Дойль Артур Конан
Сэр Найгель

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Артур Конан Дойл

Сэр Найгель

Исторический роман

Sir Nigel (1906)

Перевод Чистяковой-Вэр

   Первая публикация перевода: Вестник иностранной литературы, 1906. - NoNo 5, с.29-46, No 6, с.73-92, No 7, с.137-154, No 8, с.83-104, No 9, с.85-116, No 10, с.159-188, No 11, с.151-172, No 12, с.225-260
   Источник: Дойл А. К. Собрание сочинений в 4-х томах: Т. 3. - М.: Софит, 1992 . - 575 с. - С. 3. - 294. Печатается по изданию: С.-Петербург, 1909 г. Издание П. П. Сойкина
   Оптическое распознавание символов и вычитка: http://sobakabaskervilej.ru (Официальный сайт повести Артура Конан Дойла "Собака Баскервилей").
  

I

ДОМ ЛОРИНОВ

   В июле 1348 года в промежутке между праздниками св. Бенедикта и св. Свитина в Англии произошло странное событие: с востока появилась чудовищная, грозная, пурпурового цвета туча, медленно подымавшаяся по безмолвному небу. Под тенью этой странной тучи листья осыпались с деревьев, птицы прерывали свое чириканье, а домашний скот и овцы в трепете собирались у изгородей. Мрак пал на всю страну; люди стояли, устремив глаза на странную тучу, с тяжестью на сердце. Они пробирались к церкви, где дрожащие священники благословляли и исповедовали дрожащий народ. В воздухе не летало ни одной птицы, не доносилось шелеста лесов, никаких обычных звуков природы. Все было тихо и неподвижно; только большая туча медленно подвигалась вперед по черному горизонту. На западе виднелось чистое летнее небо, а с востока медленно ползла эта мрачная туча, пока не исчезла последняя синяя полоса и все огромное небесное пространство не обратилось в громадный свинцовый свод.
   Тогда пошел дождь. Он шел целый день, и целую ночь, и целую неделю, и целый месяц так, что люди забыли о голубом небе и солнечном свете. Дождь не был силен, но он шел постоянно и беспрерывно и был холоден; людям надоело его шлепанье и плеск, надоело слышать шум капель, падавших с карнизов зданий. Все та же густая зловещая туча с падавшим из нее дождем переходила от востока к западу. Благодаря постоянной завесе дождя люди, стоя на пороге своих жилищ, могли видеть только на расстоянии полета стрелы. Каждое утро они смотрели на небо, надеясь, что туча разорвется, но глаза их постоянно встречали все ту же бесконечную тучу, так что наконец они перестали смотреть на небо и отчаяние проникло в их сердца при мысли, что перемены не будет никогда.
   Дождь шел и в день св. Петра в веригах [1 августа.], и в Рождество Пресвятой Богородицы, продолжал идти и в день Михаила Архангела. Хлеба и сено, промокшие и почерневшие, сгнили в полях, потому что не стоило убирать их. Овцы, равно как и телята, околевали, так что к дню св. Мартина, когда нужно было солить мясо на зиму, почти не было ни баранины, ни телятины. Опасались голода, но впереди было нечто худшее, чем голод.
   Дождь наконец перестал, и осеннее солнце светило на грязную и пропитанную водой землю. От сырых сгнивших листьев подымались гнилые испарения под зловонным туманом, окутывавшим леса. Поля были покрыты громадными грибами невиданных размеров и невиданных цветов -- пунцового, лилового, коричневого и черного. Казалось, больная земля вся покрылась грязными гнойными нарывами, ржавчина и мох испестрили стены, а из земли вместе с этой вредной жатвой появилась смерть. Люди умирали -- барон в замке, свободный поселянин на ферме, монах в аббатстве, виллан [Крестьянин в средневековой Англии, аналог российского крепостного. -- Прим. ред.] в своей мазанке из прутьев. Все дышали одними и теми же ядовитыми испарениями и умирали одинаковой смертью. Никто из захворавших не выздоравливал, и болезнь была у всех одна и та же -- большие нарывы, бред и черные пятна, по имени которых и называлась болезнь. Всю зиму трупы разлагались по дорогам, так как некому было хоронить их. Наконец пришла весна с солнцем, здоровьем, весельем -и смехом -- самая зеленая, самая прелестная и нежная изо всех весен, когда-либо бывавших в Англии, но только половина жителей Англии могла оценить ее. Другая половина ушла вместе с пурпуровой тучей.
   Но именно в этих испарениях смерти и разложения родилась более светлая и свободная Англия. В этот мрачный час зародилась первая заря новой жизни. Только сильным подъемом духа и переворотом страна могла сбросить цепи, в которых держала ее железная феодальная система. Теперь, после года смерти, появилась новая страна. Бароны полегли рядами. Ни высокая башня, ни глубокий ров не могли удержать простого коммонера [Человек незнатного происхождения. -- Прим. ред.], разрушавшего их. Жестокие законы ослабели вследствие недостатка тех, кто поддерживал их, а раз они ослабели, то их было уже невозможно ввести вновь. Земледелец не хотел оставаться рабом. Узник разбил свои оковы. Дела было мною, а людей для него мало. Поэтому небольшое количество оставшихся хотело быть свободными людьми, ставило свои условия и работало, где хотело и на кого хотело. Черная смерть расчистила путь великому восстанию, которое вспыхнуло через тридцать лет и сделало английских крестьян самыми свободными людьми своего класса в Европе.
