Дизраэли Бенджамин
Вениамин Дизраэли, лорд Биконсфильд

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Біографическій очеркъ.)
    Текст издания: журнал "Дѣло", No 12, 1876.

   

ВЕНІАМИНЪ ДИЗРАЭЛИ,

ЛОРДЪ БИКОНСФИЛЬДЪ.

(Біографическій очеркъ.)

   Въ послѣднее время на аренѣ европейской политики, которую еще такъ недавно застилала грозная тѣнь "человѣка огня и меча", первое мѣсто пытается занять совершенно иная фигура -- "политическаго гаера". Новый претендентъ на роль диктатора всей Европы, на подобіе Наполеона III и Бисмарка, -- лордъ Биконсфильдъ составляетъ, по мѣткому выраженію одного англійскаго публициста {Political Portraits-London, 1873.}, "комическую загадку нашего времени.-- до того несообразна его мизерная личность съ тѣлъ высокимъ положеніемъ, котораго онъ достигъ, являясь шутовскимъ элементомъ въ важной исторической эпохѣ, подобно шуткамъ Фальстафа въ драмахъ Шекспира". Если для англичанъ загадочна личность ихъ перваго министра, то тѣмъ непонятнѣе она становится для иностранцевъ, которые, какъ недавно заявлялъ "Times", невольно вѣрятъ его словамъ и прислушиваются къ его оракульскимъ изрѣченіямъ. Въ самой же Англіи между лордомъ Биконсфильдомъ и ея народомъ заключено нѣчто вродѣ массонскаго символическаго согласія, по которому онъ можетъ говорить сколько хочетъ, а народъ ему -- вѣрить на-сколько хочетъ.
   Поэтому неудивительно, что русская публика со времени возбужденія восточнаго вопроса относилась къ лорду Виконсфильду съ какой-то смутной, безсознательной ненавистью, видя въ немъ только врага славянства и часто перенося свою ненависть отъ министра ко всему англійскому народу, который, въ сущности, несравненно рѣзче, чѣмъ мы, возстаетъ противъ позорной политики случайнаго руководителя его судебный. Эта неясность понятій отразилась на многихъ органахъ нашей печати, въ которыхъ имя лорда Биконсфильда стало въ послѣднее время самымъ избитымъ общимъ мѣстомъ, какой-то любимой темой ребяческихъ выходокъ и пустозвоннаго пафоса. Одни относились къ нему съ презрительнымъ высокомѣріемъ, писали къ нему юмористическія письма, издѣвались надъ его "новоиспеченнымъ" титуломъ. называли "еврействующимъ лордомъ", "современнымъ Шерлокомъ", "лордомъ-идіотомъ" и т. д.; другіе брали трагическій тонъ, видѣли въ Дизраэли какую то демоническую силу, генія зла, трогательно разсказывали о молодыхъ англичанкахъ, со слезами взывавшихъ: "неужели въ Англіи не найдется Шарлоты Корде?" -- заклинали англійскій народъ "тотчасъ его низвергнуть, что, какъ извѣстно, для свободной Англіи ничего не стоитъ". Конечно, всѣ эти школьническія и площадныя вы ходки были результатомъ крайняго невѣжества россійскихъ публицистовъ, происходили главнымъ образомъ отъ недостаточнаго знакомства съ внутреннею жизнью и политическими нравами современной Англіи, по ихъ отчасти объясняетъ дѣйствительно странное и съ перваго взгляда непонятное появленіе во главѣ великаго народа, вѣками привыкшаго къ политической свободѣ и представительнымъ учрежденіямъ, такого искателя приключеній, какъ "юркій Дизи", непренсбрегающій никакими средствами для достиженія личныхъ цѣлей.
   Чтобъ вполнѣ уяснить себѣ нравственную характеристику и политическое значеніе лорда Биконсфильда, необходимо подробно разсмотрѣть его политическую дѣятельность, продолжающуюся болѣе пятидесяти лѣтъ, отъ перваго появленія его на политическомъ поприщѣ до болгарскихъ ужасовъ, принятыхъ имъ подъ свое покровительство и вызвавшихъ такой могучій взрывъ негодованія въ Англіи и во всемъ свѣтѣ.
