Дриль Дмитрий Андреевич
Вопросы уголовной антропологии и парижский уголовно-антропологический конгресс

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

НАУЧНЫЙ ОБЗОРЪ.

Вопросы уголовной антропологіи и парижскій уголовно-антропологическій конгрессъ.

   Достойно и жизнерадостно праздновала умственно-богатоодаренная Франція свою всемірную выставку, которая вызвала и широко развила явленіе какъ бы паломничества въ одинъ изъ наиболѣе интеллектуальныхъ центровъ міра -- Парижъ. По счастливой мысли, она обставила эту роскошную выставку, представлявшую истинное торжество всѣхъ отраслей мирнаго производительнаго труда, цѣлымъ рядомъ международныхъ конгрессовъ почти по всѣмъ областямъ теоретической и прикладной научной мысли. Въ этомъ отношеніи періодъ выставки представлялъ собою нѣчто еще совершенно небывалое. Представители различныхъ національностей впервые собрались въ Парижѣ для общей работы по многимъ такимъ научно-общественнымъ вопросамъ, которые еще никогда прежде не были поставлены на почву международнаго обсужденія (укажу для примѣра на конгрессъ общественнаго призрѣнія, который, какъ показываетъ недавно полученное мною извѣщеніе, превратился въ постоянное международное общество для изученія вопросовъ общественнаго призрѣнія и для организаціи послѣдующихъ конгрессовъ). Поэтому мы видѣли здѣсь какъ бы дружную семью народовъ (къ сожалѣнію, только нѣмцы почти отсутствовали), представители которыхъ мирно обсуждали всѣ свои общечеловѣческіе общественные вопросы и тѣмъ самымъ представляли рѣзкій контрастъ съ современными политическими отношеніями европейскихъ народовъ. Если въ этихъ послѣднихъ мы видимъ дѣйствующими еще дикіе, некультурные инстинкты -- переживанія отъ далекой старины, то на конгрессахъ, какъ бы по противуположенію, мы видѣли передъ собою разумныя отношенія цивилизованнаго человѣчества, которое, проникнувшись уваженіемъ къ человѣческой личности, независимо отъ ея національности, бережно относится къ интересамъ всѣхъ своихъ сочленовъ. Въ этомъ отношеніи выставка съ ея конгрессами, стянувшая громадное количество людей со всѣхъ концовъ міра, окажетъ, думается намъ, очень хорошее и благотворное вліяніе на умы.
   Конечно, не всѣ конгрессѣ имѣли желанный успѣхъ. Для удачи даже въ Парижѣ такого количества конгрессовъ, изъ которыхъ многіе происходили единовременно, а всѣ -- на сравнительно небольшомъ пространствѣ времени, нужно слишкомъ много условій. Но уже важно то, что эти конгрессы были, что они впервые состоялись и положили основаніе дальнѣйшимъ такимъ же конгрессамъ.
   Международные конгрессы, какъ и конгрессы вообще, не двигаютъ и не могутъ двигать теоретическую и прикладную науку впередъ. Двигаютъ ее отдѣльныя лица, любящія свое дѣло, горячо преданныя ему и носящія въ себѣ искру научнаго свѣта. Конгрессы же вообще и международные въ частности только сводятъ дѣятелей научной мысли, способствуютъ ихъ взаимному пониманію, устанавливаютъ между ними живыя личныя связи и общенія, которыя въ свою очередь способствуютъ болѣе плодотворной совмѣстной работѣ, направленной на исканіе истины и путей къ общему благу и пользѣ. Съ другой стороны, научные конгрессы вообще и международные въ частности оказываютъ значительное посредствующее вліяніе на большую публику и, какъ болѣе импонирующія явленія, въ значительной мѣрѣ способствуютъ проведенію научныхъ взглядовъ въ жизнь и ихъ возможно полному разъясненію въ массахъ общества. Всѣми этими своими сторонами международные научные конгрессы призваны играть весьма важную роль въ умственно-нравственной жизни современныхъ образованныхъ человѣческихъ обществъ и способствовать привитію къ нимъ дѣятельныхъ и научно-обоснованныхъ идей братства, добра и правды.