   Но мало было людей настолько проницательных, чтобы предвидеть, что из зла может выйти добро. В данное время в каждой семье царили печаль и разорение. Погибли скот, несобранная жатва, необработанная земля -- все источники богатства исчезли в одно время. Богатые стали бедными, а те, которые уже были бедны, и в особенности люди благородного происхождения, очутились в ужасном положении. По всей Англии низшее дворянство оказалось разоренным потому, что у него, кроме войны, не было источников и оно жило трудами других. Для многих замков настали плохие времена; особенно плохо было в замке Тилфорд, где проживали в продолжение многих лет поколения благородного рода Лоринов.
   Было время, когда Лоринам принадлежала вся страна -- от северной низменности до озер Френшэма, когда их угрюмый замок, возвышавшийся над зелеными лугами, которые лежат по краям реки Уэй, был сильнейшей крепостью от Гилдфорда на востоке и до Винчестера на западе. Но потом наступила война баронов; король употребил своих саксонских подданных как бич, которым он наказал своих норманнских баронов, и замок Лорин, подобно множеству других, был сметен с лица земли. С этого времени Лорины, потерявшие много поместий, жили в доме, составлявшем вдовью часть женщин их семьи. У них осталось достаточно средств для довольства, но недостаточно для роскоши. Затем началось судебное дело с Уэверлийским аббатством; цистерцианцы [Католический монашеский орден; основан в конце XI столетия; первый монастырь располагался неподалеку от французского города Дижона. -- Прим. ред.] предъявили свои права на их богатейшие земли, а от остальных потребовали различных налогов, пошлин, которыми так изобиловала феодальная эпоха. Тяжба продолжалась много лет, и, когда окончилась, люди церкви и люди закона поделили между собой все богатство поместья. Остался только старый замок, из которого в каждом поколении появлялся воин, поддерживавший честь своего имени, и серебряный щит которого с пятью красными розами появлялся всегда в авангарде. В маленькой часовне, где отец Мэттью совершал ежедневно обедню, было двенадцать маленьких бронзовых фигур -- представителей дома Лоринов. Двое из них лежали с перекрещенными ногами в знак того, что участвовали в крестовых походах. Шестеро стояли, попирая ногами львов, так как умерли на войне. Только четверо лежали со своими Охотничьими собаками в знак того, что скончались в мире. В 1349 году от этого знаменитого, но обедневшего -- вдвойне обедневшего от закона и чумы -- рода осталось в живых только двое -- леди Эрментруда Лорин и ее внук. Муж леди Эрментруды пал, пораженный шотландской стрелой, при Стирлинге, а ее сын Юстэс, отец Найгеля, умер геройской смертью за девять лет до начала этого рассказа в морском бою при Слюпса, сражаясь на носу норманнской галеры. Одинокая старуха, ожесточенная и вся ушедшая в свою скорбь, заперлась, словно сокол в клетке, в своей комнате, смягчаясь только в обществе воспитанного ею мальчика. Вся нежность и любовь ее натуры, скрытые от других настолько, что они и не подозревали о существовании в ней этих чувств, изливались на Найгеля. Она не отпускала его от себя, а он, со свойственным тому времени уважением к авторитету старших родственников, не решился бы никогда уехать без ее благословения и согласия. Таким образом вышло, что Найгель с сердцем льва и кровью сотни воинов, трепетавшей в его жилах, в двадцать два года вел мирную жизнь, обучая своих соколов и дрессируя собак, которые жили сообща с хозяевами в большом зале с земляным полом.
   Старая леди Эрментруда видела, как внук с каждым днем становился сильнее и мужественнее; правда, он был мал ростом, но мускулы у него были стальные, а душа огненная. Со всех сторон, из Гилфордско-го залива, с места турнира в Фэрнгеме, до нее доходили слухи о подвигах Найгеля, о его лихом наездничестве, о великодушной храбрости, об умелом обращении с оружием. Но, несмотря на все это, она, муж и сын которой были отняты у нее жестокой смертью, не могла вынести мысли, что этот последний Лорин, последний отпрыск знаменитого старого древа, должен разделить участь отца и деда. С тяжестью на сердце, но с улыбкой на устах переносил Найгель свою скучную жизнь, а леди Эрментруда все откладывала печальный день разлуки: то до лучшей жатвы, то до тех пор, когда уэверлийские монахи отдадут захваченные ими владения Лорина, то до смерти дяди, который, умирая, должен был оставить Найгелю денег на снаряжение, то под каким-либо другим предлогом. Да и действительно, Тилфорд нуждался в присутствии мужчины, так как распря между аббатством и замком еще не была закончена и монахи под различными предлогами продолжали оттягивать у соседа куски его поместья. Над извивающейся рекой, среди зеленых лугов подымались небольшая квадратная башня и высокие серые стены угрюмого аббатства; день и ночь звучал его хриплый колокол, угроза и предмет ужаса для малочисленных обитателей замка.
   В сердце этого большого цистерцианскош монастыря и начинается наша хроника. Мы опишем вражду между монахами и домом Лоринов, происшествия, вызвавшие эту вражду, появление Чандоса, странный турнир на Тилфордском мосту и три подвига, давшие Найгелю возможность осуществить страстное желание его сердца. В романе "Белый Отряд" уже упоминалось о том, каков был Найгель Лорин. Любящие его могут теперь узнать, почему он стал таким человеком. Оглянемся же назад и взглянем на зеленую арену Англии. Декорация такая же, как и теперь,-- те же холмы, равнины, реки; актеры в некоторых отношениях совершенно похожи на нас; в других так отличаются от нас поступками и мыслями, что кажутся обитателями иного мира.
  

