# Язык чувств и мимика лица по Дарвину

Б П Онгирский

(The expression of the emotions in Man and Animals. By Charles Darwin. London. 1872.- Чарльз Дарвин. О выражении ощущений у человека и животных. Перев. под редакцией проф. А. Ковалевского, Спб. 1872.).

## ЯЗЫКЪ ЧУВСТВЪ И МИМИКА ЛИЦА ПО ДАРВИНУ.


(The expression of the emotions in Man and Animals. By Charles Darwin. London. 1872.-- Чарльзъ Дарвинъ. О выраженіи ощущеній у человѣка и животныхъ. Перев. подъ редакціей проф. А. Ковалевскаго, Спб. 1872.).


I.


Новая книга Дарвина есть дальнѣйшее развитіе высказанныхъ изъ взглядовъ на организацію человѣка. Подобно предшествовавшимъ сочиненіямъ, она также богата оригинальными идеями я поражаетъ изумительнымъ запасомъ фактовъ, собранныхъ съ обширнаго поля наблюденій.

Характеръ новой книги Дарвина преимущественно психологическій. какъ показываетъ ея заглавіе, но тѣмъ не менѣе результаты содержащихся въ ней изслѣдованій приложима не только къ психологіи, для которой они имѣютъ значеніе радикальной реформы, но и къ общей наукѣ о человѣкѣ. Выраженіе человѣческаго лица или отраженіе на немъ ощущеній и страстей -- предметъ чрезвычайно запутанный и до сихъ поръ почти нетронутый, сколько ни писали о немъ въ прежнее время разные анатомы и естествоиспытатели, изъ которыхъ нѣкоторые только еще болѣе затемнили его. Ни пресловутый Лифатеръ, ни Моро, ни живописецъ Лебренъ, ни даже такой геніальный человѣкъ, какъ англійскій анатомъ Чарльзъ Белль, не въ состояніи были при всѣхъ своихъ усиліяхъ составить себѣ болѣе или менѣе правдоподобный взглядъ на человѣческую физіономію и объяснить сколько-нибудь разумными причинами ту безконечно-разнообразную игру ея, которую мы называемъ выраженіемъ. Но несмотря, однако, на трудность и новизну вопросовъ, изслѣдуемыхъ теперь Дарвиномъ, читатель, знакомый съ прежними его сочиненіями, легко уяснитъ себѣ сущность дѣла, особенно благодаря необыкновенному искуству его группировать факты и доказательства,-- искусству, которому Дарвинъ въ значительной степени обязанъ своей популярностью.

Если читатель, отложивъ въ сторону общіе принципы ученія Дарвина, остановитъ свою мысль на человѣческой физіономіи и пожелаетъ уяснить себѣ смыслъ и причину измѣненій ея подъ вліяніемъ различныхъ ощущеній, онъ скоро выбьется изъ силъ и признаетъ, что его попытки совершенно напрасны. Какъ понятенъ для него языкъ радости -- улыбка, такъ темно для него происхожденіе этого языка. Онъ ничего здѣсь не пойметъ и запутается въ безконечномъ лабиринтѣ загадокъ. Являются вопросы за вопросами, къ рѣшенію которыхъ нельзя даже подойти. Прежде всего вы спросите себя, съ какой стати внутреннія ощущенія должны выражаться во-внѣ непремѣнно въ той, а не въ другой формѣ, почему мы краснѣемъ отъ стыда и нахмуриваемъ брови въ гнѣвѣ, почему мы не стонемъ отъ радости и не смѣемся отъ унынія? Въ силу какой привилегіи лицо преимущественно выражаетъ своими чертами ощущенія и страсти? Почему для этой цѣли не могли-бы служить руки или ноги или шея? Отъ органа сознанія нервы расходятся по всѣмъ частямъ тѣла, слѣдовательно если какое-нибудь ощущеніе толкнетъ, задѣнетъ, раздражитъ нервы, то почему онъ передаетъ это раздраженіе непремѣнно мышцамъ лица и заставляетъ только ихъ сокращаться? Наконецъ, какой-же смыслъ въ самомъ сокращеніи личныхъ мышцъ, какую пользу приноситъ человѣку способность выражать свои ощущенія, если для сообщенія съ другими существами у него есть членораздѣльная рѣчь? Мы знаемъ, что мышцы ноги намъ нужны для ходьбы, мышцы руки для схватыванья какихъ-нибудь предметовъ, но что-же дѣлаютъ мышцы лица, какая ихъ функція, какую пользу приноситъ человѣку способность выражать свои ощущенія, если для сообщенія съ другими существами у него есть членораздѣльная рѣчь?.. Выражать ощущенія?-- но это все равно, что сказать, какъ замѣчаетъ Дарвинъ, что обезьянѣ даны личныя мышцы для того, чтобы корчить свои гнусныя гримасы. Такими нелѣпыми выводами обильны сочиненія прежнихъ авторовъ, писавшихъ задолго до Дарвина о выраженіи человѣческаго лица и физіономикѣ, т. о. искуствѣ опредѣлять характеръ и нравственныя свойства человѣка по внѣшнимъ чертамъ его физіономіи. Всѣ эти авторы, не подозрѣвая возможности существованія фактовъ, извѣстныхъ въ наше время, благодаря Дарвину, принуждены были считать выраженіе инстинктивнымъ проявленіемъ души и полагали, что оно служитъ само себѣ цѣлью. Плачъ, думали они, существуетъ для плача, какъ искуство для искуства, смѣхъ для смѣха, гримаса для гримасы. Личныя мышцы созданы, по ихъ мнѣнію, исключительно для выраженія и, слѣдовательно, дѣятельность ихъ безцѣльна, онѣ -- орудіе какого-то глупаго дѣда и не производятъ своимъ сокращеніемъ никакого эфекта на организмъ. Чарльзъ Белль, напр., думалъ, что способность выражать ощущенія мимикой лица свойственна, главнымъ образомъ, человѣку и отличаетъ его отъ остальныхъ животныхъ, которымъ онъ, при всей своей наблюдательности, рѣшался приписывать только выраженія ярости и страха, а все остальное, по его мнѣнію, есть высшій даръ человѣка, царя вселенной. Всякій изъ насъ, конечно, знаетъ, что животнымъ свойственно выражать, кромѣ страха и ярости, весьма разнообразныя и многочисленныя ощущенія. Извѣстно, что собаки выражаютъ очень характерно отвращеніе, напр., при видѣ скачущей лягушки, обезьяны краснѣютъ отъ гнѣва и плачутъ въ печальномъ настроеніи духа. Извѣстно также, что индѣйскій слонъ плачетъ. Одинъ путешественникъ, описывая пойманныхъ и связанныхъ слоновъ, говоритъ: "Нѣкоторые лежали безъ движенія на землѣ, не подавая никакого другого признака страданія, кромѣ слезъ, которыя наполняли ихъ глаза и безпрерывно лились по щекамъ". О другомъ слонѣ тотъ-же путешественникъ говоритъ: "когда его, наконецъ, одолѣли и связали совсѣмъ крѣпко, горесть его не впала границъ; за безумными усиліями наступилъ полный упадокъ энергіи: онъ лежалъ и, задыхаясь издавалъ крики, а слезы каплями скатывались у него но щекамъ". Сторожъ, присматривавшій за индѣйскими слонами въ Лондонскомъ зоологическомъ саду, часто замѣчалъ слезы на лицѣ старой самки, когда она была сильно огорчена тѣмъ, что у нея увели слоненка. "Даже человѣкъ, говоритъ Дарвинъ, не можетъ выразить внѣшними знаками привязанность и покорность такъ ясно, какъ это дѣлаетъ собака, когда, опустивъ уши, свѣсивъ губы, вертя всѣмъ тѣломъ и махая хвостомъ, она встрѣчаетъ любимаго хозяина". Одинъ этотъ фактъ, что собака выражаетъ описаннымъ образомъ свою привязанность къ человѣку, можетъ бросить нѣкоторый свѣтъ на происхожденіе способности выражать внѣшнимъ образомъ ощущенія. Въ самомъ дѣлѣ, собака приручалась къ обществу человѣка постепенно, слѣдовательно, вмѣстѣ съ чувствомъ ея привязанности къ хозяину и способъ выраженія этого чувства явился не сразу у собаки, но выработывался мало-помалу, подъ вліяніемъ пріобрѣтаемыхъ ощущеній. Кромѣ того, множество ощущеній у человѣка выражается совершенно также, какъ у животныхъ. Такъ, подъ вліяніемъ сильнаго страха, у человѣка волоса встаютъ дыбомъ, а въ припадкахъ сильнаго гнѣва онъ оскаливаетъ зубы. Такіе факты, если-бъ они и были замѣчены, напр., Чарльзомъ Беллемъ, но могли-бы быть объяснены имъ и вообще противниками дарвиновской теоріи, въ силу которой человѣкъ находился когда-то въ состояніи весьма близкомъ къ животному.