   Изъ множества парижскихъ международныхъ конгрессовъ я посвящу настоящій обзоръ лишь одному, въ которомъ мнѣ приходилось принимать личное участіе. Я говорю о второмъ уголовно-антропологическомъ конгрессѣ.
   Заканчивая свой предшествующій научный обзоръ, я писалъ, между прочимъ, слѣдующее о такомъ же конгрессѣ, имѣвшемъ мѣсто въ Римѣ: "Какъ ни важны были результаты этого перваго международнаго уголовно-антропологическаго конгресса, тѣмъ не менѣе, они были только началомъ успѣховъ. Дальнѣйшіе мы увидимъ вскорѣ на предстоящемъ въ будущемъ 1889 г. парижскомъ международномъ конгрессѣ уголовной антропологіи, который несомнѣнно еще полнѣе охватитъ вопросъ". Это предвидѣніе оправдалось, и конгрессъ имѣлъ большой успѣхъ. Почти всѣ образованныя страны прислали (оффиціально или неоффиціально) своихъ ученыхъ представителей. Преобладали, конечно, медики, но много было и юристовъ теоретиковъ и практиковъ изъ среды университета, магистратуры и адвокатуры. Особенно много юристовъ прислала Италія. Были также представители и другихъ профессій, наприм., педагоги. Не мало было крупныхъ научныхъ именъ. Таковы имена Ломброзо, Молешота, Бенедикта, Маньяна, Люиса, Русселя, Бруарделя, Лакасаня и др.
   Отъ такого соединенія представителей различныхъ профессій полнота и широта воззрѣній, конечно, только выигрывали. Вопросъ о человѣческой преступности не есть вопросъ исключительно юридическій или антропологическій. Онъ представляетъ собою широкій и многосторонній общественный вопросъ, захватывающій всю исторію человѣческихъ учрежденій и всю сферу нравственныхъ явленій. Поэтому для его всесторонняго изученія необходима совмѣстная работа различныхъ спеціалистовъ, изъ которыхъ каждый оттѣняетъ свою особую сторону. Парижскій конгрессъ своимъ составомъ въ значительной мѣрѣ удовлетворялъ этому требованію и привносилъ въ обсужденіе вопроса о человѣческой преступности разностороннія точки зрѣнія.
   Французы рѣшительно преобладали. Въ этомъ отношеніи парижскій конгрессъ значительно отличался отъ конгресса римскаго, гдѣ большинство всѣхъ членовъ принадлежало Италіи. А, между тѣмъ, въ новѣйшее время уголовная антропологія возникла и развилась преимущественно въ Италіи, благодаря работамъ проф. Ломброзо и его учениковъ. Поэтому для конгресса и его успѣховъ было очень важно, что не на сторонѣ Италіи былъ перевѣсъ въ числѣ членовъ. Итальянцы, какъ новаторы, можетъ быть, нѣсколько и склонны къ увлеченіямъ и преувеличеніямъ, а, главное, легко могутъ быть заподозрѣны въ нихъ. Французы же,-- конечно, говоря вообще,-- до сихъ поръ сравнительно мало принимали участія въ разработкѣ уголовной антропологіи, а потому, какъ и представители другихъ національностей, скорѣе были склонны къ строгой критикѣ, сомнѣніямъ и недовѣрію.
