к их столику вместе с художником Ломовым и его женой, певицей из

Мариинского театра.

- Вот с нами сидела египетская царица Клеопатра, - сказал, улыбаясь,

Гребнев. - Герт в нее влюбился.

- Ах! Как это хорошо, - сказала Герардова, всплескивая руками. -

Познакомьте меня с ней: я никогда не разговаривала с этими дамами. А мне

так хочется. Так...

- Пожалуй. А вы ничего не имеете? - обратился Гребнев к жене Ломова,

высокой полной блондинке с крупными мужскими чертами лица.

- Очень хочу. Мне, впрочем, не в первый раз с ними знакомиться.

Недавно были мы с ним в "Буффе" {6}, - сказала она, указывая на мужа. - Так

за наш столик несколько девиц село; все не верили, что я мужняя жена.

Все засмеялись.

Потом пригласили Наташу и пошли в отдельный кабинет пить шампанское.

Ломов ухаживал за Герардовой, Гребнев - за Ломовой, а Герт стал на

колени перед Наташей и говорил:

- Вот на вас строгое черное платье, и я схожу с ума от счастья, потому

что вы, божественная, позволяете мне стоять на коленях около вас и касаться

вашей руки. Вы настоящая женщина, и каждое движение ваше царственно, и

глаза ваши прекрасны и безумны. Что за вздор, что женщину можно купить.

Женщину купить нельзя. И если бы я мог усыпать золотом всю дорогу от

"Парадиза" до твоего дома, божественная Клеопатра, то и тогда бы ты не

подарила мне своей любви.

- Вот это правда, - сказала Наташа, - но все-таки ты мне нравишься,

кудрявенький.

И она провела своей рукой по волосам Герта.

- Герт влюбился, - хлопала в ладоши Герардова, - Герт влюблен!

Потом она наклонилась к Ломову и шепотом спросила:

- А это не опасно, что мы так вместе: у этой Клеопатры нет сифилиса?

- Тише, тише, - испугался Ломов. - Замолчите, Бога ради.

- Эй, барыня, - сказала Наташа, - выпьем за твое здоровье!

Герардова покраснела и протянула свой стакан, чтобы чокнуться.

- Иди сюда... ко мне на диван, - сказала Наташа, - я тебя поцелую.

Герардова пересела на диван, и они обнялись с Наташей.

Наташе понравилась хрупкая барышня, и она целовала ее в губы долгим

поцелуем. И Герардова, по-видимому, не думала уже о том, больна или не

больна эта проститутка, и, прижавшись грудью к ее груди, целовалась нежно и

сладостно.

Все были пьяны. И Ломов, бледный от вина, что-то серьезно рассказывал

Гребневу о Чимабуэ и Дуччи {7}.

Ломова напевала вполголоса из "Садко" {8}.

Уже ничто не казалось странным Наташе: она твердо верила, что все

вокруг нее так как надо, что она сама прекрасна и кто-то венчал ее когда-то

на царство. Кудрявенький - это принц, ее жених, а все другие - ее

придворные.

Говорила она повелительно и милостиво, как настоящая царица.

- Пусть еще шампанского принесут, а потом поедем куда-нибудь: здесь

душно, не могу я больше.

Ломов стал произносить тост в честь дам, и хотя был пьян, говорил по

привычке складно и любезно, но никто уже не мог понять, о чем он говорит.

Тогда он снял с ноги Герардовой башмачок и, поставив в него бокал, выпил из

него шампанское.

Гребнев распахнул окно, и утренний ясный ветер обвеял ему голову; и он

неожиданно для себя протрезвился и сталь злым, каким он всегда бывал, когда

в голове не шумело вино.

- Все притворяются, - сказал он сердито, - и вы, Герт, больше всего.

Сухой вы и бессердечный человек. Надо еще цикл стихов написать, вот вы и

выдумываете себе любовь. Одна из вас говорит и чувствует по-настоящему, это

- Клеопатра. Но ведь ей хорошо: она - сумасшедшая.

- Молчите вы, несносный человек, - сказала Ломова с отчаянием в

голосе.

Потом все поехали в "Ниццу".

Герт ехал вместе с Наташей, говорил ей, что влюблен в нее, и они

целовались всю дорогу.

В "Ницце", в отдельном номере, где за перегородкой был альков и

зеркало было изрезано именами пьяных любовников, все окончательно потеряли

голову, и даже Гребнев стал рассказывать Герардовой по-французски

нескромный анекдот.

Герт стоял на коленях перед Наташей и упрашивал ее раздеться.

- Древняя царица не стыдилась своих рабов, - говорил Герт

заплетающимся языком, - а мы твои рабы.

- Я тебя, принц, люблю, - говорила Наташа и смотрела на Герта

странными верующими глазами. Я тебя люблю. Раздеться, говоришь. Ну, хорошо.