Способность выражать ощущенія вырабатывалась у человѣка также постепенно; если онъ долженъ былъ учиться ей подъ вліяніемъ практической необходимости, также, какъ канатный плясунъ учится своему искуству подъ давленіемъ нужды и заботъ о матеріяльномъ обезпеченіи, то мимика лица получаетъ извѣстное назначеніе, хотя-бы въ настоящее время она утратила его; она существуетъ или существовала не сама для себя, не an sich и für sich, но для какихъ-то вполнѣ опредѣленныхъ цѣлей. Итакъ, спрашивается, какъ и ради чего учились мы этому искуству, древнѣе котораго, очевидно, ничего не отыщется въ человѣческомъ родѣ? Почему оно приняло такое, а не иное направленіе, вылилось въ ту, а не въ иную форму?

Первыми учителями человѣка въ дѣлѣ обученія способности выражать свои ощущенія были внѣшняя среда, сила привычки и наслѣдственность. Положимъ, что внѣшняя среда заставляетъ ласъ произвести какое-нибудь мышечное движеніе, чтобы мы могли поставить себя въ цѣлесообразное къ ней отношеніе, напр., чтобы отскочить отъ опасности. Мы совершаемъ это движеніе по инстинкту, чтобы устранить свой организмъ отъ вредныхъ вліяній. Повторяя такого рода движенія, мы впослѣдствіи путемъ привычки развиваемъ въ себѣ способность сокращать однѣ и тѣ-же мышцы отъ однѣхъ и тѣхъ-же причинъ. Какъ только явится въ нашемъ умѣ дашюе ощущеніе, сознаніе испытанной опасности, то за нимъ послѣдуютъ и соотвѣтствующія сокращенія мышцъ, усвоенныя вами привычкой и уже оказавшія намъ свою пользу. Это такъ называемое начало полезныхъ ассоціированныхъ привычекъ. Всякій знаетъ, конечно, силу привычки, хотя не всякій знаетъ ея педагогическое вліяніе на психическую природу человѣка и въ особенности на манеру его выражать свои ощущенія. Такъ, напр., если человѣкъ падаетъ на землю, то онъ какъ-бы по инстинкту вытягиваетъ для защиты руки впередъ, и эта привычка такъ укоренилась въ насъ, что уже теперь всегда почти ощущеніе отъ опасности паденія, даже мнимое или искуственное, соединяется съ вытягиваніемъ рукъ. Мы не можемъ отъ этого удержаться, если, напр., намѣренно бросимся на мягкую постель. Часто можно замѣтить, что человѣкъ, отвергая рѣшительно какое-нибудь предложеніе, закрываетъ при этомъ глаза, или отворачиваетъ въ сторону лицо, какъ-будто онъ не желаетъ видѣть какую-нибудь непріятную вещь. Такое-же движеніе совершаютъ люди, когда они описываютъ какое-нибудь ужасное происшествіе или зрѣлище, стараясь, повидимому, отогнать отъ себя что-то непріятное. Движенія эти, очевидно, пріобрѣтались привычкой и производятся теперь всякій разъ, хотя-бы они были и безполезны, какъ только человѣкъ испытаетъ то-же ощущеніе, которое вызвало ихъ въ первый разъ при участіи воли. Дарвинъ замѣчаетъ, что собаки, располагаясь спать на коврѣ или вообще на какой-нибудь твердой поверхности, начинаютъ предварительно кружиться, потомъ безсмысленно скребутъ передними лапами, точно онѣ желаютъ умять траву и выкопать себѣ углубленіе, "какъ, вѣроятно, дѣлали ихъ дикіе прародители, живя въ открытыхъ травянистыхъ равнинахъ или въ лѣсахъ". Точно такъ поступаютъ въ звѣринцѣ и шакалы съ соломой. Всѣ кошки боятся замочить свои лапы, что объясняется, по мнѣнію Дарвина, тѣмъ, что ихъ первоначальною родиною были сухія равнины Египта; вслѣдствіе этого кошка, случайно замочивши свои лапы, сильно встряхиваетъ ихъ. Но чрезвычайно поразительно проявленіе привычныхъ движеній у кошекъ, какъ молодыхъ, такъ и старыхъ, когда онѣ ложатся на что-нибудь мягкое, напр., на теплую шаль; онѣ потихоньку и поперемѣнно нажимаютъ шаль передними лапами, расширяютъ пальцы и слегка выпускаютъ когти, какъ дѣлаютъ котята, когда они сосутъ. Движеніе это, очевидно, связано съ сосаніемъ, потому что иногда кошки берутъ въ ротъ кусокъ шали и сосутъ его, причемъ закрываютъ глаза и мурлыкаютъ отъ удовольствія. Такимъ образомъ, кошкѣ достаточно въ этомъ случаѣ ощутить мягкую теплую поверхность, чтобы повторитъ движенія, которыя она совершала прежде отъ того-же ощущенія при сосаніи. Но иногда кошки производятъ почти тѣ-же движенія, сжимая и распуская по воздуху когти, когда ихъ гладятъ или чешутъ имъ спину -- примѣръ, что это движеніе, вызванное въ первый разъ сосаніемъ, какъ частнымъ случаемъ пріятнаго ощущенія, впослѣдствіи стало повторяться для выраженія удовольствія вообще. Всѣ эти случаи привычныхъ движеній, за исключеніемъ послѣдняго, вѣроятно, били вызваны въ первый разъ волей, а потомъ отъ привычки обратились въ непроизвольныя, безсознательныя, автоматическія. Но послѣдній случай относится къ разряду рефлекторныхъ движеній, которыя зависятъ отъ раздраженія конца чувствующаго нерва, передающаго это раздраженіе нервной клѣткѣ, откуда раздраженіе переходитъ на двигательный нервъ, связанный съ этой клѣткой, а этотъ нервъ, въ концѣ концовъ, заставляетъ сокращаться мышцу, въ которой онъ оканчивается, или дѣйствовать извѣстную железу. Обыкновенно, сознаніе поучаствуетъ, когда совершаются рефлекторныя движенія, но очень часто оно сопровождаетъ ихъ. Такъ, напр., можно думать, что въ актахъ чиханія или кашля участвовала первоначально и воля. Мы чихаемъ или кашляемъ тогда, когда въ горло или въ носъ попадутъ какія-нибудь раздражающія частицы, но мы можемъ произвольно удалить эти частицы, съ силою вдувая воздухъ сквозь носовой или горловой проходъ. Очень можетъ быть, что въ самый ранній періодъ своего существованія, человѣкъ пріобрѣлъ способность кашлять и чихать вслѣдствіе привычки удалять сильнымъ вдыханіемъ воздуха какія-нибудь раздражающія частицы изъ воздушныхъ проходовъ; впослѣдствіи движенія эти отъ привычки стали врожденными и обратились въ рефлекторныя, совершаясь уже безъ всякаго сознанія всякій разъ, когда мы ощущаемъ въ носу и горлѣ присутствіе раздражающихъ частицъ. Сознаніе даже окажется теперь безполезнымъ или-же можетъ мѣшать свободѣ движеній, такъ что если-бы мы пожелали въ настоящій моментъ чихнуть или кашлянуть по собственной волѣ, побуждаемые сознаніемъ, то этотъ актъ совершится далеко не съ такою силой, быстротой и правильностью, какъ если-бы мы произвели его безсознательно. Мы похожи въ этомъ случаѣ на школьника, который, выучивъ наизусть заданный ему урокъ, произноситъ его быстро безъ всякой запинки, но тотчасъ спутывается какъ только его перебьютъ. Онъ начинаетъ вспоминать, на чемъ онъ остановился, и вводить, такимъ образомъ, въ безсознательную работу мозга сознаніе, которое и портитъ все дѣло, такъ что ему приходится возвратиться снова къ началу, съ тѣмъ именно, чтобы опять заставить дѣйствовать свой мозгъ механически, чтобы встать, такъ сказать, на рельсы, съ которыхъ онъ сошелъ, когда впуталось въ дѣло сознаніе. "Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, разсказываетъ Дарвинъ, я предложилъ пари дюжинѣ молодыхъ людей, что они не станутъ чихать, понюхавши табаку, хотя всѣ и объявили мнѣ, что постоянно чихаютъ, если имъ попадетъ табакъ въ носъ; въ силу заклада каждый взялъ щепотку, но отъ сильнаго желанія чихнуть ни одинъ не чихнулъ, хотя глаза ихъ и слезились; всѣ безъ исключенія принуждены были заплатить мнѣ пари". Актъ глотанія также затрудняется, если мы будемъ обращать на него вниманіе; быть можетъ, поэтому именно многимъ трудно бываетъ проглотить пилюлю. Есть рефлекторныя движенія, которымъ человѣкъ положительно долженъ былъ учиться, напр., миганію, которое теперь безсознательно совершается всякій разъ, когда мы вздрагиваемъ отъ внезапнаго шума. Дарвинъ производилъ наблюденія надъ своими малолѣтними дѣтьми, изъ которыхъ одному было двѣ недѣли отъ роду и который могъ вздрагивать отъ шума, но не мигалъ. Когда онъ пробовалъ трясти картонную коробку предъ глазами другого своего ребенка, которому было 114 дней отъ роду, то и этотъ не мигалъ. Очевидно, что нуженъ нѣкоторый опытъ, чтобы впалъ, во-первыхъ, что пумъ или трескъ передъ глазами можетъ угрожать имъ какою-нибудь опасностью, а во-вторыхъ, чтобы сомкнуть вслѣдствіе этого сознанія глаза, и открыть ихъ снова, для удостовѣренія, есть-ли на самомъ дѣлѣ эта опасность. Такого рода опытъ пріобрѣтенъ былъ нашили предками и переданъ намъ путемъ наслѣдственности. Другое выразительное движеніе, сопровождающее миганіе вѣкъ -- вздрагиванье, пріобрѣтено вслѣдствіе весьма ранней привычки отскакивать какъ ложно скорѣе отъ опасности, какъ только насъ предупредятъ о ней внѣшнія чувства.