II

КАК ДЬЯВОЛ ПОЯВИЛСЯ В УЭВЕРЛИ

   Был день первого мая, когда празднуется память св. апостолов Филиппа и Иакова, Год -- тысяча триста сорок девятый от Рождества Христова.
   С третьего часа до шестого и с шестого до девятого преподобный Джон, аббат Уэверли, сидел в своем кабинете, выполняя высокие обязанности своего служения. Вокруг, на много миль во все стороны, простирались плодородные, цветущие владения, хозяином которых он состоял. В центре высились обширные здания аббатства с церковью и монастырскими кельями, странноприимным домом, госпиталем и сборной залой; везде кипела жизнь. В открытое окно слышался тихий гул голосов братьев, которые ходили внизу, в приемной, занимаясь благочестивыми разговорами. Из церкви доносились отдаленные звуки грегорианского напева, то падавшие, то поднимавшиеся,-- это регент занимался со своим хором; внизу, в зале поучений, раздавался пронзительный голос брата Петра, объяснявшего послушникам правила св. Бернарда. Аббат Джон встал, чтобы расправить окоченевшие члены. Он взглянул на зеленые монастырские луга и на грациозную линию готических арок, которые окаймляли закрытую галерею, служившую местом прогулки для монахов. Попарно, в своих черных и белых одеждах, ходили они взад и вперед с опущенными головами. Некоторые, более прилежные, принесли с собой книги и, сгорбившись и наклонив лица к белым листам, сидели на солнце, иллюминируя книги св. писания; перед ними лежали лепешки краски и пачки золотых листиков. Тут же были и граверы со своими резцами и грабштихелями. Цистерцианцы не отличались такой ученостью и знанием искусств, как родственный им орден бенедиктинцев, но все же библиотека в Уэверли была наполнена драгоценными книгами и в ней постоянно находились благочестивые ученые. Но более всего прославились цистерцианцы своими полевыми работами. Из сада или с полей в монастырь постоянно входили загорелые монахи с грязной киркой иди лопатой в руках, с подобранными по колено рясами. Тучные зеленые заливные луга, усеянные овцами с густой шерстью десятины, засеянные хлебными злаками, очищенные от сорных трав и вереска, виноградники на южном склоне горы Круксберри, хенклийские рыбные садки, осушенные и засеянные овощами френшэмские болота, громадные голубятни -- все вокруг обширного аббатства носило явные следы трудов ордена.
   Аббат смотрел на своих многочисленных покорных подчиненных, и его полное цветущее лицо сияло мирным удовольствием. Как и все главы преуспевающих аббатств, аббат Джон -- четвертый по счету этого имени -- был человек разнообразных талантов, Посредством избранных орудий его воли он управлял обширными владениями и поддерживал порядок и благопристойность среди большого количества людей, ведших холостую жизнь. Аббат требовал суровой дисциплины от низших и в то же время с тонкой дипломатичностью относился к высшим. Он вел пространные дебаты с соседними аббатами и лордами, с папскими легатами и при случае даже с самим его величеством королем. Многое нужно было ему знать. Богословские вопросы, вопросы архитектуры, лесоводства, агрономии, дренажа, юриспруденции -- все поступало на решение аббата. Он держал в руках весы правосудия во всей местности вокруг аббатства, на несколько миль. Навлечь на себя его гнев для монахов значило подвергнуться посту, изгнанию в более строгий монастырь и даже заточению в цепи. И на светского человека он мог наложить какое угодно наказание, за исключением смертной казни, но в руках у него было гораздо более страшное орудие -- отлучение от церкви. Такова была власть аббата, и потому не было ничего удивительного в том, что румяное лицо его носило властное выражение, а братья, взглянув наверх и увидев в окне смотрящее на них серьезное лицо, принимали еще более кроткий и смиренный вид, чем обыкновенно.