   Мы воспользуемся для нашего очерка выходящей въ Лондонѣ еженедѣльными выпусками обстоятельной и подробной біографіей нынѣшняго перваго министра Англіи подъ заглавіемъ: "Веніаминъ Дизраэли, графъ Биконсфильдъ, или сорокъ лѣтъ политической жизни отъ Браденгамъ-гауза въ Букингамширѣ до Болгаріи" {Benjamin Disraeli, Earl of Beaconsfield, being forty years and upward of political life from Bradenham House. Buckinghamshire to Bulgaria.-- London, 1876.}. Неизвѣстный авторъ, очевидно принадлежащій въ либеральной партіи, съ замѣчательнымъ искуствомъ собралъ для характеристики своего героя богатые матеріалы, имѣющіеся въ англійской прессѣ, начиная съ стенографическихъ отчетовъ парламентскихъ преній и политическихъ митинговъ, статей современныхъ журналовъ и газетъ, и кончая воспоминаніями очевидцевъ и собственными сочиненіями Дизраэли. Поэтому, читая вышедшіе до сихъ поръ семь выпусковъ, въ которыхъ жизнь Дизраэли доведена до вступленія его въ парламентъ въ 1837 году, мы слушаемъ не разсказъ болѣе или менѣе краснорѣчиваго автора, не мнѣніе одного лица объ исторической личности, а видимъ передъ собой, какъ-бы въ движущейся панорамѣ, одно за другимъ всѣ событія, всѣ разнообразныя перипетіи въ жизни этого человѣка, необыкновенно подвижнаго, измѣнчиваго и способнаго служить всѣмъ партіямъ и направленіямъ, какое только окажется болѣе выгоднымъ. Онъ молился всѣмъ богамъ, и особенно тому, который лучше удовлетворялъ его мелкому личному эгоизму, этому единственному стимулу, руководившему всѣми его поступками и стремленіями. Біографія его вводитъ насъ, такъ-е казать, во внутренній міръ Дизраэли, обрисовывая его съ разныхъ сторонъ и во всѣхъ подробностяхъ, часто даже мелочныхъ, его политической, общественной и литературной дѣятельности. Она даетъ намъ богатый матеріалъ для того, чтобы составить вѣрную и безпристрастную характеристику его, а съ тѣмъ вмѣстѣ и правильное заключеніе о томъ, чего можно отъ него ждать или бояться.
   Пользуясь этимъ богатымъ источникомъ, заключающимъ въ себѣ, между прочимъ, отрывки или извлеченія изъ главнѣйшихъ сочиненій и рѣчей, какъ самого Дизраэли, такъ и другихъ авторовъ или ораторовъ, говорившихъ о немъ, мы постараемся воспроизвести любопытную и, во всякомъ случаѣ, замѣчательную личность "юркаго Дизи". При этомъ, конечно, намъ придется обращаться и къ подлиннымъ книгамъ, статьямъ или документамъ, на которые ссылается его біографъ.
   

I.
Происхожденіе и воспитаніе.

   Самъ Дизраэли въ очень характеристическихъ выраженіяхъ разсказалъ исторію своего семейства въ краткой біографіи отца. "Мой дѣдъ, говоритъ онъ, -- сдѣлавшійся англійскимъ гражданиномъ въ 1 748 году, происходилъ отъ итальянской отрасли одной изъ еврейскихъ фамилій, которыя бѣжали изъ Испаніи въ концѣ XV вѣка отъ преслѣдованій инквизиціи и пошли пріютъ въ венеціянской республикѣ. Его предки бросили свое испанское прозвище и, благодарные Богу Іакова, выведшему ихъ благополучно изъ страшныхъ испытаній и неслыханныхъ опасностей, приняли, съ цѣлью на-вѣки отличить свой родъ отъ всѣхъ другихъ, имя Дизраэли. никогда, ни прежде, ни послѣ, поносимое ни однимъ еврейскимъ семействомъ. Болѣе двухъ вѣковъ они процвѣтали и вели значительную торговлю подъ покровительствомъ республиканскаго правительства. Но во второй половинѣ XVIII вѣка, когда Англія побѣдоносно вышла изъ своихъ религіозныхъ распрей и вполнѣ обезпечила свободу совѣсти и свободу труда, мой прадѣдъ устремилъ свои взоры туда: онъ рѣшился поселить своего меньшого сына Веніамина въ странѣ, гдѣ царствующая династія окончательно утвердилась послѣ неудачной попытки принца Карла-Эдуарда и гдѣ общественное мнѣніе открыто стояло за вѣротерпимость. Въ то время въ Англіи было немного еврейскихъ семействъ, но всѣ они принадлежали къ родамъ сефардимъ, то-есть были дѣти Израиля, никогда непокидавшіе береговъ Испаніи, пока Торквемада не заставилъ ихъ бросить богатыя помѣстья въ Арагоніи, Андалузіи и Португаліи и отыскивать въ болотахъ Голандіи и подъ туманнымъ небомъ Англіи нѣчто болѣе драгоцѣнное, чѣмъ благорастворенный воздухъ и блестящее солнце. Большая часть этихъ семействъ, которыя смотрѣли съ презрѣніемъ на евреевъ сѣверной Европы, изрѣдка пробиравшихся тогда въ Англію, теперь уже не существуетъ, а преслѣдуемые и презираемые ихъ соотечественники достигли такого богатства и значенія, о какихъ сефардимы никогда и не мечтали. Но въ то время, когда мой дѣдъ поселился въ Англіи, между прочими семействами, процвѣтавшими въ этой странѣ подъ покровительствомъ тогдашняго перваго министра Пеллама, находились Вилла-Реалы, знаменитѣйшій и богатѣйшій родъ въ Португаліи, вступившій впослѣдствіи въ родство съ англійской аристократіей, Медины, Лары, наши родственники, и Мендезы-де-Косты, кажется, существующіе до сихъ поръ".