Во всѣхъ этихъ примѣрахъ дѣло шло, какъ замѣтилъ, вѣроятно, читатель, о такихъ движеніяхъ, которыя въ сущности ничѣмъ не отличаются отъ мимики лица; спи служатъ внѣшнимъ проявленіемъ внутреннихъ ощущеній и также выразительны, какъ улыбка, плачъ, стопъ, какъ злобное нахмуриванье бровей, сжиманіе вѣкъ во время плача или оттягиваніе губы и открываніе рта ври смѣхѣ. Вышеупомянутыя движенія пріобрѣтены, вѣроятно, въ самую отдаленную эпоху органический жизни, но пріобрѣтены недаромъ, а путемъ труда, постепенныхъ упражненій, которыя прежде могли служить для какой-нибудь цѣли, но въ настоящее время иногда безполезны, какъ, напр., движенія кошекъ, когда онѣ встряхиваютъ ноги, замочивъ ихъ водой, или вздрагиванье человѣка отъ внезапнаго шума. Но нѣкоторыя движенія до послѣдней минуты сохранили свое полезное значеніе, напр., кашель и чиханіе, и производятся вполнѣ механически, безсознательно. Во всякомъ случаѣ ясно, что начало безсознательности восторжествовало надъ разумомъ и сознаніемъ, ибо мы совершаемъ свои движенія, не разбирая ихъ смысла, и не обращая вниманія, полезны-ли они или нѣтъ. Это вполнѣ согласно съ общимъ характеромъ психическихъ явленій у человѣка, какъ мы имѣли уже случай нѣсколько разъ упоминать объ этомъ, касаясь нѣкоторыхъ психологическихъ вопросовъ.


III.


Входя въ анализъ дальнѣйшихъ способовъ выраженія ощущеній и спеціальныхъ чертъ человѣческаго лица, мы увидимъ, что ихъ происхожденіе объясняется, главнымъ образомъ, извѣстнымъ уже читателю началомъ полезныхъ ассоціированныхъ привычекъ,, хотя для объясненія этихъ сложныхъ феноменовъ есть и другія причины. Мы выберемъ прежде всего человѣческій плачъ, какъ выраженіе грустнаго настроенія духа, печали, а иногда боли и болѣзненныхъ ощущеній. Плачъ, какъ извѣстно, состоитъ изъ нѣсколькихъ выразительныхъ движеній, которыя удобно можно раздѣлить на три категоріи: звукъ (рыданіе, всхлипыванье), отдѣленіе слезъ и форму лица. Каждое изъ этихъ движеній мы разсмотримъ отдѣльно съ нѣкоторыми подробностями, такъ какъ вообще плачъ можетъ служить самымъ блестящимъ подтвержденіемъ воззрѣній Дарвина на мимику лица и дать ключъ къ пониманію большей части остальныхъ выраженій.

Но уже съ перваго раза мы встрѣчаемся съ препятствіями, для устраненія которыхъ, вѣроятно, придется еще долго работать будущимъ изслѣдователямъ, прежде чѣмъ они уяспятъ происхожденіе звука при различныхъ ощущеніяхъ. Звукъ, какъ извѣстно, играетъ чрезвычайно обширную роль въ психическомъ обиходѣ животныхъ и человѣка. Онъ выражаетъ собою ощущенія боли и страданія въ видѣ стопа, а также ощущеніе ярости въ видѣ дикаго рева животныхъ и иногда человѣка. Печаль, смѣхъ, удивленіе (о), усталость (ухъ!) презрѣніе (нѣчто въ родѣ нѣмецкаго пфуй или институтскаго фи!), всѣ эти ощущенія нашли своего представителя въ звукѣ. Музыкальные-же звуки выражаютъ столько различныхъ оттѣнковъ, что едва-ли можно перечислить всѣ выражаемыя ими душевныя состоянія. Почему звукъ мѣняется въ своемъ характерѣ, т. о. въ высотѣ и даже тэмбрѣ соотвѣтственно различнымъ ощущеніямъ -- это трудно, а иногда и совсѣмъ невозможно объяснить. Иногда почти одинъ и тотъ-же звукъ выражаетъ различныя ощущенія. Такъ, собачій лай почти одинаковъ въ радостномъ и злобномъ состояніяхъ, хотя при большомъ навыкѣ можно, кажется, замѣтить нѣкоторую разницу въ звукѣ въ томъ и въ другомъ состояніи. При всей, однако, запутанности той роли, которую играетъ звукъ въ выраженіи ощущеній, иногда можно до нѣкоторой степени объяснить его происхожденіе. Такъ общественныя животныя въ періодѣ размноженія перекликаются между собой, и часто самецъ своимъ крикомъ старается очаровать самку или возбудить въ ней половое влеченіе. Это обстоятельство послужило, между прочимъ, толчкомъ къ развитію голоса, какъ доказалъ Дарвинъ въ своемъ послѣднемъ сочиненіи "О происхожденіи человѣка". Такимъ образомъ, звукъ могъ вступить въ ассоціацію съ ожиданіемъ сильныхъ удовольствій вообще, и когда впослѣдствіи является ощущеніе отъ этого ожиданія, то по привычкѣ, вслѣдъ за нимъ является и звукъ. Поэтому-то животныя общественныя встрѣчаютъ другъ друга послѣ короткой разлуки криками, какъ это мы видимъ на лошади, когда она ржетъ при возвращеніи своего отсутствующаго товарища. Но иногда животныя въ злости стараются напустить страхъ на своихъ враговъ ревомъ, какъ, напр., левъ или собака ворчаніемъ. Впрочемъ, это только догадка, основанная на томъ, что у льва, напр., въ этоже время поднимается шерсть гривы, а у собаки шерсть вдоль спппы, какъ будто для того, чтобы казаться врагу страшнѣе и больше. Слѣдовательно, въ этомъ случаѣ звукъ могъ вступить въ ассоціацію съ чувствомъ злобы или гнѣва.

Но всѣ эти замѣчанія ничуть не объясняютъ перваго, существеннаго момента въ происхожденіи звука, какъ выразителя внутреннихъ ощущеній и особенно плача. Во многихъ случаяхъ можно допустить, что звукъ первоначально былъ произведенъ съ опредѣленной цѣлью и приносилъ или даже приноситъ и теперь пользу животному, когда оно, напр., старается испугать врага, очаровать или призвать самку, или когда молодое животное ищетъ помощи у своихъ сочленовъ, застигнутое въ расплохъ опасностью. Но, спрашивается, какую-же пользу оказываетъ звукъ во время плача, какой смыслъ въ сокращеніяхъ глотки и груди, сопровождающихъ ощущенія печали или страданія? На этотъ вопросъ отвѣчаетъ второй принципъ Дарвина.

Всѣ сильныя ощущенія приводятъ въ возбужденное состояніе головной мозгъ, которое выражается тѣмъ, что въ чувствительныхъ центрахъ развивается чрезмѣрное количество нервной силы. Когда глазъ увидитъ какое-нибудь страшное зрѣлище, то зрительный нервъ, передавая мозгу это впечатлѣніе, производитъ тамъ настоящую революцію. Дремавшія до тѣхъ поръ нервныя клѣтки пробуждаются съ страшной силой и въ большемъ количествѣ, чѣмъ нужно для того, чтобы произвести вслѣдъ за зрительнымъ впечатлѣніемъ простое рефлекторное движеніе отскакиванья назадъ, закрытія глазъ и т. д. Если впечатлѣніе на мозгъ не такъ рѣзко и сильно, то и нервныхъ центровъ возбуждается меньше и, слѣдовательно, въ мозгу развивается меньше периной силы, такъ что она вся можетъ уйти на какой-нибудь обыкновенный и односторонній рефлексъ. Но если нервная сила освобождается чуть не изъ каждой клѣтки, то ее наберется столько, что ее нельзя израсходовать на какой-нибудь простой рефлексъ, напр., на одно только миганіе или сокращеніе мышцъ вѣка. Въ такомъ случаѣ нервная сила ищетъ себѣ выхода гдѣ попало и разливается по всему организму, по всѣмъ мышцамъ тѣла, которыя станутъ сокращаться безъ всякаго смысла и опредѣленной цѣли. Такія движенія зависятъ отъ прямого вліянія нервной системы на мышцы. Примѣромъ ихъ могутъ служить, напр., судорожное дрожаніе мышцъ отъ испуга или конвульсіи у дѣтей. Это-же начало прямого вліянія нервной системы обусловливаетъ звуки, издаваемые во время плача. Отъ сильнаго душевнаго волненія нервные центры головного мозга въ избыткѣ освобождаютъ нервную силу, которая распространяется на мышцы груди, заставляя ихъ усиленно сокращаться. Эти мышцы и безъ того сокращаются во время дыханія, а усиленное сокращеніе ведетъ къ тому, что мы начинаемъ съ большей силой сжимать и расширять грудную клѣтку, что уже само по себѣ производитъ звукъ. Но къ этому еще присоединяется и сокращеніе мышцъ глотки,-- спеціальнаго производителя звука. Такимъ образомъ, эти непроизвольныя и безцѣльныя сокращенія груди и глотки заставляютъ насъ издавать звуки, иногда весьма громкіе, хотябы мы были вообще спокойны и нисколько не нуждались въ этихъ звукахъ. Слѣдовательно, первый толчекъ къ плачу данъ и теперь будемъ ждать, какъ розыграется эта роль мышцами, нервами, кровеносными сосудами и другими органами тѣла.