   Кто-то постучал в дверь. Аббат вспомнил о делах и вернулся к письменному столу. Он переговорил уже с казначеем и приором, с раздавателем милостыни, с капелланом и с лектором; но вошедший высокий худой монах, явившийся по зову аббата, был самым важным и в то же время самым несносным из его агентов. То был брат ключарь -- Сэмюэл, обязанность которого, соответствующая обязанности управляющего у светского человека, состояла в том, что он наблюдал за всеми материальными интересами монастыря и вел все дела с внешним миром, подчиняясь только аббату. Брат Сэмюэл был худощавый жилистый старик с резкими, суровыми чертами лица, в выражении которого не было ничего одухотворенного; напротив, оно ясно показывало, что ему постоянно приходилось иметь дело с простым рабочим миром, Под мышкой одной руки он держал громадную счетную книгу; в другой руке у него была большая связка ключей -- знак его должности и в минуты гнева орудие наказания, о чем свидетельствовали шрамы на головах крестьян и светских братьев.
   Аббат тяжело вздохнул, так как и ему приходилось много страдать от своего усердного помощника.
   -- Ну, чего желаете, брат Сэмюэл? -- спросил он.
   -- Святой отец, я должен доложить вам, что продал шерсть мастеру Болдуину из Винчестера на два шиллинга за тюк дороже, чем в прошлом году, потому что цена поднялась из-за падежа овец.
   -- Хорошо сделали, брат мой.
   -- Должен еще сказать вам, что я выселил Вата, лесника, из коттеджа, так как он еще не уплатил арендной платы, которая должна была быть внесена к Рождеству, а также и налога на куриц на прошлый год.
   -- У него жена и четверо детей, брат мой.
   Аббат был добрый, снисходительный человек, хотя
   я склонный подчиняться влиянию своего более сурового подчиненного.
   -- Это правда, святой отец; но если я спущу ему, то как же мне спросить аренду с лесников в Петтенгэме или с крестьян в деревне? Подобного рода известия распространяются из дома в дом, и куда денется тогда богатство Уэверли?
   -- Что еще, брат Сэмюэл?
   -- О рыбном садке.
   Лицо аббата прояснилось. Он был знаток в этом деле. Правила ордена лишили его более нежных радостей жизни, и потому он тем сильнее пользовался предоставленными.
   -- Ну как насчет хариусов, брат мой?
   -- Хорошо, святой отец; но в аббатском пруду околели карпы.
   -- Карпы могут жить только на песчаном дне. И сажать их надо в известной пропорции по три самца на одну самку, брат ключарь; а место должно быть защищено от ветра, каменистое и песчаное, около аршина в глубину, с ивами и травой по берегам. Для линей -- тина, брат мой; для карпов -- песок.
   Ключарь нагнулся, и на лице его появилось выражение, указывавшее на то, что он принес дурные вести.
   -- В аббатском пруду появилась щука, -- сказал он.
   -- Щука! -- в ужасе крикнул аббат. -- Это все равно как если бы волк появился в нашей овчарне. Как попала в пруд щука? В прошлом году не было щук; не выпадает же щука весной вместе с дождем и снегом. Надо будет осушить пруд, а не то придется нам в великом посту питаться треской, и братья у нас сильно переболеют, пока наступление Пасхи не разрешит нас от воздержания.
   -- Пруд будет осушен, святой отец. Я уже отдал приказание. Потом на его илистом дне мы посадим огородные овощи, а, собрав их, вернем воду и посадим рыбу из нижнего пруда так, что она может разжиреть на тучном жнивье.
   -- Прекрасно! -- воскликнул аббат, -- В каждом хорошем хозяйстве, по-моему, должно быть три рыбных садка -- один, сухой, для трав, другой, Мелкий, для только что родившихся и годовалых рыб и третий -- глубокий -- для крупной и столовой рыбы. Но все же вы так и не рассказали мне, как попала в пруд щука.
   Судорога гнева пробежала по суровому лицу ключаря, и ключи загремели в костлявой руке.
   -- Молодой Найгель Лорин,-- сказал он. -- Он поклялся, что сделает нам неприятность, и исполнил свою клятву.
   -- Как вы узнали это?
   -- Шесть недель тому назад видели, как он изо дня в день ловил щук в Френшэмском озере. Два раза его встречали по ночам со связкой соломы под мышкой в Хенклийской долине. Ну, я готов побиться о заклад, что солома была сырая и в ней лежала щука!