   На конгрессъ новая школа явилась съ значительнымъ научнымъ багажомъ. Это не было только еще возникающее научное направленіе, а, напротивъ, направленіе, оказавшее уже сравнительно значительное вліяніе на общественные взгляды,-- направленіе, много поработавшее, кое-что уже сдѣлавшее и имѣющее за собой свое научное прошлое и, притомъ, не только въ трудахъ отдѣльныхъ ученыхъ, но и въ соединенныхъ усиліяхъ цѣлаго международнаго конгресса -- римскаго. "Уголовная антропологія числить за собою большія заслуги: она углубила вопросъ о человѣческой отвѣтственности;". "Труды итальянской школы хорошо приняты во Франціи. Эта школа оказала великія услуги и примѣнила къ изслѣдованію вполнѣ вѣрные методы. Знакомясь съ ея прошлыми трудами, невольно изумляешься величинѣ уже сдѣланнаго въ сравнительно столь короткій срокъ". Такими словами встрѣчали и привѣтствовали въ Парижѣ открытіе засѣданій 2-го уголовно-антропологическаго конгресса французскій министръ юстиціи и деканъ парижскаго медицинскаго факультета, проф. Бруардель. Посмотримъ же, что сдѣлалъ конгрессъ.
   Въ числѣ важнѣйшихъ вопросовъ, подлежавшихъ обсужденію, былъ вопросъ о существованіи особаго "преступнаго типа", отмѣченнаго и особыми анатомическими признаками. По этому поводу въ отчетѣ одного изъ нашихъ ежедневныхъ изданій (Русскія Вѣдомости) проскользнулъ крайне странный упрекъ конгрессу, зачѣмъ онъ не опредѣлилъ напередъ "на научномъ основаніи, что такое преступленіе" и "кого называть преступникомъ", результатомъ чего, будто бы, и были "путаница и недоразумѣнія". Удивительное обвиненіе! Отыскивать и давать указанное опредѣленіе не было рѣшительно никакой нужды; оно уже готово вполнѣ. Понятіе преступникъ есть понятіе юридическое и по своему характеру -- условное. Преступникъ, это -- тотъ, кто нарушилъ уголовный законъ. Иного опредѣленія нѣтъ и быть не можетъ, и его вполнѣ достаточно. Хотя въ средѣ такъ называемыхъ честныхъ людей и встрѣчаются люди, сходные по своимъ особенностямъ съ преступниками, но они не могутъ быть названы ими. Они могутъ быть названы людьми предрасположенными къ преступленію, людьми порочными, дурными и проч., но никакъ не преступниками. Какъ бы ни измѣнялось понятіе о преступленіи по временамъ, мѣстамъ и народамъ,-- на что указываетъ составитель отчета,-- тѣмъ не менѣе, эти измѣненія не могутъ ни съузить, ни расширить понятія о преступникѣ для каждаго даннаго времени. Если измѣняются общественные "взгляды на преступленіе", вліяющіе на кодексъ, то, вмѣстѣ съ тѣмъ, необходимо измѣняются и условія совершенія того или другаго дѣйствія, ставшаго или переставшаго быть преступнымъ, а, вмѣстѣ съ тѣмъ, необходимо измѣняются и качества, нужныя для его совершенія, измѣняются соединенныя съ этимъ совершеніемъ ощущенія и чувства дѣятеля, что и составляетъ самое главное въ вопросѣ о преступности. Говоря это, я имѣю въ виду исключительно общій уголовный кодексъ и не касаюсь тѣхъ случаевъ, когда государство, въ противность существующимъ нравамъ и воззрѣніямъ, объявляетъ то или иное дѣйствіе преступнымъ. Но и тогда одно уже ставшее извѣстнымъ запрещеніе въ большей или меньшей мѣрѣ, но, все-таки, вліяетъ на измѣненіе общественнаго отношенія къ запрещенному дѣянію. Потому уголовная антропологія поступила вполнѣ правильно, оставивъ въ сторонѣ опредѣленія и, въ то же время, задавшись вопросомъ, почему только нарушители уголовнаго кодекса, въ противность всѣмъ остальнымъ, пренебрегаютъ запретами закона и, рискуя своимъ положеніемъ и судьбой, совершаютъ запретныя дѣянія, и не наталкиваютъ ли ихъ на этотъ крайне опасный для нихъ путь, въ числѣ прочихъ причинъ, также и какія либо имъ свойственныя особенности ихъ психо-физической организаціи? При обсужденіи этого вопроса въ такой общей его формѣ конгрессъ, какъ намъ казалось, былъ вполнѣ единодушенъ и далъ только одно утвердительное рѣшеніе. Различіе мнѣній обнаруживалось лишь по отношенію къ вопросу о существованіи внѣшнихъ анатомическихъ признаковъ преступности и особаго, обусловливаемаго ими, "преступнаго типа".