   Далѣе Дизраэли описываетъ своего дѣда, какъ "человѣка умнаго, энергичнаго, твердаго и отличавшагося такимъ характеромъ, котораго не могли поколебать никакія разочарованія и неудачи". Онъ нажилъ порядочное состояніе торговлей и, вѣроятно, сдѣлался-бы миліонеромъ, если-бы не оставилъ своихъ дѣлъ ранѣе эпохи крупныхъ займовъ во время революціонныхъ войнъ. Удалясь въ роскошный домикъ въ Энфильдѣ, онъ провелъ спокойно остатокъ своихъ дней, "играя въ карты съ сэромъ Горасомъ Мэномъ, распѣвая итальянскія канцонеты и съ удовольствіемъ поѣдая макароны, приготовляемыя венеціанскимъ консуломъ". Онъ не отличался большой преданностью своей вѣрѣ, а жена его, также еврейка, была прямо враждебна всему еврейскому, "Моя бабушка, говоритъ Дизраэли,-- происходила изъ семейства, которое перенесло много преслѣдованій и питала ненависть къ своему народу, какъ чисто бываетъ съ самолюбивыми людьми, на которыхъ происхожденіе какъ-бы накладываетъ клеймо. Чувство негодованія, вмѣсто того, чтобъ сосредоточиться на гонителяхъ, переходитъ на несчастныхъ, невинныхъ жертвъ, и гонимые отворачиваются не отъ невѣжественной злобы сильныхъ міра сего, а отъ добросовѣстныхъ убѣжденій бѣдняковъ, своихъ собратовъ. Моя бабка была такъ оскорблена своимъ общественнымъ положеніемъ и такъ стыдилась своего имени, что до восьмидесяти лѣтъ никогда не улыбалась".
   Отецъ Дизраэли, Исаакъ, только религіознымъ равнодушіемъ походилъ на своихъ родителей. Въ другихъ-же отношеніяхъ онъ былъ прямой противоположностью предпріимчиваго негоціанта и велъ жизнь одинокую, мирную, кабинетную въ скромномъ лондонскомъ домѣ или въ арендуемомъ имъ помѣстьи Браденгамъ-гаузѣ въ Букингамширѣ за любимыми книгами и литературными занятіями. Хотя онъ не занимаетъ въ ряду англійскихъ писателей особенно виднаго мѣста, но своими сочиненіями по исторіи и литературѣ, преимущественно извѣстнымъ трудомъ "Curiosities of Literature" онъ въ свое время пріобрѣлъ большую популярность и былъ почетнымъ докторомъ оксфордскаго университета. Байронъ упоминаетъ, что "онъ перечитывалъ сочиненія занимательнаго и ученаго Дизраэли чаще произведеній какого бы то ни было другого англійскаго автора". Относительно матери Дизраэли извѣстно только, что она была сестра Джошуи Базеви изъ Брайтона, также еврейскаго происхожденія.