   Аббат покачал головой.
   -- Много я слышал о диких выходках этого юноши; но если вы говорите правду, то он перешел всякие границы. Плохо было и то, когда он убил королевскую лань в Вулмере или разбил голову торговцу Гоббсу, так что тот пролежал неделю между жизнью и смертью в нашей больнице и только искусное лечение травами брата Питера спасло его. Но пустить щуку в аббатский пруд... зачем ему было проделать такую дьявольскую штуку?
   -- Затем, что он ненавидит Уэверлийское аббатство, святдй отец; он клянется, что мы завладели землей его отца.
   -- Тут есть некоторая доля правды.
   -- Но, святой отец, мы владеем только тем, что присудил нам закон.
   -- Верно, брат мой, но между нами можно сознаться, что на весы правосудия оказывал влияние более тяжелый кошелек. Когда я прохожу мимо старого дома и вижу престарелую женщину с покрасневшим лицом, с печальными, мрачными глазами, в которых выражаются те проклятия, которых она не смеет высказать, я всегда желаю, чтобы у нас были другие соседи.
   -- Это легко устроить, святой отец. Именно о том я и хотел поговорить с вами. Нет ничего легче для нас, как выгнать их из этой местности. Исков наберется лет за тридцать, и я ручаюсь, что доктор прав, наш адвокат Уилкинг найдет столько недоимок, неустоек и задержек арендной платы, а также процессов о сене, что этим людям, настолько же бедным, насколько и гордым, придется продать крышу над их головой, чтобы заплатить все следуемое. Через три дня они будут у нас в руках.
   -- Это старинная и почтенная семья. Мне бы не хотелось поступать с ней слишком жестоко.
   -- Вспомните о щуке в садке для карпов!
   При этой мысли сердце аббата ожесточилось.
   -- Действительно, это была дьявольская проделка. А мы только что пустили туда хариусов и карпов. Ну, ну, закон -- все же закон, и если его можно употребить против них, то все это будет на законном основании. Что же, вы предъявили им наши заявления?
   -- Управляющий пошел вчера вечером с двумя слугами в замок, чтобы переговорить о деле, но вернулся назад бегом, а за ним с яростью гнался этот безумец. Он мал ростом и худощав, но в минуты гнева в нем сила нескольких людей. Управляющий божится, что в другой раз пойдет не иначе как с пятью-шестью стрелками.
   Аббат покраснел от гнева при этом новом оскорблении.
   -- Я научу его, что слуги Св. Церкви, хотя бы и принадлежащие к ордену св. Бернарда, а потому самые кроткие и смирные, все же могут защитить себя от дерзких буянов. Идите вызовите этого человека в суд аббатства. Пусть он явится завтра в капитул после третьего часа.
   Но осторожный ключарь покачал головой.
   -- Нет, святой отец, время еще не приспело. Дайте мне, пожалуйста, три дня, чтобы собрать все доказательства против него. Помните, что отец и дед этого беспокойного сквайра были оба знаменитые люди и первые рыцари на службе самого короля, что они жили, окруженные почестями, и умерли при исполнении своих рыцарских обязанностей. Леди Эрментруда Лорин была придворной дамой матери короля. Роджер Фриц-Алэн из Фернгэма и сэр Гюг Уолкотт из Гилдфордского замка были товарищами по оружию отца Найгеля и родственниками ему по женской линии. И без того уже идут разговоры о том, что мы жестоко поступили с ними. Поэтому мое мнение, что нам надо быть осторожными и ждать, пока чаша не переполнится.
   Аббат раскрыл рот, чтобы ответить на слова ключаря, как вдруг внизу среди монахов раздался необычный взволнованный говор. Со всех сторон слышались взволнованные вопросы и ответы. Ключарь и аббат с изумлением взглянули друг на друга при таком нарушении дисциплины и порядка со стороны их хорошо обученного стада, как вдруг на лестнице раздались быстрые шаги; кто-то поспешно отворил дверь, и в комнату вбежал монах с бледным лицом.
   -- Отец аббат! -- крикнул он. -- Увы! увы! Отец Джон умер, и преподобный субприор умер, и дьявол появился в поле!..
  