   Еще отецъ уголовной антропологіи, знаменитый Галль, пытался отыскать и потомъ думалъ, что нашелъ, между прочимъ, и внѣшніе анатомическіе признаки преступности. Изучивъ строеніе и функціи нервной системы и сосредоточивъ въ мозгу, какъ большой федераціи, всѣ органы психической жизни, что составляетъ одну изъ его величайшихъ заслугъ, Галль сталъ отыскивать на поверхности мозга и его внѣшней оболочкѣ -- черепѣ -- отдѣльные органы для различныхъ весьма сложныхъ душевныхъ движеній и по ихъ большему или меньшему развитію заключать къ степени развитія этихъ послѣднихъ. Геніальныя основныя мысли Галля сохранились и послужили исходною точкой для дальнѣйшаго развитія науки. Что же касается судьбы его ученія въ цѣломъ, то она достаточно извѣстна: его открытія не выдержали ударовъ критики и сошли со сцены. Едва ли я ошибусь, если скажу, что одной изъ причинъ его промаховъ было и то, что многократно наблюдавшееся имъ сосуществованіе тѣхъ или иныхъ психофизическихъ особенностей онъ принималъ за причинную связь между ними, не уяснивъ предварительно механизмъ ихъ возможнаго взаимодѣйствія.
   Подобно Галлю, проф. Ломброзо пытался и пытается найти и изучить внѣшніе анатомическіе признаки преступника. При этомъ онъ не слѣдуетъ примѣру своего ближайшаго предшественника, французскаго ученаго Проспера Депинъ, который изучалъ не преступника вообще, а различныя разновидности преступниковъ, и изучалъ ихъ преимущественно со стороны ихъ психики. Напротивъ, Ломброзо съ самаго начала сталъ изучать преступника вообще, какъ особую разновидность человѣческаго рода, и, повидимому, подчинился при этомъ вліянію классическаго сочиненія Parent-Dachatelet: "De la prostitution dans la ville de Paris", которымъ онъ широко пользовался. Авторъ послѣдняго также изучалъ проститутокъ вообще. Но онъ имѣлъ передъ собою особую, однородную профессіональную группу, объединяемую единствомъ промысла, и, притомъ, промысла, выполняемаго при помощи одной изъ важнѣйшихъ органическихъ функцій, оказывающей самое рѣшительное вліяніе на всю душевную жизнь человѣка. Не то по отношенію къ преступникамъ, которые представляютъ значительныя различія во всѣхъ отношеніяхъ. Воръ, убійца, нищій-бродяга, изнасилователь и пр.-- это все различныя фигуры, представляющія собою и различные психологическіе типы. А они-то и были смѣшаны въ одно общее цѣлое подъ именемъ преступнаго человѣка въ первыхъ изданіяхъ сочиненія проф. Ломброзо. Какъ же поступалъ онъ при этомъ? Онъ искалъ и изучалъ послѣдовательно одну за другой различныя анатомическія и физіологическія особенности у различныхъ преступниковъ и выводилъ для каждой изъ нихъ процентное отношеніе. Затѣмъ дѣлалъ то же самое и по отношенію къ такъ называемымъ честнымъ людямъ, взятымъ безъ разбора, а потомъ сравнивалъ другъ съ другомъ соотвѣтствующія процентныя отношенія двухъ имъ установленныхъ противуположныхъ группъ. Оказывалось, что признаки анормальности и регресса значительно чаще встрѣчаются у преступниковъ, нежели у такъ называемыхъ честныхъ людей.