   О дѣтствѣ будущаго перваго министра Англіи не сохранилось почти никакихъ свѣденій, такъ-что даже нельзя сказать положительно, когда и гдѣ онъ родился. Вообще, на основаніи болѣе или менѣе вѣроятныхъ догадокъ, думаютъ, что онъ родился 21 декабря 1805 г., но Пичіото, авторъ недавно вышедшей любопытной книги "Очерки англо-еврейской исторіи" {Sketches of Anglo-Juvisli History, by Piccioto. London, 1876.}, доказалъ, что Дизраэли родился годомъ ранѣе. Точно также существуетъ споръ и о томъ, въ какомъ кварталѣ Лондона онъ увидѣлъ впервые свѣтъ. Ріо гораздо важнѣе другое обстоятельство, также доказанное книгой Пичіото, что Дизраэли, несмотря на отрицаніе всѣхъ предыдущихъ его біографовъ, былъ въ младенчествѣ принятъ въ лоно еврейства, съ соблюденіемъ всѣхъ установленныхъ правилъ, и только двѣнадцати лѣтъ, въ 1817 г., обращенъ въ христіанство. Какъ и въ силу какихъ побужденій онъ сдѣлался перекрестомъ, до сихъ поръ тоже неизвѣстно; одни утверждаютъ, что его крестилъ поэтъ Роджерсъ, а другіе, что жена, литератора Эллиса воспользовались отсутствіемъ отца Дизраэли и совершила въ приходской церкви обрядъ крещенія надъ умнымъ, подававшимъ большія надежды мальчикомъ. Конечно, было-бы очень пикантно, если-бъ нынѣшній защитникъ англиканской церкви дѣйствительно принялъ крещеніе только благодаря капризу Роджерса, который считался самымъ развратнымъ человѣкомъ своего времени, но, во всякомъ случаѣ, фактъ его обращенія въ христіанство только на тринадцатомъ году вполнѣ доказанъ его недавно напечатаннымъ метрическимъ свидѣтельствомъ. Что-же касается его отца, онъ оставался членомъ еврейской конгрегаціи до 1821 года, когда прекратилъ всякія сношенія съ синагогою, оскорбившись за свое избраніе въ старосты; онъ, впрочемъ, возставалъ противъ еврейской церкви болѣе по эстетическимъ, чѣмъ по религіознымъ антипатіямъ.
   Такимъ образомъ, Дизраэли провелъ свое дѣтство въ узкомъ, замкнутомъ кружкѣ еврейской семьи, и это отчужденіе отъ англійскаго общества, въ которомъ ему было суждено играть такую видную роль, имѣло большое вліяніе на его характеръ. Этимъ обстоятельствомъ можно объяснить многое въ его политической дѣятельности, а главное, тотъ странный фактъ, что, принимая во всю спою жизнь постоянное участіе въ англійскихъ общественныхъ дѣлахъ, онъ всегда оставался внѣ англійскаго общества и чуждымъ англійскихъ интересовъ, служившихъ ему только орудіемъ для личныхъ цѣлей. Дальнѣйшее его воспитаніе, какъ и вообще первые годы его жизни, представляются спорнымъ вопросомъ и достовѣрно только то, что онъ не былъ ни въ одной большой общественной школѣ, а учился въ какомъ-то частномъ пансіонѣ, въ то-же время запинаясь съ отцомъ. Такимъ образомъ, самое воспитаніе внѣ общественной школы, гдѣ образуются первыя знакомства и сближенія между англичанами, изолировало Дизраэли. Онъ не имѣлъ ни товарищей, ни друзей.
   Когда-же онъ вступилъ въ самую жизнь, полный надеждъ и жажды дѣятельности, онъ уже былъ взрослымъ юношей; судьба, какъ нарочно, натолкнула его на такой кружокъ, хуже котораго трудно себѣ что-нибудь вообразить для впечатлительной молодой натуры. Очень рано онъ занялъ мѣсто въ конторѣ одного лондонскаго стряпчаго, такъ-какъ отецъ готовилъ ему выгодную административную должность, но эти сухія занятія не пришлись ему но вкусу и онъ предпочелъ послѣдовать примѣру отца и посвятить себя литературѣ. Восемнадцати лѣтъ онъ уже былъ сотрудникомъ консервативной газеты "Representative", и, вернувшись изъ путешествія по Германіи, получилъ доступъ въ свѣтское лондонское общество, благодаря литературнымъ связямъ его отца. Въ то время во главѣ лондонскаго свѣта стояли: извѣстная леди Блесингтонъ и мужъ ея падчерицы, еще болѣе знаменитый графъ д'Орсэ; вокругъ этихъ блестящихъ искателей приключеній толпились такіе-же, какъ и они, игроки, ставившіе все на карту, богатые только талантами, надеждами и долгами. Въ этотъ-то веселый, по подозрительный кружокъ попалъ молодой Дизраэли и вскорѣ сдѣлался однимъ изъ его постоянныхъ посѣтителей. Въ салонѣ леди Блесингтонъ онъ встрѣчался съ такими людьми, какъ его будущій покровитель лордъ Лиидгур сіъ, поэта-лизоблюдъ Роджерсъ, Наполеонъ III, тогда еще неизвѣстный мрачный мечтатель и азартный игрокъ, Морни, который еще воспѣвалъ любовь и красоту, игралъ на гитарѣ и, вѣроятно, не подозрѣвалъ въ себѣ способности къ совершенію государственнаго переворота и къ хладнокровной бойнѣ.