Когда мы начинаемъ кричать, приготовляясь разразиться плачемъ, дыханіе наше учащается, мы съ силою вбираемъ въ себя воздухъ и съ такою-же силой выталкиваемъ его. Но, производя сильное выдыханіе, мы тѣмъ задерживаемъ хотя на короткій моментъ кровеобращеніе во всемъ тѣлѣ, такъ что въ каждой точкѣ тѣла происходитъ застой крови въ сосудахъ, которые должны, слѣдовательно, расшириться отъ ея напора на стѣнки. Глазъ, какъ и всѣ органы тѣла, снабженъ кровеносными сосудами; слѣдовательно, и въ глазу долженъ происходить застой крови и расширеніе сосудовъ при всякомъ крикѣ, будетъ-ли это плачъ или смѣхъ -- все равно, лишь-бы только мы производили сильныя выдыханія воздуха изъ грудной клѣтки. Дѣйствительно, это замѣчено всѣми естествоиспытателями и физіологами, да и каждый изъ насъ, конечно, знаетъ, что заплаканные глаза всегда болѣе или мспѣе красны, такъ какъ сосуды наливаются кровью. Иногда при сильныхъ выдыхательныхъ движеніяхъ, при кашлѣ или рвотѣ, мелкіе сосуды глаза даже разрываются отъ чрезмѣрнаго напряженія. Лишь только произойдетъ расширеніе сосудовъ, мы непремѣнно ощутимъ неловкость въ глазу и невольно постараемся предохранить его отъ разрыва сосудовъ, мы сожмемъ глазъ мышцами, которые находятся вокругъ него по той-же причинѣ, почему мы сокращаемъ тѣ-же мышцы, если поднести близко къ глазу какой-нибудь предметъ. "Одно уже ощущеніе даже слабаго раздраженія или нѣкоторой неловкости въ глазу, говоритъ Дарвинъ, всегда побудитъ насъ къ тому, чтобы защитить глазъ сокращеніемъ окружающихъ мышцъ". И эта защита оказывается вполнѣ дѣйствительной, потому что сократившіяся мышцы, нажимая верхнія вѣки (отчего кожа около глазъ сморщивается), противодѣйствуютъ расширенію сосудистыхъ стѣнокъ. Не потому-ли иногда во время плача люди безсознательно кладутъ обѣ руки на глаза, производя давленіе на вѣки?

Лишь только сократятся мышцы вокругъ глазъ, какъ за ними слѣдуетъ сокращеніе и другихъ мышцъ лица въ той послѣдовательности, какъ онѣ соединены одна съ другой. Наморщивается лобъ, внутренніе концы бровей оттягиваются къ низу, верхняя губа приподнимается, отчего на обѣихъ щекахъ образуются рѣзкія складки. Такимъ образомъ, у нашего плачущаго человѣка есть звукъ и спеціальная форма лица; ему недостаетъ только слезъ. Постараемся-же извлечь ихъ изъ его глазъ.

Мы уже знаемъ, что вслѣдъ за расширеніемъ кровеносныхъ сосудовъ мышцы вокругъ глазъ сокращаются, закрывая вѣки, которыя производятъ вслѣдствіе этого легкое давленіе на глазъ. Это давленіе, конечно, распространится на всѣ точки глаза, а слѣдовательно, и на окончанія нервовъ, которые въ немъ находятся. Вотъ толчокъ для настоящаго рефлекса. Конецъ затронутаго нерва передаетъ раздраженіе мозгу, а мозгъ передаетъ это раздраженіе другому двигательному перну, который входитъ въ слезную желѣзу и заставляетъ ее выдѣлять слезы. Слѣдовательно, причиной выдѣленія слезъ является въ концѣ концовъ сокращеніе мышцъ глаза. Но есть и другая причина -- это расширеніе сосудовъ, которое дѣйствуетъ также рефлективно на нервы, какъ всякая неловкость, какъ давленіе вѣкъ, или какъ, напр., пылинка, попавшая въ глазъ. Такъ какъ сокращеніе глазныхъ мышцъ и расширеніе сосудовъ слѣдуютъ вообще за всякимъ болѣе или менѣе сильнымъ крикомъ, за всякимъ сильнымъ выдыханіемъ воздуха изъ грудной клѣтки, то можно ожидать, что слезы будутъ выступать изъ глазъ не только во время плача, но и при смѣхѣ или при зѣвотѣ. Опытъ вполнѣ оправдываетъ это ожиданіе. Зѣвота начинается сильнымъ вдыханіемъ воздуха, за которымъ слѣдуетъ глубокое выдыханіе, а оно заставляетъ сокращаться мышцы глаза, и потому при зѣвотѣ часто выдѣляются слезы, которыя иногда бываютъ такъ обильны, что текутъ по лицу. На этомъ-же основаніи слезы выступаютъ изъ глазъ при чиханіи. Что касается отдѣленія слезъ во время сильнаго смѣха, то это фактъ общеизвѣстный, который замѣчается у всѣхъ человѣческихъ племенъ.