   Таковъ начальный пріемъ. Но очевидно, что, употребляя его, проф. Ломброэо допускаетъ крупную погрѣшность въ сакомъ основаніи. Въ первой группѣ -- группѣ преступниковъ -- онъ беретъ завѣдомо только однѣ болѣе или менѣе недостаточныя, порочныя и неуравновѣшенныя натуры жизненныхъ незадачниковъ, попавшихъ въ мѣсто заключенія, тогда какъ во второй -- въ группѣ такъ называемыхъ честныхъ людей -- имъ берутся преимущественно болѣе или менѣе сильныя и сравнительно хорошо организованныя натуры успѣвающихъ въ жизни людей, среди которыхъ, впрочемъ, встрѣчаются, какъ учитъ опытъ, и недостаточныя натуры, не впавшія, однако, въ преступленіе по тѣмъ или другомъ причинамъ. Эти послѣднія, очевидно, должны понижать качественную сторону второй группы. Онѣ-то, вѣроятно, главнымъ образомъ, и даютъ регрессивные признаки въ этой группѣ. А потому, если бы въ ней оставить только натуры послѣдней категоріи и сравнить ихъ, какъ болѣе однородныя и соизмѣримыя, съ натурами первой группы,-- группы преступниковъ, то, по всѣмъ вѣроятіямъ, получились бы почти одинаковыя процентныя отношенія сходныхъ регрессивныхъ признаковъ. Тогда и оказалось бы,-что обѣ группы, изъ которыхъ одна состоитъ изъ людей преступившихъ уголовный законъ, а другая изъ людей его никогда не нарушавшихъ, представляютъ почти въ равной мѣрѣ я сходные признаки регресса. А если такъ, то очевидно, что эти послѣдніе не суть признаки особаго преступнаго типа, а признаки чего-то другаго, именно различныхъ видовъ вырожденій и недостаточностей организаціи, которые, при извѣстныхъ неблагопріятныхъ условіяхъ окружающей обстановки, иногда и наталкиваютъ человѣка на преступленіе и дѣлаютъ для него невозможной борьбу въ легальныхъ формахъ, въ которыхъ борятся другіе.
   Все это вполнѣ подтверждается и собственными изслѣдованіями проф. Ломброзо, изъ которыхъ видно, что иногда и тяжкіе преступники не представляютъ сколько-нибудь рѣзко выраженныхъ внѣшнихъ признаковъ преступности и, наоборотъ, люди, не совершившіе преступленій, представляютъ ихъ. Между тѣмъ, эти признаки, изъ которыхъ одни находились у однихъ преступниковъ, а другіе у другихъ, и дали основаніе для построенія особаго "преступнаго типа", при установленіи котораго Ломброзовъ значительной мѣрѣ повторилъ и указанную уже мною ошибку Галля, которая и вызвала рядъ безполезныхъ работъ, явившихся, повидимому, скорѣе балластомъ въ наукѣ, вродѣ работъ о формѣ носовъ и цвѣтѣ волосъ у преступниковъ по сравненію съ "честными людьми". Не спорю, можетъ, когда-нибудь эти работы и окажутся имѣющими какое-либо значеніе, но только въ далекомъ будущемъ. Теперь же онѣ скорѣе обременяютъ науку я загромождаютъ научный путь.
   Вмѣстѣ съ тѣмъ, принимая существованіе особаго преступнаго типа, Ломброзо значительно съузилъ вопросъ о преступности. Если преступники представляютъ собою обособленный спеціальный типъ съ его наиболѣе рѣзкимъ выраженіемъ "прирожденнаго преступника", то и вопросъ о нарожденіи и условіяхъ развитія этого типа въ значительной мѣрѣ является вопросомъ частнымъ, не представляющимъ общаго захватывающаго интереса. Тогда мы имѣемъ дѣло съ сравнительно незначительною группой людей, съ одной изъ неособенно многочисленныхъ разновидностей человѣческаго рода.