Мне все равно.


## IV


С этой ночи не могла Наташа забыть своего кудрявого принца. Все ждала

его возвращения. Но он не приезжал к ней.

Это было очень странно, что он не приезжал к ней. Она бродила среди

столиков на веранде "Парадиза", искала его, но вокруг все были чужие,

равнодушные, пьяные лица, а его не было.

И Дарья Ивановна, и Аглая, и Катюша, и даже усатый хозяин в цилиндре

стали замечать, что с Наташей творится что-то неладное. Кто-то сказал:

- Клеопатра сошла с ума.

И все сразу поверили в это, но никто не знал, что надо делать теперь,

да и думать об этом никому не хотелось: в "Парадизе" можно быть, и

сумасшедшей. Все равно.

Уже все привыкли к ее надменным жестам и гордым глазам, и уже все

называли ее то "царицей", то "королевой".

- Пожалуйте за тот столик: вас господин просит, - сказал однажды

лакей.

И Наташа уже хотела пройти мимо не отвечая, как вдруг заметила, что за

столиком сидит Гребнев: она узнала его.

- Где же мой принц? - спросила она, подходя к Гребневу.

- Ваш принц? - сказал Гребнев. - Но зачем вам принц?

- Он мои ноги целовал, - сказала Наташа и нахмурила брови.

- Постой, постой, - сказал Гребнев, - он сейчас в меланхолии и сидит

дома. Поедем к нему.

И они поехали.

Когда Гребнев с Наташей приехали к Герту, он не удивился, увидев их.

- Что с вами, принц? - сказала Наташа, нежно касаясь его руки.

- Благодарю покорно. Я здоров, - сказал Герт, рассеянно улыбаясь.

- Вот вы подарили мне кольцо, - сказала Наташа, - я хочу вам вернуть

его.

- Ах, нет, нет. Я ничего вам не дарил.

- Но вы позабыли, принц, - сказала Наташа, чуть не плача. - Вы

подарили мне кольцо и сказали, что любите меня.

Герт засмеялся и сказал:

- Да! Ведь ты гордая царица - Клеопатра.

- Принц...

- И красивая.

- Но так нельзя, - сказал Гребнев, - так нельзя.

- Это почему? - в свою очередь, разозлился Герт. - Это что - дружеский

совет?

- Дело не в этом, - сказал Гребнев, усмехаясь. - Так нельзя, потому

что это плагиат из "Гамлета".

- Ах, все равно. Я не виноват, что судьба бросает меня в объятия

шекспировских женщин.

- Но что вы хотите сказать, принц? - пробормотала Наташа, чувствуя,

что голова у нее кружится и она сейчас упадет.

- Что я хочу сказать? Ха-ха-ха. "Если ты честная и хорошенькая

девушка, так не заставляй красоты своей торговаться с добродетелью... {9}"

Я любил тебя прежде...

- Я верила, принц.

Герт странно смеялся, и глаза его сделались влажными от слез.

- Напрасно, - сказал Герт, задыхаясь от смеха, - напрасно, прошедшего

нет более, я не люблю тебя.

Гребнев окончательно разозлился.

- У вас истерика. Пойдемте отсюда, Клеопатра. Это не светлейший принц,

а бедный неврастеник.

- Уведите меня отсюда, - прошептала Наташа Гребневу, смутно понимая,

что ее оскорбляет принц, в которого она верила, как в Бога.

На другой день она уже не помнила ни улицы, ни дома, где жил ее принц,

и имени его она не знала, и найти его она уже не могла.

О свидании этом она скоро забыла, и по-прежнему стала мечтать о своем

белокуром принце, который стоял перед ней на коленях и говорил ей о своей

любви...

И она искала его повсюду.

Она заходила в рестораны и кофейни, бродила по Летнему саду, но нигде

не могла его встретить.

Часто Наташа сидела в кофейной под Пассажем и следила жадными

лихорадочными глазами за всеми, кто проходил мимо ее столика. Однажды она

ошиблась: ей показалось, что это он, ее возлюбленный, но это был какой-то

актер. Она в ужасе отшатнулась от чужого лица.

- Милая моя, вы мне нравитесь, - сказал актер.

- Поди прочь. Ты - раб, - сказала Наташа гордо и отвернулась.


## V


Наступили осенние дни, и город поплыл в золотом тумане, Бог знает

куда.

В золотом вихре носились порой листья по Островам, а когда ветер не

веял, непонятная прелесть увядания томилась над землей. И деревья шептали о

любви предсмертной.

Однажды Наташа ехала из Крестовского сада домой - одна на извозчике -

и повстречала Позднякова. Он мчался на автомобиле с компанией крикливых

купчиков. Поздняков заорал шоферу:

- Стой, назад!