Однако, процессъ отдѣленія слезъ еще не оконченъ. Неизмѣнная привычка и наслѣдственность вмѣшиваются и сюда. Но и этого все-таки еще недостаточно для того, чтобы, такъ сказать, свободно и безсознательно проливать слезы. Кромѣ наслѣдственности мы должны еще немного сами лично поучиться этому искуству, какъ и другимъ прирожденнымъ инстинктивнымъ способностямъ, переданнымъ намъ путемъ наслѣдственности, напр. ходьбѣ. Извѣстно, напр., что дѣти перваго возраста никогда не плачутъ въ собственномъ смыслѣ, т. е. не проливаютъ слезъ, и это обстоятельство зависитъ вовсе не отъ того, что слезныя железы сами по себѣ не могутъ еще дѣйствовать, что въ нихъ не заготовлено еще слезъ. Дарвинъ разсказываетъ, что однажды онъ нечаянно задѣлъ рукавомъ глазъ одного изъ своихъ дѣтей, которому было 77 дней отъ роду, и вызвалъ отдѣленіе слезъ только изъ одного этого глаза. Когда за тѣмъ ребенокъ заплакалъ, то другой глазъ оставался сухимъ. Слезы появляются у дѣтей въ различные періоды ихъ возраста. Хотя въ этомъ случаѣ нельзя установить какого-нибудь закона, но можно предположить, что слезы явятся раньше у тѣхъ дѣтей, которымъ выпадетъ на долю чаще упражнять свои железы. Слѣдовательно, дѣти больныя или лишенныя правильнаго ухода научатся плакать скорѣе, чѣмъ дѣти здоровыя. Во всякомъ случаѣ несомнѣнно, что слезныя железы работаютъ по опыту, въ силу привычки, и чѣмъ чаще упражняютъ ихъ, тѣмъ болѣе совершенствуется способность плакать. Примѣромъ въ этомъ отношеніи могутъ служить наши плакальщицы или женщины Новой Зеландіи, которыя проливаютъ обильныя слезы по желанію. Р. Тайлоръ, который жилъ тамъ очень долго, говоритъ, что онѣ собираются для этой цѣли, "чтобы горевать о покойникахъ", и гордятся способностью "плакать самымъ раздирательнымъ образомъ". Многіе проповѣдники также развиваютъ въ себѣ эту способность опытомъ и упражненіемъ. Большинству взрослыхъ цивилизованныхъ людей она представляется какою-то рѣдкостью и исключеніемъ только потому, что они рано привыкаютъ сдерживать себя подъ вліяніемъ чистоискуственной идеи, что плачъ недостоинъ мужественнаго человѣка. Еслибъ мы не сдерживали себя, но и не старались, конечно, усиленно возбуждать себя къ плачу, то мы предавались-бы ему гораздо чаще, потому что плачъ есть самое естественное, самое общее выраженіе напряженной дѣятельности чувствъ. Едва только въ мозгу разовьется больше обыкновеннаго нервной силы, какъ она тотчасъ-же заставляетъ сильнѣе сокращаться грудную клѣтку и глотку, а за этимъ слѣдуетъ глубокое выдыханіе -- первое начало плача. Только потому, что мы привыкли сдерживать себя, мы придаемъ плачу особенную цѣну; напротивъ, дикари считаютъ его сущимъ вздоромъ. Достаточно самыхъ ничтожныхъ причинъ, чтобы вызвать изъ глазъ ихъ обильные потоки слезъ. Одинъ новозеландскій начальникъ племени "плакалъ, какъ ребенокъ, оттого, что матросы испортили его любимую одежду, посылавъ ее мукою". Дарвинъ разсказываетъ, что онъ видѣлъ въ Огненной Землѣ туземца, у котораго умеръ братъ и который "поперемѣнно то плакалъ точно въ истерикѣ, то отъ души смѣялся всему, что забавляло его". Но если въ организмѣ человѣка или въ мозгу есть постоянный источникъ развитія слезъ, напр. печаль у меланхоликовъ, то плачъ появляется очень легко и часто. "Извѣстно, говоритъ Дарвинъ, что помѣшанные даютъ полную волю всѣмъ своимъ чувствамъ, нисколько не сдерживая ихъ, и д-ръ Кричтонъ Броунъ извѣщаетъ меня, что ничто не характеризуетъ до такой степени простую меланхолію, даже у мужчины, какъ наклонность плакать отъ всякаго ничтожнаго повода или даже безъ всякой причины {Эта причина, очевидно, заключается въ нихъ самихъ, въ мозгу или тѣхъ нервныхъ центрахъ, которые служатъ центромъ печальнаго настроенія духа.}. Они плачутъ также совершенно неумѣренно, если у нихъ есть какой нибудь поводъ къ печали, причемъ нельзя не удивляться чрезвычайной продолжительности плача у нѣкоторыхъ больныхъ, а также количеству слезъ, которыя они проливаютъ при этомъ. Одна дѣвушка, въ меланхоліи, плакала цѣлый день и затѣмъ призналась д-ру Броуну, что это отъ того, что она вспомнила, "какъ однажды выбрила себѣ брови, чтобы заставить ихъ рости скорѣе". Многіе больные въ долѣ умалишенныхъ сидятъ очень долго на мѣстѣ, покачиваясь взадъ и впередъ, но, "если заговорить съ ними, они останавливаются, сжимаютъ глаза, оттягиваютъ углы рта и разражаются плачемъ". Въ нѣкоторыхъ подобныхъ случаяхъ ласковое слово или дружескій привѣтъ, повидимому, возбуждаютъ въ нихъ какое-то воображаемое и печальное воспоминаніе, въ другихъ случаяхъ, однако, всякое усиліе, какого-бы рода оно ни было, возбуждаетъ плачъ, независимо отъ всякихъ печальныхъ идей... Плачъ весьма распространенъ у помѣшанныхъ, даже въ томъ случаѣ, когда они достигли полнѣйшаго безсмыслія и утратили способность рѣчи". Эти слова бросаютъ нѣкоторый свѣтъ на причины, вслѣдствіе которыхъ задерживается плачъ. Мы можемъ считать плачъ у помѣшанныхъ въ нѣкоторой степени образцовымъ, такъ-какъ, разъ начавшись, онъ продолжаема автоматически, безсознательно, пока не изсякнетъ въ мозговыхъ центрахъ нервная сила, которая посылаетъ импульсы къ дыхательнымъ мышцамъ, глоткѣ и т. д. Помѣшанный находится весь во власти своей печальной идеи и грустнаго настроенія, и какъ не въ силахъ онъ отогнать ихъ отъ себя, такъ не можетъ онъ удержаться отъ плача или подавить его начало, подобно здоровымъ людямъ, которые воздерживаются отъ слезъ тѣнь, что отгоняютъ отъ себя грустныя мысли, стараются развлечься и разсѣяться. Впрочемъ, не нужно думать, что достаточно одного желанія не плакать, чтобы слезы прекратились. Печальныя мысли для всякаго не легко отогнать; напротивъ, чѣмъ больше мы будемъ стараться отдѣлаться отъ нихъ, тѣмъ навязчивѣе и рѣшительнѣе ихъ приступъ. Нѣтъ, здѣсь нужно употребить мѣры менѣе общія. Если человѣкъ чувствуетъ, что слезы подступаютъ ему къ горлу, то уже тутъ некогда бороться съ печалью; онъ долженъ прямо обратить свое сознаніе на слезы. Если въ его умѣ промелькнутъ, напр., такого рода холодно-объективныя соображенія: "какъ-же это польются у меня слезы", "развѣ безъ нихъ нельзя обойтись", или нѣчто въ этомъ родѣ, то онъ остановитъ ихъ. Весь механизмъ слезъ испорченъ сознаніемъ, какъ, напр., въ вышеописанномъ случаѣ съ молодыми людьми, которые, понюхавъ табаку, не могли чихнуть отъ сильнаго желанія. Дарвинъ разсказываетъ, что одинъ опытный врачъ увѣрялъ его, что "единственное дѣйствительное средство, которымъ ему удавалось облегчить горькій плачъ у многихъ женщинъ, обращавшихся къ нему за совѣтомъ и искренно желавшихъ удержать свои слезы, состояло въ томъ, что онъ серьезно просилъ ихъ не стараться напрасно удерживать плачъ и увѣрялъ, что никто не облегчитъ такъ ихъ горя, какъ продолжительныя и обильныя слезы". По всей вѣроятности, сердца цивилизованныхъ людей зачерствѣли съ развитіемъ культуры, вслѣдствіе чрезмѣрнаго резонерства вообще и критическаго отношенія къ слезамъ въ частности. Страдаетъ-ли отъ этого душевное благосостояніе человѣческихъ обществъ, или нѣтъ,-- это вопросъ этики, но если этика обратится за соображеніями по этому поводу къ реальному знанію, то намъ кажется, что отвѣтъ можетъ быть скорѣе утвердительнымъ, чѣмъ отрицательнымъ. Мысль, что плакать стыдно, неразумно, или недостойно мужественнаго человѣка, сама по себѣ не имѣетъ основаній; людямъ кажется, что стыдно плакать отъ горя, а между тѣмъ имъ не кажется стыдно, что на каждомъ шагу существуютъ причины, которыя заставляютъ ихъ страдать. Плачъ облегчаетъ страданіе въ самомъ реальномъ, физіологическомъ смыслѣ; за это ручается ежедневный опытъ огромной массы людей; до тѣхъ поръ, пока существуютъ причины, безполезно и вредно бороться противъ послѣдствій, это ведетъ лишь къ усиленію страданій. Впрочемъ, мы стоимъ собственно не за плачъ, какъ опредѣленную форму выраженія лица; пусть люда подъ вліяніемъ печали бѣгаютъ, прыгаютъ, поютъ, пусть они даже смѣются. Это рѣшительно все равно, и мы даже искренно сожалѣемъ, что люди не смѣются въ тѣхъ случаяхъ, когда они льютъ слезы, потому что это совершенно въ ихъ власти, какъ ни покажется это съ перваго взгляда страннымъ удивленному читателю. Но если онъ впомнитъ все, что мы сказали выше, и ясно представитъ себѣ вышеизложенный механизмъ плача, то онъ вполнѣ примирится съ этой мыслью и согласится съ нами. Когда даны, повидимому, всѣ условія для плача, какъ выдыханіе, сокращеніе глазныхъ мышцъ и расширеніе сосудовъ, то вѣдь этого, какъ помнитъ читатель, еще недостаточно для плача. Нужно еще поучиться этой механикѣ и нѣсколько разъ продѣлать ее на опытѣ, что мы и дѣлаемъ въ дѣтствѣ. Но что-же заставляетъ насъ приниматься въ дѣтствѣ за эти упражненія? Очевидно, ощущенія, которыя производятъ усиленное сокращеніе груди и глотки и пр.: достаточно одного простого и сильнаго выдыханія, чтобы дать толчокъ къ слезамъ, какъ это мы видимъ на зѣвотѣ, чиханіи и смѣхѣ. Слѣдовательно, если-бы паши дѣти привыкли съ самаго ранняго возраста издавать громкій хохотъ въ случаѣ довольства, еслибъ они также часто испытывали пріятныя ощущенія, какъ часто ихъ теперь посѣщаютъ болѣзненныя и непріятныя чувства, то весьма вѣроятно предположеніе Дарвина, что въ позднѣйшій періодъ жизни слезы проливались-бы одинаково обильно, какъ въ веселомъ, такъ и въ печальномъ настроеніи духа. "Легкій смѣхъ или улыбка, или даже веселая мысль были-бы достаточны, говоритъ Дарвинъ, чтобы вызвать умѣренное отдѣленіе слезъ". Фрейсине разсказываетъ, что у жителей Сандвичевыхъ острововъ слезы служатъ выраженіемъ счастья. "Точно также, говоритъ Дарвинъ, если-бы нашимъ дѣтямъ впродолженіи многихъ лѣтъ жизни и втеченіи большого ряда поколѣній ежедневно-бы приходилось поперхнуться, причемъ глазные сосуды растягиваются и слезы капаютъ изъ глазъ, то весьма вѣроятно,-- такъ велика сила ассоціированныхъ привычекъ и движеній,-- что въ позд' нѣйшій періодъ ихъ жизни одна мысль о томъ, чтобъ поперхнуться, даже безъ малѣйшаго повода къ печальному настроенію, была-бы достаточна, чтобы вызвать у нихъ слезы на глаза".