   Но каковъ былъ или какимъ казался самъ Дизраэли среди подобнаго общества? "Онъ былъ вылощеннымъ франтомъ, говоритъ одинъ изъ его строгихъ критиковъ, Джефресовъ; -- тогда фатовство доходило до самыхъ безобразныхъ крайностей, но Дизраэли перещеголялъ въ этомъ отношеніи всѣхъ. До сихъ поръ свѣтскія старухи вспоминаютъ съ удовольствіемъ первое появленіе въ гостиныхъ молодого Дизраэли съ его черными, какъ смоль, кудрями, блестящими глазами, изнѣженными манерами, сладкимъ голосомъ, съ его чернымъ бархатнымъ сюртукомъ, подбитымъ бѣлымъ атласомъ, съ кружевными манжетами, безконечными цѣпочками, громадными перстнями, невозможными палками съ золотыми наболдашниками, разноцвѣтными вышитыми жилетами и т. д. Одинъ изъ постоянныхъ посѣтителей салона леди Блесингтонъ, Виллисъ, говоритъ о Дизраэли, какъ о замѣчательномъ красавцѣ, лицо котораго было однимъ изъ самыхъ поразительныхъ, когда-либо имъ видѣнныхъ; "онъ романтично-блѣденъ, и если-бъ не его энергія и громкій голосъ, онъ казался-бы чахоточнымъ, а его черные глаза и подвижной ротъ отличаются насмѣшливымъ выраженіемъ Мефистофеля". "И не будучи пророкомъ, замѣчаетъ біографъ леди Блесингтонъ, Мадденъ,-- тогда уже можно было предсказать Дизраэли блестящій успѣхъ въ общественной жизни. Хотя онъ обыкновенно былъ молчаливъ, но стоило толь ко заговорить объ интересномъ предметѣ, какъ онъ приходилъ въ восторженное состояніе и рѣчь его лилась неудержимымъ потокомъ. Нельзя себѣ представить ничего злѣе его сарказмовъ, остроумнѣе его отвѣтовъ".
   Но довольно о внѣшней сторонѣ молодого друга леди Блесингтонъ и графа д'Орсэ; посмотримъ на его внутреннее, душевное состояніе. Въ чемъ заключались его идеи, стремленія и надежды? Въ этомъ отношеніи намъ нечего прибѣгать къ свидѣтельству современниковъ, такъ-какъ Дизраэли самъ потрудился нарисовать намъ свой портретъ въ натуральную величину.
   Въ 1826 г. появился въ свѣтъ его первый романъ "Вивіанъ Грей". До сихъ поръ еще окончательно не разрѣшенъ споръ, дѣйствительно-ли двадцати-двухъ-лѣтній Дизраэли изобразилъ себя въ Вивіапѣ Греѣ. Самъ онъ и его друзья возстаютъ противъ такого толкованія и сожалѣютъ, что преждевременный плодъ его фантазіи не былъ преданъ уничтоженію. Поэтому ясно, что авторъ не гордится своимъ произведеніемъ. Но отчего? Не оттого-ли, что онъ стыдится проповѣдуемыхъ въ немъ принциповъ и того свѣта, который этотъ романъ бросаетъ на всю его послѣдующую дѣятельность? Мы могли-бы признать а priori Вивіана Грея портретомъ во весь ростъ самого Дизраэли на томъ только основаніи, что обыкновенно герои романа, написаннаго молодымъ человѣкомъ, служитъ болѣе или менѣе вѣрнымъ отраженіемъ его; но, въ данномъ случаѣ, безспорные факты вполнѣ доказываютъ, что первый герой Дизраэли былъ онъ самъ. Поэтому, мы познакомимъ читателей съ этимъ курьезнымъ романомъ, служащимъ полной и откровенной програмой послѣдующей дѣятельности лорда Биконсфильда.
