# Два самоубийства

Федор Михайлович Достоевский

Федор Достоевский. Два самоубийства


Недавно как-то мне случилось говорить с одним из наших писателей


(большим художником) о комизме в жизни, о трудности определить явление,


назвать его настоящим словом. Я именно заметил ему перед этим, что я, чуть


не сорок лет знающий "Горе от ума", только в этом году понял как следует


один из самых ярких типов этой комедии, Молчалина, и понял именно, когда он


же, то есть этот самый писатель, с которым я говорил, разъяснил мне


Молчалина, вдруг выведя его в одном из своих сатирических очерков. (Об


Молчалине я еще когда-нибудь поговорю, тема знатная).


- А знаете ли вы, - вдруг сказал мне мой собеседник, видимо давно уже и


глубоко пораженный своей идеей, - знаете ли, что, что бы вы ни написали, что


бы ни вывели, что бы ни отметили в художественном произведении, - никогда вы


не сравняетесь с действительностью. Что бы вы ни изобразили - все выйдет


слабее, чем в действительности. Вы вот думаете, что достигли в произведении


самого комического в известном явлении жизни, поймали самую уродливую его


сторону, - ничуть! Действительность тотчас же представит вам в этом же роде


такой фазис какой вы и еще и не предлагали и превышающий все, что могло


создать ваше собственное наблюдение и воображение!..


Это я знал еще с 46-го года, когда начал писать, а может быть и раньше,


- и факт этот не раз поражал меня и ставил меня в недоумение о полезности


искусства при таком видимом его бессилии. Действительно, проследите иной,


даже вовсе и не такой яркий на первый взгляд факт действительной жизни, - и


если только вы в силах и имеете глаз, то найдете в нем глубину, какой нет у


Шекспира. Но ведь в том-то и весь вопрос: чей глаз и кто в силах? Ведь не


только чтоб создавать и писать художественные произведения, но и чтоб только


приметить факт, нужно тоже в своем роде художника. Для иного наблюдателя все


явления жизни проходят в самой трогательной простоте и до того понятны, что


и думать не о чем, смотреть даже не на что и не стоит. Другого же


наблюдателя те же самые явления до того иной раз озаботят, что (случается


даже и нередко) - не в силах, наконец, их обобщить и упростить, вытянуть в


прямую линию и на том успокоиться, - он прибегает к другого рода упрощению и


просто-запросто сажает себе пулю в лоб, чтоб погасить свой измученный ум


вместе со всеми вопросами разом. Это только две противуположности, но между


ними помещается весь наличный смысл человеческий. Но, разумеется, никогда


нам не исчерпать всего явления, не добраться до конца и начала его. Нам


знакомо одно лишь насущное видимо-текущее, да и то понаглядке, а концы и


начала - это все еще пока для человека фантастическое.


Кстати, один из уважаемых моих корреспондентов сообщил мне еще летом об


одном странном и неразгаданном самоубийстве, и я все хотел говорить о нем. В


этом самоубийстве все, и снаружи и внутри, - загадка. Эту загадку я, по


свойству человеческой природы, конечно, постарался как-нибудь разгадать,


чтоб на чем-нибудь "остановиться и успокоиться". Самоубийца - молодая


девушка лет двадцати трех или четырех не больше, дочь одного слишком


известного русского эмигранта и родившаяся за границей, русская по крови, но


почти уже совсем не русская по воспитанию. В газетах, кажется, смутно


упоминалось о ней в свое время, но очень любопытны подробности: "Она


намочила вату хлороформом, обвязала себе этим лицо и легла на кровать... Так


и умерла. Перед смертью написала следующую записку:


"Je m'en vais entreprendre un long voyage. Si cela ne reussit pas qu'on


se rassemble pour feter ma resurrection avec du Cliquot. Si cela reussit, je


prie qu'on ne me laisse enterrer que tout a fait morte, puisqu'il est tres


desagreable de se reveiller dans un cercueil sous terra. Ce n'est pas


Chic!""


To есть по-русски:


"Предпринимаю длинное путешествие. Если самоубийство не удастся, то


пусть соберутся все отпраздновать мое воскресение из мертвых бокалами Клика.


А если удастся, то я прошу только, чтоб схоронили меня, вполне убедясь, что


я мертвая, потому что совсем неприятно проснуться в гробу под землею. Очень


даже не шикарно выйдет!"


В этом гадком, грубом шике, по-моему, слышится вызов может быть


негодование, злоба, - но на что же? Просто грубые натуры истребляют себя


самоубийством лишь от материальной, видимой, внешней причины, а по тону


записки видно, что у нее не могло быть такой причины На что же могло быть


негодование?.. на простоту представляющегося, на бессодержательность жизни?


Это те, слишком известные, судьи и отрицатели жизни, негодующие на


"глупость" появления человека на земле, на бестолковую случайность этого


появления, на тиранию косной причины, с которою нельзя помириться? Тут


слышится душа именно возмутившаяся против "прямолинейности" явлений, не вы


несшая этой прямолинейности, сообщившейся ей в доме отца еще с детства. И


безобразнее всего то, что ведь она, конечно, умерла без всякого отчетливого


сомнения. Сознательного сомнения, так называемых вопросов, вероятнее всего,


не было в душе ее; всему она, чему научена была с детства, верила прямо, на


слово, и это вернее всего. Значит, просто умерла от "холодного мрака и


скуки", с страданием, так сказать, животным и безотчетным, просто стало


душно жить, вроде того, как бы воздуху недостало. Душа не вынесла*


прямолинейности безотчетно и безотчетно потребовала чего-нибудь более


сложного...


С месяц тому назад, во всех петербургских газетах появилось несколько


коротеньких строчек мелким шрифтом об одном петербургском самоубийстве:


выбросилась из окна, из четвертого этажа, одна бедная молодая девушка, швея,


- "потому что никак не могла приискать себе для пропитания работы".


Прибавлялось, что выбросилась она и упала на землю, держа в руках образ.


Этот образ в руках - странная и неслыханная еще в самоубийстве черта! Это уж


какое-то кроткое, смиренное самоубийство. Тут даже, видимо, не было никакого


ропота или попрека: просто - стало нельзя жить. "Бог не захотел" и - умерла,


помолившись. Об иных вещах, как они с виду ни просты, долго не перестается


думать, как-то мерещится, и даже точно вы в них виноваты. Эта кроткая,


истребившая себя душа невольно мучает мысль. Вот эта-то смерть и напомнила


мне о сообщенном мне еще летом самоубийстве дочери эмигранта. Но какие,


однако же, два разные создания, точно обе с двух разных планет! И какие две


разные смерти! А которая из этих душ больше мучилась на земле, если только


приличен и позволителен такой праздный вопрос?


О произведении:


Права на это собрание электронных текстов и сами электронные тексты


принадлежат Алексею Комарову, 1996-2000год. Разрешено свободное


распространение текстов при условии сохранения целостности текста (включая


данную информацию). Разрешено свободное использование для некоммерческих


целей при условии ссылки на источник - Интернет-библиотеку Алексея Комарова.