Быть можетъ, предположеніе Дарвина, что смѣхъ могъ-бы сопровождаться слезами, современенъ обратится въ повсемѣстный психическій фактъ. Если мы научились отдѣлять слезы во время плача, то почему-же мы не научимся тому-же искуству, если постоянно будемъ смѣяться. Организмъ ребенка приспособленъ одинаково какъ для легкаго плача, такъ и для легкаго смѣха. Извѣстно, что ребенокъ отличается крайней впечатлительностью вслѣдствіе того, что на сравнительно небольшое тѣло у него столько-же нервовъ, сколько и у взрослыхъ. Поэтому всѣ ощущенія, какъ пріятныя, такъ и непріятныя у ребенка достигаютъ максимума; отъ ничтожнѣйшей причины онъ начинаетъ кричать, но за то столь-же ничтожное удовольствіе доставляетъ ему величайшее наслажденіе и вызываетъ въ немъ живую радость, которая ищетъ себѣ внѣшняго выраженія, подобно чувству острой боли или неудовольствія, въ извѣстныхъ уже намъ сокращеніяхъ мышцъ и послѣдующихъ процессахъ. Въ настоящее время первые годы жизни ребенка сплошь наполнены страданіями, среди которыхъ лишь изрѣдка и на мгновеніе являются свѣтлыя искры удовольствія и радости. Невѣжество родителей, бѣдность и недостаточность научной разработки медицины въ примѣненіи къ дѣтской гигіенѣ до сихъ поръ не позволяютъ окружить ребенка должнымъ уходомъ и попеченіями съ перваго момента его появленія на свѣтъ. Люди взрослые не имѣютъ никакого понятія о томъ, какія муки выноситъ ребенокъ отъ такъ называемыхъ пустяковъ; не зная вышеупомянутаго нами факта чрезмѣрной, хотя естественной впечатлительности ребенка, они судятъ о немъ по себѣ, не подозрѣвая, что пустякъ, неоказывающій никакой или весьма слабую реакцію на ихъ нервную систему, удесятеряется, если онъ дѣйствуетъ на нервную систему ребенка. Нѣжные и добродушные родители иногда въ простотѣ сердечной называютъ своего ребенка ангеломъ, совсѣмъ не замѣчая той горькой ироніи, которая скрывается въ этомъ названіи и нисколько не подозрѣвая той мучительной обстановки, которой мы подвергаемъ этого алгола, благодаря своему глубокому невѣжеству. Если намъ, быть можетъ, никогда не удастся превратить для ребенка жизнь въ земной рай и усѣять ее одними розами, то, конечно, всемогущее время сократитъ значительно тѣ пытки, которымъ онъ подвергается въ настоящее время. Большимъ благодѣяніемъ было-бы и то, еслибъ прогрессъ въ этомъ направленіи нѣсколько уравнялъ печальные случаи страданія съ радостными ощущеніями удовольствія. И тогда на глазахъ нашихъ потомковъ ежедневно будетъ происходить необычайный феноменъ тождества смѣха и плача. Впрочемъ, для потомковъ онъ едва-ли будетъ необычайнымъ, ибо, если онъ совершится, то конечно исподволь и незамѣтно, въ теченіи длиннаго ряда поколѣній. Бремени пройдетъ столько, что существующій фактъ будетъ для большинства чѣмъ-то священнымъ и неизмѣннымъ до тѣхъ поръ, пока не явится новый Дарвинъ, чтобы оживить своимъ геніемъ мертвое прошлое и возстановить пашу современность въ ея печальной истицѣ.


IV.


Какъ отъ серьезнаго къ смѣшному, такъ отъ плача къ смѣху только одинъ шагъ. Эти два противуположныя состоянія души въ крайнихъ своихъ проявленіяхъ имѣютъ до того много общаго, что иногда трудно отличить физіономію человѣка только-что смѣявшагося отъ физіономіи заплаканной. Въ обоихъ случаяхъ лицо орошается слезами, сохраняя въ первый моментъ слѣды судорожнаго сокращенія мышцъ, одинаково пригодныхъ для выраженія того или другого взволнованнаго состоянія духа. Сходство идетъ такъ далеко, что даже ощущенія въ началѣ своего зарожденія смѣшиваются въ сознаніи и человѣкъ какъ-бы не совсѣмъ твердо знаетъ, нужно-ли ему заплакать или засмѣяться. Хаотическая масса нервнаго чувства не ждетъ, пока мы ее предназначимъ для той или другой цѣли, для плача или для смѣха, и прорывается наружу бурнымъ, безпорядочнымъ потокомъ, разливаясь, какъ попало но нервной и мышечной системѣ. Истерическія женщины поперемѣнно то плачутъ, то смѣются, все равно, какъ дѣти, переходящія съ изумительной легкостью отъ плача къ смѣху. Говорятъ, что китайцы, подъ вліяніемъ сильнаго горя, впадаютъ въ истерическіе припадки смѣха. Очевидно, что мы должны учиться, въ какой формѣ выражать свои чувства, и дѣйствительно, насъ учитъ этому раннее дѣтство, но учитъ односторонне, потому что вамъ непрерывно приходится страдать и плакать, да если-бы впослѣдствіи, въ зрѣломъ возрастѣ, мы заплакали наобумъ, то навѣрное не ошиблись-бы въ выборѣ: такъ тернистъ путь нашей жизни. Смѣяться намъ приходилось рѣже и потому мы довольно не твердо заучили этотъ психическій актъ, такъ что нерѣдко, когда нужно смѣяться, мы начинаемъ плакать, не замѣчая этого комическаго qui pro quo потому, что оно слишкомъ сроднилось съ нашей душой. Во всѣхъ, напр., нѣжныхъ ощущеніяхъ, составляющихъ смѣсь пріязни съ радостью, слышится грустная нота и какое-то инстинктивное стремленіе подыскать грустный мотивъ для своихъ чувствъ. "Не разъ, говоритъ Дарвинъ, отецъ и-сынъ плакали при встрѣчѣ, послѣ долгой разлуки, въ особенности, если встрѣча была неожиданна." Гомеръ слѣдующимъ образомъ описываетъ въ Одиссеѣ Пенелопу, когда она узнала своего мужа: "изъ глазъ ея брызнули горячія слезы и, вскочивъ съ своего мѣста, она побѣжала къ нему и обвила его шею руками, и теплая роса поцѣлуевъ упала на его лицо... "При возвращеніи Улисса Телемакъ долго рыдалъ на груди отца." "Такъ они жалобно плакали, не находя себѣ покоя, и день прошелъ у нихъ въ слезахъ; но, наконецъ, Телемакъ нашелъ слова для рѣчи." Разсуждая внѣ усвоенныхъ нами привычекъ и наклонностей, казалось-бы, что во всѣхъ этихъ случаяхъ не можетъ быть мѣста печали, во всякомъ случаѣ радостное чувство должно-бы преобладать надъ нею. Но прежняя жизнь, но длинная вереница бѣдствій, которыя ежеминутно осаждали наше сознаніе съ ранняго дѣтства, положили неизгладимую печать грусти на душу человѣка и окрасили ее тоскливымъ, мрачнымъ колоритомъ. Поэтому-то человѣкъ въ моментъ величайшей радости какъ-бы по инерціи продолжаетъ прежнюю цѣпь печальныхъ ощущеній; нервная сила -- или волненіе -- возникшая въ сущносіи отъ радости, пролагаетъ себѣ путь по обычной стезѣ нервовъ и мышцъ, которые тайно отъ насъ, механически, въ силу прежней привычки и опыта, готовятъ панъ неожиданный сюрпризъ въ видѣ плача. Когда Улиссъ встрѣтился съ Телемакомъ послѣ продолжительной разлуки, то "Телемакъ всталъ и рыдая, припалъ къ груди отца. Тутъ вылилась въ слезахъ минувшая тоска ихъ другъ о другѣ." Слѣдовательно, и во времена Гомера жизнь была не краше нашей, если прежнія, минувшія воспоминанія подавляли силу настоящихъ событій. Но предположимъ, что съ незапамятныхъ временъ существованіе человѣчества было-бы болѣе радостнымъ, чѣмъ печальнымъ, что какимъ-нибудь чудомъ если не вся, то большая часть жизни современнаго человѣка превратилась-бы изъ постоянныхъ огорченій въ рядъ удовольствій и радостей, тогда, очевидно, психическая жизнь приняла-бы свѣтлый фонъ довольства и счастья, и человѣкъ былъ-бы не въ состояніи отдѣлаться въ первый моментъ отъ своихъ пріятныхъ ощущеній во время начинающагося приступа печали; Телемакъ хохоталъ-бы въ минуту разлуки съ Улиссомъ, и только мало-по-малу овладѣвала-бы имъ грусть и тоска; люди отъ души смѣялись-бы смерти близкаго человѣка и тѣмъ задушевнѣе и искреннѣе, чѣмъ дороже была для нихъ его жизнь, потому что тѣмъ сильнѣе было-бы ихъ волненіе, тѣмъ болѣе нервной силы развивалось-бы въ сознаніи,-- силы, необходимой для смѣха. Такова всемогущая сила привычки и опыта.