   

II.
Програма политической дѣятельности.

   Вивіанъ Грей, для исторіи котораго выбранъ знаменательный эпиграфъ: "Міръ для меня устрица, которую я вскрою мечомъ", былъ сынъ извѣстнаго литератора и въ раннемъ дѣтствѣ подавалъ большія надежды. Поступивъ въ школу, онъ "въ нѣсколько дней сдѣлался самымъ популярнымъ ученикомъ,-- такой онъ былъ блестящій, ловкій и на все способный юноша". Вообще онъ въ школѣ, какъ и во всей послѣдующей жизни, былъ всегда выше окружающихъ его. "Несмотря на то, что онъ въ классическомъ знаніи отставалъ отъ своихъ сверстниковъ, во всемъ другомъ онъ неизмѣримо превосходилъ ихъ".
   Конечно, Вивіанъ вскорѣ сдѣлался вожакомъ всей школы, но какъ пользовался онъ своею властью? Репетиторы или туторы въ англійскихъ школахъ часто бываютъ джентльмены по происхожденію и воспитанію, но нашъ гордый герой внушалъ своимъ товарищамъ, что "репетиторы были чѣмъ то вродѣ старшихъ слугъ, съ которыми джентльмены должны обращаться, конечно, учтиво, какъ со всѣми слугами, по ученикъ, вступившій добровольно въ разговоръ съ репетиторомъ, долженъ быть подвергнутъ всей школой немедленной экзекуціи". Когда-же эта пропаганда принесла свои плоды и школьное начальство приняло репресивныя мѣры, то Вивіана сильно оскорбило, что товарищи не поддержали его, а неблагодарные даже вторили обвиненію начальства, говоря, что онъ заразилъ всю школу, Одъ внезапно перешелъ въ противоположный лагерь, сдѣлался задушевнымъ другомъ одного изъ репетиторовъ и сталъ подучивать его на всевозможныя преслѣдованія учениковъ. Нѣсколько времени въ школѣ царила самая нестерпимая тиранія; никто изъ учениковъ не могъ сдѣлать ни шагу, чтобъ не подвергнуться тяжелому взысканію. Очевидно было, что всѣмъ руководилъ человѣкъ, близко знакомый съ школьной жизнію, и имя измѣнника Грея стало съ ужасомъ повторяться его товарищами. Наконецъ, терпѣніе лопнуло и составился заговоръ противъ Грея и его друга, репетитора. Въ назначенный день и часъ двери аудиторіи были заставлены барикадами и разъяренная толпа мальчишекъ бросилась на Грея съ криками: "измѣнникъ, шпіонъ, мерзавецъ!" Онъ вскочилъ на столъ и, выхвативъ изъ кармана пистолетъ, сказалъ съ спокойной улыбкой: "я выстрѣлю въ перваго, который ко мнѣ подойдетъ; но я не мѣшаю вамъ отомстить этой собакѣ и желалъ-бы еще удесятерить его пытку". И онъ весело смѣялся, дока несчастный репетиторъ кричалъ отъ боли при грубой расправѣ учениковъ. Слѣдствіемъ этой двойной измѣны было изгнаніе Грея изъ школы.
   Послѣ этой неудачной попытки общественнаго воспитанія, юноша два съ половиной года занимался дома классиками, приготовляясь къ оксфордскому университету. Но въ университетъ онъ не поступилъ.
   "Въ Англіи, говоритъ авторъ, -- личное достоинство составляетъ единственную ступеньку, по которой можно шагнуть въ высшее общество, все равно, на чемъ-бы ни основывалось это достоинство: на рожденіи, богатствѣ или талантѣ; но безспорно, что человѣкъ можетъ проложить себѣ путь въ этотъ заколдованный кругъ лишь обладая миліонами, аристократической кровью или геніемъ. Благодаря своей литературной извѣстности, отецъ Вивіана пользовался уваженіемъ сильныхъ міра сего и въ его домѣ юноша вкусилъ слишкомъ рано опасныя прелести свѣтской жизни. Такъ-какъ онъ, въ противоположность всѣмъ своимъ сверстникамъ, отличался совершеннымъ отсутствіемъ скромности или застѣнчивости, то ему очень поправилась эта блестящая, очаровательная, полная самаго тонкаго и изящнаго разврата жизнь, и красивый, граціозный, умный девятнадцати-лѣтній юноша подался легко всѣмъ соблазнамъ, ожидавшимъ его въ модныхъ будуарахъ аристократическихъ дамъ. Съ другой стороны, прочитавъ громадное количество историческихъ сочиненій, онъ наткнулся на изученіе политики, которая, подъ вліяніемъ окружающей его атмосферы, шевельнула въ немъ инстинкты честолюбія. Теперь все было ему ясно! Непонятныя стремленія его души вполнѣ объяснились. Великая цѣль для усилій его могущественнаго ума была найдена. Онъ ходилъ взадъ и впередъ по своей комнатѣ въ лихорадочномъ волненіи и мечталъ о немедленномъ вступленіи въ парламентъ. Время приближалось къ отъѣзду въ Оксфордъ, но этотъ юноша, мечтавшій объ университетѣ и солидномъ образованіи, чувствовалъ желанія и стремленія уже взрослаго человѣка. Онъ уже умѣлъ читать въ человѣческомъ сердцѣ и сознавалъ, что его голосъ созданъ для предводительства людьми. Мысль объ Оксфордѣ была оскорбительна для подобнаго человѣка".