И компания догнала Наташу.

- Пожалуйте к нам, Клеопатра великолепная! - кричал Поздняков пьяным

голосом.

- А ты не знаешь, где мой принц? - сказала Наташа фразу, которую она

произносила теперь машинально, едва понимая ее смысл.

- Я - твой принц! - говорил Поздняков со смехом и бил себя в грудь.

- Шут гороховый, - снисходительно улыбнулась Наташа. - Ты сверчок,

знай свой шесток. Ну, ладно, поедем.

Шофер был пьян и гнал автомобиль во всю мочь.

У Наташи захватило дух. Она привстала, держась за чье-то плечо. Волосы

у нее распустились, шляпа слетала. Не стали останавливать автомобиль из-за

шляпы, мчались дальше; кто-то прицепил к волосам Наташи увядшие розы.

- Надо гонцов на автомобиле послать, чтобы они его отыскали, - кричала

Наташа, обращаясь ко всем не то с угрозой, не то с просьбой. - Пусть они

его привезут ко мне. Один пусть в Рязань поедет, другой - в Москву, а

третий - в Париж.

- А ты, Сашка, - неожиданно обратилась Наташа к Позднякову, - отрубил

голову вотчиму или нет? Ты ему, Сашка, отруби. Я тебе позволяю. Пусть он

подлецом не будет: негодный он человек.

- Ладно, - кричал неистово Поздняков, - ладно. Ты уж на меня надейся.

Кому хошь отрублю.

- Се бо Эммануил грехи наши на кресте пригвозди, - запела Наташа,

поднимая руки кверху. Но нельзя было разобрать, что поет Наташа: так шумела

пьяная компания и гремел автомобиль.

- Я тебя на свадьбу позову, - кричала Наташа Позднякову, - будем,

Сашка, с тобой пировать.

- Ну, ври еще. Какая там свадьба, - сказал мрачно какой-то молодой

человек с пьяными и злыми глазами.

- А я тебя в темницу велю бросить, - сказала Наташа, - ты лучше молчи:

сказала "свадьба", значит, свадьба.

Но молодой человек не унимался.

- Не ври. Не люблю. Не нравится мне, когда девки врут.

- Я девка? - неистово закричала Наташа. - Я? Ах ты хам треклятый. Да я

тебя. Да я тебя...

И Наташа с размаху ударила молодого человека по щеке.

Молодой человек, покачнувшись от удара, вскочил на ноги и схватил

Наташу за волосы.

- Стой, - закричал он шоферу, - мы ее в часть сейчас. Стой.

- Оставьте ее. Оставьте, - упрашивал Поздняков, заступаясь за Наташу.

Но компания была на стороне молодого человека.

Кто-то пронзительно кричал:

- Господин городовой! Пожалуйте сюда. Не угодно ли вам препроводить

блудницу сию в участок.

Наташу пересадили на извозчика и повезли.

И там в участке, когда ее тяжело и мрачно били городовые, Наташа

думала, что это самозванцы пришли отнимать у нее престол.

На другой день она уже называла себя Девой Марией, и ей казалось, что

на ней струится голубая облачная одежда, как на Богоматери в церкви

Успения.

... Вот она идет по кущам райским, и золотые птицы кивают ей,

приветствуя. И мир ей подвластен - и звезды, и море.

-Цветы мои райские, - говорит Наташа, - цветы мои...


1909


## Комментарии


1. Слова Воскресной всенощной молитвы благочестивого Патриарха

Царьградского Анатолия.


2. Клеопатра (69-30 до н.э.) - последняя царица Египта, с 51 г. была

любовницей Юлия Цезаря, после - Марка Антония. После поражения в войне с

Римом покончила жизнь самоубийством. В рассказе имя Клеопатры призвано

подчеркнуть и гордость героини, и ее будущую "профессию" блудницы.


3. Образ Сергея Гребнева во многом автобиографичен.


4. Матчиш - модный в начале XX в. танец.


5. Герт развивает здесь основные идеи статьи А. Блока "О лирике"

(1907).


6. "Буфф" - название театра-кабаре или театра-варьете.


7. Чимабуэ (наст, имя Ченни ди Пепо, ок. 1240-1302) - представитель

течения, ориентированного на византийские традиции в искусстве

Проторенессанса. Дуччо ди Буонинсенъя (ок. 1255-1319) - итальянский

живописец. Основоположник сиенской школы живописи XIV в. Лирические по

духу, изысканные по ритму и колориту, его произведения остаются в рамках

средневековой традиции.


8. "Садко" - опера Н.А. Римского-Корсакова (1844- 1908), написанная в

1896 г. по мотивам новгородской былины.


9. В. Шекспир. Гамлет. Акт 3. Явл. 1.