III

РЫЖАЯ КРУКСБЕРРИЙСКАЯ ЛОШАДЬ

   В те простые времена в жизни было много удивительного и таинственного. Люди ходили по земле торжественно и в страхе, чувствуя небо очень близко над собою, а ад -- под самыми своими ногами. Десница Бога была ясно видна в радуге и комете, в громе и ветре. К тому же дьявол открыто свирепствовал на земле, он при дневном свете скрывался за кустами, по ночам громко смеялся, хватал когтями умирающего грешника, набрасывался на некрещеного младенца и искривлял члены эпилептика. Нечистый враг всегда был вблизи человека и нашептывал ему в ухо всякие гадости, а над человеком витал ангел милосердия, который указывал ему узкий и тернистый путь. Как можно было сомневаться в подобного рода вещах, если им верили и папа, и священник, и ученый, и король и ни один голос на свете не подымал вопроса о сомнении в их существовании?
   Каждая прочитанная книга, увиденная картина, каждый рассказ няньки или матери заключали в себе одно и то же поучение. А если человек отправлялся в путешествие, то вера его в чудесное укреплялась еще более, потому что, куда бы он ни поехал, повсюду видел бесчисленные раки с мощами святых и слышал рассказы о многочисленных чудесах, доказательствами коих были масса костылей и серебряных сердец -- "ех voto" [По обету (лат.).]. На каждом шагу человек невольно чувствовал, как тонка и легко разрываема завеса, укрывающая его от страшных обитателей невидимого мира.
   Поэтому безумное заявление испуганного монаха показалось его слушателям скорее страшным, чем невероятным. Румяное лицо аббата побледнело на одно мгновение, но в следующее он схватил со стола распятие и быстро встал на ноги.
   -- Ведите меня к нему, -- сказал он, -- покажите мне нечистого, который осмеливается нападать на братьев св. Бернарда. Бегите к капеллану, брат мой! Велите ему принести с собой молитвы для заклинания бесов, а также священный ковчег с мощами и кости св. Иакова из-под алтаря! С ними с сокрушением и со смирением в сердцах мы можем идти против всех сил ада.
   Но ключарь был человек более практического склада ума. Он так сильно схватил монаха за руку, что у того надолго осталось пять синяков.
   -- Разве так входят в комнату аббата, не постучавшись, не поклонившись, не сказав "Мир вам"? -- строго спросил он. -- Вы всегда были самым кротким из наших послушников, смиренным в учебной комнате, набожно пели псалмы и вели строгую жизнь в келье. Придите в себя и отвечайте на мои вопросы прямо. В каком виде появился нечистый и как он причинил столько ужасного вреда нашим братьям? Видели вы его собственными глазами или говорите только понаслышке? Говорите сейчас или немедленно будете подвергнуты епитимье.
   Испуганный монах стал как будто несколько спокойнее на вид при этой угрозе, хотя побелевшие губы и боязливое выражение глаз, а также прерывистое дыхание выдавали его внутреннюю тревогу.
   -- Вот как это случилось, святой отец и преподобный ключарь. Джемс, субприор, брат Джон и я провели наш день начиная с шестого часа на хенглейском лугу, нарезая траву для скотного двора. Мы возвращались назад по полю, и набожный субприор рассказывал нам историю жизни св. Григория, как вдруг раздался шум, словно от несущегося потока, нечистый перескочил через высокую стену, которая отделяет заливной луг, с быстротой ветра и бросился на нас. Брата Джона он бросил на землю и втоптал его в грязь. Потом, схватив зубами доброго приора, он стал бегать вокруг поля, раскачивая его, словно узел с старым платьем. Изумленный всем виденным, я стоял неподвижно и прочел "Верую" и три раза "Богородицу", когда дьявол вдруг бросил приора и кинулся ко мне. С помощью св. Бернарда я перелез через стену, но не прежде, чем зубы дьявола вцепились мне в ногу и он оторвал мне всю заднюю полу одежды.