   Но какъ было достичь великихъ цѣлей самолюбивому юношѣ? "Какая карьера мнѣ открыта? разсуждалъ онъ самъ съ собою; -- адвокатура? Фуй, до сорока лѣтъ надо заниматься скучными дѣлами и отводить душу глупыми шутками, а потомъ, на старости лѣтъ, въ случаѣ блестящаго успѣха -- палата лордовъ и подагра. Но для того, чтобъ сдѣлаться великимъ адвокатомъ, необходимо быть великимъ юристомъ, а для этого надо отказаться отъ мысли быть великимъ человѣкомъ. Военная служба во время войны годна только для сорви-головы (именно для такихъ, какъ я), но въ мирное время въ ней мѣсто только людямъ ограниченнымъ. Церковь -- учрежденіе болѣе раціональное. Я желалъ-бы, конечно, сыграть роль Вульзея, но тысяча шансовъ противъ меня, а я чувствую, что не могу поставить своей судьбы на карту при такомъ рискѣ. Будь я сынъ аристократа или миліонера, моя судьба была-бы обезпечена. Проклятая судьба! недостатокъ груды глупаго золота или нѣсколькихъ капель какой-нибудь аристократической крови мѣшаетъ мнѣ достичь славы и величія. Отчего было столько государственныхъ людей, никогда неповелѣвавшихъ народами, и полководцевъ, никогда пеодерживавшихъ побѣдъ? Отчего знаменитые философы умирали на чердакахъ? Отчего славнымъ поэтамъ внимало только горное эхо? Вѣроятно, потому, что эти люди думали только о себѣ, постоянно развивали свой собственный умъ и изучали свою собственную великую душу, но забывали изучать другихъ или отворачивались съ презрѣніемъ отъ подобнаго изслѣдованія. Да! мы должны смѣшаться съ толпою, со стадомъ; мы должны войти въ ихъ чувства, потакать ихъ слабостямъ, сочувствовать горю, котораго мы не понимаемъ, и раздѣлять радость или веселье дураковъ. Да! чтобъ повелѣвать сволочью, мы должны быть сами такою-же сволочью; желая доказать міру, что мы сильны, мы должны быть слабы, желая доказать, что мы великаны, мы должны быть карликами. Нашъ умъ долженъ быть скрытъ подъ глупостью и наше постоянство -- подъ легкомысленной измѣнчивостью. Меня часто поражали древнія басни о посѣщеніяхъ міра Юпитеромъ. Въ своихъ разнообразныхъ приключеніяхъ онъ никогда не сохранялъ своего величія громовержца, а принималъ видъ простого смертнаго, поселянина, пастуха и часто даже животнаго. Въ этихъ фантастическихъ преданіяхъ чувствуется великій смыслъ. Я понимаю значеніе посѣщеній земли Юпитеромъ. Чтобъ управлять человѣчествомъ, даже громовержецъ принималъ образъ человѣка или животнаго, чтобъ чувствовать, какъ они, и дѣйствовать, какъ-бы побуждаемый ихъ низкими страстями. Итакъ, моя цѣль, моя игра -- человѣчество. Быть можетъ, въ эту самую минуту многіе могущественные аристократы нуждаются лишь въ умѣ, чтобъ сдѣлаться министрами, а въ чемъ нуждается Вивіанъ Грей для достиженія того-же? Въ вліяніи этихъ аристократовъ. Но готовъ-ли я для борьбы, если-бъ судьбѣ было угодно столкнуть меня съ сильнымъ міра сего? Взгляну я въ глубину моего сердца. Оно не дрогнетъ. Щеки мои не поблѣднѣютъ. Умъ мой можетъ придумать самыя хитрыя комбинаціи и я искусно владѣю лучшимъ музыкальнымъ инструментомъ -- человѣческимъ голосомъ, для того, чтобъ возбудить любовь другихъ къ этимъ комбинаціямъ. Нужно еще только одно -- наглость. Но развѣ Вивіанъ Грей передъ чѣмъ-нибудь спасуетъ? И онъ разсмѣялся съ презрительной горечью".