Съ первыхъ дней жизни душа ребенка открыта для смѣха и для плача {Но больше, конечно, для плача въ силу наслѣдственной передачи грустнаго настроенія. Но, какъ мы уже замѣтили выше, мы должны все-таки развивать въ дѣтствѣ всякую способность, хотя-бы она-и была врождена намъ.}, и потому если опытъ еще не успѣлъ научить ребенка какъ слѣдуетъ плачу, то эта способность, неуспѣвшая развиться, въ высшей степени слаба. Извѣстно, что когда маленькія дѣти собираются плакать, то ихъ легко разсмѣшить. Какой-нибудь неожиданный случай можетъ внезапно измѣнить ихъ плачъ въ смѣхъ, даже безъ нашего вмѣшательства. Здѣсь какъ будто дѣло идетъ только о томъ, чтобы дать исходъ излишку нервной силы, накопившейся въ мозгу. Но не только печальное возбужденіе ума, но и всякое другое, достаточно сильное, переходитъ въ смѣхъ отъ ничтожнаго повода. Страстный порывъ чувства, испытаннаго прежде, длится еще, хотя событія, вызвавшія его, уже миновали, и подъ вліяніемъ его человѣкъ не въ состояніи задержать своихъ ощущеній, когда имъ представляется малѣйшій предлогъ вырваться наружу. Онъ до нѣкоторой степени глупѣетъ и впадаетъ въ безсмысленное, полуидіотическое состояніе, вслѣдствіе котораго его мозгъ, такъ сказать, не держитъ, но реагируетъ на каждое мелочное вліяніе внѣшней среды. Въ послѣднюю осаду Парижа одинъ корреспондентъ замѣтилъ, что "нѣмецкіе солдаты при сильномъ возбужденіи, послѣ большихъ опасностей, разражались громкимъ хохотомъ отъ малѣйшей шутки." Такое состояніе умственной слабости, несдерживаніе мозга, составляетъ отличительную черту идіотовъ. Д-ръ Броунъ говоритъ, что у идіотовъ смѣхъ есть преобладающее и самое частое выраженіе душевныхъ движеній. Такъ одинъ мальчикъ-идіотъ, лишенный способности рѣчи, пожаловался знаками д-ру Броуну, что другой мальчикъ въ пріютѣ подбилъ ему глазъ; "объясненіе его сопровождалось взрывами хохота и лицо его сіяло веселой улыбкой"... "Существуетъ многочисленный классъ идіотовъ, продолжаетъ д-ръ Броунъ, которые находятся постоянно въ веселомъ и добромъ настроеніи духа и постоянно улыбаются или смѣются. На лицахъ ихъ часто играетъ стереотипная улыбка; веселость ихъ усиливается и они начинаютъ осклабляться, хихикать, или хохотать при видѣ пищи, или когда ихъ ласкаютъ, или показываютъ имъ яркіе цвѣта, а также когда до слуха ихъ долетаютъ музыкальные звуки. Многіе усиленно смѣются, когда ихъ пускаютъ гулять или, вообще, когда они упражняютъ свои мышцы. Веселое настроеніе духа большей части идіотовъ не можетъ быть ассоціировано съ какими-нибудь опредѣленными представленіями; идіоты просто ощущаютъ удовольствіе и выражаютъ это смѣхомъ или улыбкой. У слабоумныхъ, стоящихъ нѣсколько выше въ умственномъ отношеніи, удовлетвореніе личному тщеславію, и удовольствіе, испытываемое ими, когда ихъ хвалятъ, служитъ самымъ чистымъ побужденіемъ къ смѣху". Изъ этого читатель можетъ судить, что смѣхъ первоначально служилъ средствомъ для выраженія пріятныхъ ощущеній вообще, а не той спеціальной способности, которую мы называемъ чувствомъ смѣшного. Чтобы выработалось это чувство, нуженъ былъ нѣкоторый запасъ представленій, понятій и идей, нужно было время, въ теченіи котораго долженъ былъ развиться головной мозгъ и особенно тѣ части большихъ полушарій, которыя служатъ центромъ идей. Такъ какъ у идіотовъ эти-то части и неразвиты, то чутье комическаго имъ чуждо, также какъ и дикарямъ, и, кажется, по этой-же причинѣ идіоты и дикари вообще чаще смѣются, чѣмъ люди цивилизованные. Размышленіе и особенно такъ называемая рефлексія, которая физически не можетъ быть свойственна идіотамъ и дикарямъ вслѣдствіе физіологическаго несовершенства ихъ мозга, парализуетъ смѣхъ, какъ это доказываютъ, напр., глубокомысленные нѣмецкіе умы, остротъ которыхъ никто никогда не понимаетъ.

Но хотя смѣхъ есть нѣкоторая общая форма для выраженія удовольствія и веселаго настроенія духа, наблюдая, однакожъ, надъ дѣтьми и первобытными народами, мы убѣждаемся, что смѣхъ все-таки есть нѣкоторый шагъ впередъ на пути спеціализаціи внѣшняго проявленія ощущеній. Есть болѣе неопредѣленныя, такъ сказать, случайныя и безпорядочныя выраженія психическихъ движеній, соотвѣтствующія хаотическому состоянію чувствъ, которымъ, обыкновенно, отличается мозгъ ребенка, дикаря и животнаго. Такъ, въ припадкахъ сильной веселости дѣти часто прыгаютъ, хлопаютъ въ ладоши, топаютъ ногами и издаютъ разные неопредѣленные звуки, непохожіе ни на смѣхъ, ни на плачъ, ни на какое-либо вообще изъ извѣстныхъ состояній души. Собака, которую выпустили гулять, прыгаетъ, лаетъ и мечется изъ стороны въ сторону, ощущая сильное удовольствіе, точно также какъ лошадь въ открытомъ полѣ валяется по землѣ. Г. Фетъ въ своемъ извѣстномъ стихотвореніи

Шопотъ, робкое дыханье,

Трели соловья и т. д.

обнаружилъ совершенно аналогическій феноменъ. Подъ наплывомъ непереработанной, сырой массы поэтическихъ представленій, онъ не съумѣлъ найти для нихъ разумнаго выраженія и они явились у него безъ всякой связи и безъ глагола -- этой естественной пробы умственной силы -- въ той первобытной формѣ мышленія, которую мы видимъ у самыхъ невѣжественныхъ и дикихъ человѣческихъ племенъ. Такъ, въ минуту сильной скорби и душевнаго волненія человѣкъ не въ состояніи сокращать мышцы для правильной рѣчи, при всемъ своемъ желаніи говорить. Намъ пришлось однажды видѣть, какъ во время похоронъ пріятель покойника вышелъ на могилу съ желаніемъ почтить его память рѣчью. Порывисто пробравшись къ могилѣ, съ выраженіемъ крайняго волненія во всѣхъ движеніяхъ, онъ судорожно подергивалъ губы, выбиваясь изъ силъ произнести что нибудь. Съ минуту длилась мертвая напряженная тишина, онъ сдѣлалъ еще видимое усиліе, наконецъ, поднялъ глаза кверху, безнадежно махнулъ рукой и разрыдался истерическимъ плачемъ при легкомъ ропотѣ нѣкоторыхъ присутствовавшихъ, ничего непонявшихъ въ этой сильной, но туманной мимикѣ. Когда извѣстная всѣмъ психіатрамъ Лаура Бридимэнъ, которая одарена была только однимъ чувствомъ осязанія, узнала посредствомъ этого чувства о содержаніи письма, присланнаго ей любимымъ другомъ, то "она засмѣялась и захлопала въ ладоши и лицо ея покрылось яркимъ румянцемъ" -- фактъ, который исключаетъ всякую возможность подражанія въ дѣлѣ выраженія ощущеній. Дарвинъ полагаетъ, что эта способность -- выражать пріятныя ощущенія мышечными движеніями беретъ свое начало, кромѣ упомянутой нами причины прямого вліянія нервной силы, въ тотъ отдаленный періодъ жизни, когда люди ходили за добычей или на охоту, отыскивали себѣ пищу или ухаживали другъ за другомъ. Такимъ образомъ, достиженіе этихъ удовольствій связывалось съ дѣятельными движеніями и сокращеніями мышцъ, а, по закону ассоціаціи, впослѣдствіи всякое удовольствіе или даже одно ожиданіе удовольствія должно выражаться мышечнымъ движеніемъ. Въ прежнія времена ѣда служила самымъ главнымъ источникомъ наслажденія, и потому дикари выражаютъ свое удовольствіе не только смѣхомъ, но и движеніями, которыя очевидно заимствованы отъ пріятныхъ движеній при ѣдѣ. Такъ м-ръ Уэджвудъ разсказываетъ, что негры Верхняго Нила терли себѣ животъ, когда имъ показывали бусы. Лейхордъ говоритъ, что австралійцы чмокали и прищелкивали губами при видѣ его лошадей, быковъ и въ особенности охотничьихъ собакъ: это чмоканье сильно напоминаетъ актъ сосанія; оно свойственно но только дикарямъ, какъ утверждаетъ Дарвинъ, но и дѣтямъ болѣе зрѣлаго возраста и даже большинству цивилизованныхъ взрослыхъ. Чрезвычайно мѣтко наблюденіе Тайлора, приведенное у Дарвина, что когда гренландцы "говорятъ о чемъ нибудь съ удовольствіемъ, они тянутъ къ себѣ воздухъ съ особеннымъ звукомъ,о быть можетъ, въ подраженіе звукамъ, которые сопровождаютъ "глотаніе сочнаго куска." Сходное этому движеніе облизыванія отъ удовольствія свойственно всѣмъ цивилизованнымъ народамъ.