   При этих словах он повернулся и в подтверждение своего рассказа показал свою изорванную одежду.
   -- В каком же образе явился сатана? -- спросил аббат.
   -- В образе большой рыжей лошади, святой отец, чудовищной лошади с огненными глазами и с зубами грифона.
   -- Рыжей лошади! -- Ключарь ужасно взглянул на испуганного монаха. -- Глупый брат, что же будет с вами, когда вам придется предстать перед лицом царя ужаса, если вы так пугаетесь вида рыжей лошади? Это лошадь фермера Элварда, отец мой, которую мы задержали, потому что он должен аббатству целых пятьдесят шиллингов, а ему никогда не уплатить их. Такой лошади, говорят, не найти и в королевских конюшнях в Виндзоре, потому что отец ее был испанского происхождения, а мать -- арабская кобыла той самой породы, которую Саладин (душа его теперь терзается адскими муками) держал для своего собственного употребления и, как говорят, даже у себя в палатке. Я взял ее в уплату долга и приказал приведшим слугам выпустить ее на заливной луг, потому что слышал о ее действительно дурном нраве -- она убила не одного человека.
   -- Недобрый был день для Уэверли, когда вы ввели в его границы такое чудовище, -- сказал аббат. -- Если субприор и брат Джон действительно умерли, то лошадь является хотя и не самим дьяволом, все же -- орудием его.
   -- Лошадь это или дьявол, святой отец, но я слышал, как она кричала от радости, когда топтала брата Джона, а если бы вы видели, как она вскидывала субприора, словно собака, встряхивающая крысу, то, может быть, почувствовали бы то же, что и я.
   -- Ну! -- крикнул аббат. -- Пойдем взглянем собственными глазами на причиненное зло. -- И все три монаха поспешно сошли с лестницы, которая вела к аркадам двора.
   Их самые страшные опасения рассеялись, лишь только они сошли вниз. Среди толпы сочувствующих братьев они увидели обоих пострадавших -- хромавших, растрепанных, выпачканных в грязи. Однако доносившиеся крики и восклицания показывали, что драма еще не окончена; аббат и ключарь бросились к воротам со всей поспешностью, допускаемой их достоинством, и добежали до стены, отделявшей луг; заглянув через нее, они увидели замечательное зрелище.
   В густой сочной траве стояла великолепная лошадь, при виде которой сердце скульптора или воина дрогнуло бы от восторга. Она была буланой масти, с гривой и хвостом более темного оттенка. Пяти вершков роста, с торсом и ляжками, обнаруживавшими страшную силу, с изящными очертаниями шеи, холки и плеч, она представляла собой образец лучшей конской породы. Она была поистине великолепна; осев красивым торсом на задние ноги, широко раздвинув и вытянув передние, с высоко поднятой головой, с поднявшейся дыбом гривой, с раздувающимися от гнева ноздрями, она поворачивала во все стороны блестящие глаза, полные высокомерной угрозы и вызова. В почтительном расстоянии от нее держались шесть светских слуг аббатства и лесников; с арканами в руках они медленно пробирались к ней. По временам величественное животное с поднятой головой, развевающейся гривой, сверкающими глазами делало красиво прыжок в сторону, уклоняясь от петли,