   Вскорѣ послѣ этого Вивіанъ Грей, дѣйствительно, сталкивается съ сильнымъ міра сего и пробуетъ на немъ свое искуство, Маркизъ Карабасъ (такъ звали этого сильнаго міра) одназцы обѣдалъ у старика Грея въ многочисленномъ обществѣ. Послѣ обѣда "маркизъ началъ говорить и политикѣ; онъ былъ совершенно не правъ въ своихъ выводахъ и находившіеся въ числѣ гостей членъ парламента и ученый професоръ побѣдоносно опровергали всѣ его аргументы. Онъ возражалъ, впадалъ въ новыя противорѣчія и чувствовалъ, чти совершенно разбитъ, какъ вдругъ, на другомъ концѣ стола, послышался голосъ молодого человѣка, до тѣхъ поръ молчавшаго, но, судя по его первымъ словамъ, не отъ недостатка самоувѣренности. "По моему мнѣнію, сказалъ Вивіанъ Грей,-- слова милорда не такъ поняты". Глаза маркиза заблестѣли, а Вивіанъ Грей продолжалъ очень хладнокровно. Онъ разобралъ всѣ выраженія маркиза, придалъ другое толкованіе многимъ словамъ, извратилъ одну или двѣ фразы и, наконецъ, привелъ длинный отрывокъ изъ Болингброка въ доказательство того, что мнѣніе маркиза Карабаса было самое разумное, основательное и убѣдительное, которое когда-либо произносилъ смертный".
   Отрывокъ изъ Болингброка былъ, конечно, сочиненъ неожиданнымъ защитникомъ маркиза, потому что "Вивіанъ Грей поставилъ себѣ за правило никогда не говорить, что то или другое мнѣніе принадлежитъ ему, а, напротивъ, всегда приписывалъ его какой-нибудь знаменитости, и потому славился необыкновенной памятью, и неудивительно, такъ-какъ не было ни одного пренія, въ которомъ онъ не одержи валъ-бы побѣды, благодаря ссылкамъ на великіе авторитеты. "Я именно это хотѣлъ сказать", повторялъ нѣсколько разъ маркизъ, а его изумленные противники сложила оружіе. Вивіанъ вполнѣ воспользовался своимъ успѣхомъ и послѣдовалъ за маркизомъ въ гостиную, гдѣ вступилъ съ нимъ въ продолжительную бесѣду. Маркизъ долженъ былъ сознаться, что онъ до сихъ поръ не встрѣчалъ такого пріятнаго собесѣдника. Вивіанъ краснорѣчиво разсуждалъ о новомъ венеціанскомъ ликерѣ, сообщалъ секретъ о приготовленіи глинтъ-вейна изъ мозельскаго вина, о чемъ маркизъ никогда не слыхивалъ (да и кто слышалъ?), пересыпалъ свою рѣчь скандальными анекдотами, необидными замѣчаніями о различныхъ личностяхъ и ловко приведенными комплиментами, ссылался на слова самого маркиза и такъ искусно велъ бесѣду, что веселымъ, забавнымъ, остроумнымъ и блестящимъ собесѣдникомъ, знавшимъ все: и политику, и свѣтскіе скандалы, и гастрономію, былъ не Вивіанъ Грей, я самъ маркизъ Карабахъ.
   "Ну, мнѣ пора ѣхать, сказалъ, наконецъ, маркизъ, совершенно очарованный молодымъ человѣкомъ;-- я давно уже не былъ въ такомъ ударѣ. Я, право, кажется, былъ забавенъ, ха, ха. ха! Но вы, молодые люди, такіе, право, серьезные! Прощайте, м-ръ Вивіанъ Грей, не забудьте своего обѣщанія заѣхать ко мнѣ и привезите рецептъ новаго пунша". Молодой человѣкъ поспѣшилъ заявить, что непремѣнно исполнить желаніе милорда, а про себя под