Разбирая столь простыя движенія, какъ потираніе живота руками или щелканіе языкомъ, мы совершенно ясно понимаемъ ихъ осмысленное назначеніе и можемъ опредѣленно сказать, почему сокращается та, а не другая группа мышцъ. Но спрашивается, какъ объяснить сокращеніе мышцъ во время смѣха? Замѣтимъ прежде всего, что началомъ смѣха, какъ и плача, является непроизвольный звукъ, зависящій отъ сокращеній груди и глотки, подъ вліяніемъ возбужденнаго состоянія. Но онъ носитъ характеръ своеобразнаго прерывистаго крика, который рѣзко отличается отъ плача, но почему? Дарвинъ, вообще нелюбящій отнѣкиваться общими фразами, на рѣшаетъ этого вопроса. Вслѣдъ за этимъ крикомъ, особенно если онъ силенъ, иногда являются слезы, какъ мы уже это видѣли прежде. Эта особенность, свойственная большинству человѣческихъ расъ, вѣроятно, чаще встрѣчается у народовъ неразвитыхъ, потому что всѣ душевныя движенія сильнѣе властвуютъ надъ ними и живѣе чувствуются вслѣдствіе недостаточнаго развитія ихъ критической мысли. Гдѣ вы найдете, напр., такое всеобщее распространеніе способности проливать слезы отъ смѣха, какъ между индусами, китайцами или женщинами одного дикаго малайскаго племени на миланскомъ полуостровѣ, гдѣ онѣ проливаютъ слезы, когда смѣются отъ души? Можно судить, до какой степени укоренился смѣхъ, переходящій въ слезы между дамками на Борнео, когда тамъ существуетъ между женщинами поговорка: "мы почти плакали отъ смѣха". Австралійскіе туземцы выражаютъ свой восторгъ самымъ откровеннымъ образомъ, и часто, когда они пускаются отъ радости въ бѣшенный топотъ и громко хохочутъ, глаза ихъ дѣлаются влажными и иногда слезы крупными каплями скатываются по щекамъ. Въ южной Африкѣ у двухъ племенъ каффровъ, особенно у женщинъ, также замѣчены были слезы отъ смѣха, равно какъ и въ сѣверной Америкѣ среди одного дикаго и изолированнаго племени, но опять-таки у женщинъ преимущественно, и это еще разъ подтверждаетъ наши прежнія замѣчанія, потому что организмъ женщины, въ силу ея исключительнаго соціальнаго положенія, впечатлительнѣе, потому что на меньшей поверхности тѣла у ней столько-же нервовъ, сколько у мужчинъ; словомъ, здѣсь повторяется явленіе, замѣчаемое на дѣтяхъ.

Всѣ пріятныя ощущенія сопровождаются формой лица, прямо противуположной формѣ при плачѣ (за исключеніемъ сокращенія глазныхъ мышцъ): такъ у смѣющагося человѣка брови и ноздри поднимаются кверху и назадъ, углы рта оттягиваются также кверху и назадъ, а во время плача наоборотъ. Подъ вліяніемъ его лобъ нахмуренъ, вѣки, щеки, губы, вся голова опускаются книзу; "глаза меркнутъ, цвѣтъ лица блѣднѣетъ, дыханіе замедляется, при радости лицо расширяется, въ печали оно удлиняется". Хотя Дарвинъ старается объяснить сокращеніе мышцъ при смѣхѣ анатомическими причинами, однако, этотъ вопросъ все-таки остается очень темнымъ. Мы полагаемъ, что гораздо резоннѣе объяснить смѣхъ третьимъ началомъ дарвиновской теоріи,-- началомъ антитеза. Оно состоитъ въ томъ, что если человѣкъ или животное разъ усвоили себѣ извѣстныя движенія, подъ вліяніемъ стремленія къ полезной цѣли, то ощущенія прямо противуположныя должны выражаться въ противуположной формѣ. Такъ когда собака приближается съ злобными намѣреніями къ чужой собакѣ или къ человѣку, все ея туловище дѣлается напряженнымъ, голова поднята, хвостъ держится туго, шерсть ощетинивается. Можно доказать, что всѣ эти движенія вполнѣ удовлетворяютъ злобнымъ намѣреніямъ собаки и пріобрѣтены для пользы организма. но какъ только, говоритъ Дарвинъ, собака замѣчаетъ, что человѣкъ, къ которому она приближается, не незнакомецъ, но ея собственный хозяинъ, то мгновенно и радикально измѣняется вся ея внѣшняя физіономія. Вмѣсто прямой вытянутой походки, мы видимъ, что тѣло ея вдругъ понижается и даже присѣдаетъ и приводится въ волнистое движете (вмѣсто прежней неподвижной напряженности), шерсть мгновенно становится гладкою и т. д. Ни одно изъ перечисленныхъ движеній, однако, столь ясно выражающихъ привязанность собаки, не приноситъ никакой непосредственной пользы животному." Можно-бы привести еще много случаевъ для объясненія дарвиновскаго принципа антитеза у животныхъ и человѣка, Простота этого принципа соблазнительна, но она все-таки не позволила уму Дарвина успокоиться на ней. Ибо, разсмотрѣвъ хорошенько, въ концѣ концовъ, этотъ принципъ, онъ на всѣ запросы отвѣчаетъ: не знаю. Онъ показываетъ только, что извѣстныя движенія, какъ безполезныя, не могли быть усвоены привычкой и намѣреніемъ, но какъ они возникли?-- это по-прежнему, разумѣется, остается неизвѣстнымъ.

Такъ какъ любовь и нѣжныя чувства относятся къ категоріи ощущеній пріятныхъ, то здѣсь-же можно коснуться ихъ выраженія. Какъ ни различны выразительныя движенія любви у животныхъ и человѣка, но мы найдемъ, однако, въ нихъ общій смыслъ и извѣстную цѣль. Любящія существа естественно стремятся къ взаимному сближенію, и съ этой цѣлью, напр., мы заключаемъ въ объятья тѣхъ, кого любимъ. Собаки и кошки выражаютъ свою преданность и любовь тѣмъ, что они трутся около своихъ хозяевъ и хозяекъ, и довольны, если они ихъ гладятъ. У обезьянъ способы выраженія любви поразительно сходны съ выраженіями любви у человѣка. "М-ръ Бартлетъ, говоритъ Дарвинъ, описалъ мнѣ пріемы двухъ чимпанзе, болѣе старыхъ, чѣмъ привозимые къ намъ обыкновенно, когда они въ первый разъ увидали другъ друга. Они сидѣли одинъ противъ другого, касаясь другъ друга вытянутыми впередъ губами и одинъ изъ нихъ положилъ свою руку на плечо другого. Затѣмъ они заключили другъ друга въ объятія. Потомъ встали, держась взаимно за плечи руками, подняли головы кверху, открыли ротъ и начали кричать отъ радости". Одинъ изъ распространенныхъ способовъ выраженія любви между европейцами -- поцѣлуй. Этотъ способъ, очевидно, есть также слѣдствіе стремленія приближаться къ любимому существу; какъ напр. лизаніе собакъ. Но поцѣлуй распространенъ преимущественно между европейцами, и его незнаютъ туземцы Огненной земли, новозеландцы, таитяне, папуанцы, австралійцы, сомалы въ Африкѣ и эскимосы. Въ нѣкоторыхъ частяхъ свѣта поцѣлуй замѣняется взаимными треніемъ носовъ, какъ, напр., у новозеландцевъ и лапландцевъ. У нѣкоторыхъ племенъ существуетъ обычай гладить другъ другу руки и трепать животъ или одинъ человѣкъ гладитъ себѣ лицо руками или ногами другого. Всѣ эти спеціальныя выраженія любви, вѣроятно, возникли подъ вліяніемъ мѣстныхъ привычекъ, обычаевъ и образа жизни, но для насъ достаточно знать, что эти разнообразные способы выраженія сводятся къ одному общему началу -- къ стремленію сближаться съ любимымъ существомъ.

На этомъ пока мы останавливаемся, отлагая дальнѣйшее изложеніе и общіе выводы до слѣдующей книжки.


Б. Онгирскій.


"Дѣло", No 1, 1873