   Въ иномъ видѣ представляется тотъ же самый вопросъ въ постановкѣ геніальнаго Мореля, которому, какъ психіатру, приходилось соприкасаться, въ числѣ другихъ вопросовъ, и съ вопросомъ о человѣческой преступности. Въ его сочиненіяхъ мы находимъ широкую, хотя и мрачную, картину "физическихъ, умственныхъ и нравственныхъ вырожденій человѣческой породы" подъ вліяніемъ неблагопріятныхъ внѣшнихъ условій, каковы, напримѣръ, бѣдность, нищета, пьянство, дурныя условія труда, воспитанія и проч. въ теченіе жизни поколѣній. Эти различныя вырожденія, закрѣпляемыя наслѣдственностью, и создаютъ самые различные психо физическіе типы странныхъ, недостаточныхъ, порочныхъ и дурныхъ людей, которые, вслѣдствіе этихъ особенностей своей психо-физической организаціи, предрасположены къ совершенію всевозможныхъ странностей, чудачествъ, а также и дурныхъ, порочныхъ и даже преступныхъ дѣйствій. Какъ болѣе, или менѣе совершенныя организаціи, вслѣдствіе этого совершенства, на опредѣленныя внѣшнія воздѣйствія даютъ и болѣе или менѣе совершенныя реакціи, т.-е. совершаютъ болѣе или менѣе хорошіе поступки, такъ точно и недостаточныя психо-физическія организаціи, вслѣдствіе своей недостаточности, на сходныя воздѣйствія отвѣчаютъ крайне дурными реакціями или, иначе говоря, дурными, порочными и преступными дѣяніями.
   Въ этомъ видѣ вопросъ отличается широтою, ясностью соотношенія причинъ и слѣдствій и обосновывается на неизмѣримой массѣ повсюду наблюдаемыхъ фактовъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ пріобрѣтаетъ и захватывающій общій интересъ, представляя собою только другую сторону, сторону органическую или психо-физическую надъ всѣми теперь тяготѣющаго и всѣхъ интересующаго великаго соціальнаго вопроса. Экономистъ изучаетъ его въ формѣ вопроса о крайне неравномѣрномъ распредѣленіи, объ экономической обездоленности и пр.. а криминалистъ-антропологъ и психіатръ изучаютъ его въ формѣ вопроса о физическихъ, умственныхъ и нравственныхъ вырожденіяхъ и порчахъ породы, передающихся по наслѣдству и проявляющихся во внѣ въ дурныхъ, антисоціальныхъ и преступныхъ дѣйствіяхъ. Теперь еще одно замѣчаніе. Наблюдая и изучая постепенное развитіе преступности, и, притомъ, въ производящихъ ее факторахъ, нельзя найти такія неблагопріятно вліяющія условія окружающей обстановки, которыя исключительно свойственны только жизни преступника и которыя могутъ способствовать образованію какого-то "особаго преступнаго типа", отмѣченнаго анатомическими признаками. Ничто въ этой жизни не спеціально настолько, не исключая самыхъ чувствъ, сопровождающихъ преступленіе, особенно если принять во вниманіе и наслѣдственное прошлое, среди котораго закладываются первыя основы психической личности. Подъ вліяніемъ сходныхъ условій живетъ множество людей, живутъ даже цѣлые общественные слои, обреченные на всякія жизненныя невзгоды: на непосильный трудъ на дурное, недостаточное питаніе, на плохое дыханіе, на заброшенное, дурное воспитаніе и пр.,-- однимъ словомъ, на условія жизни, способствующія не органическому разцвѣту и преуспѣянію, а, напротивъ, органической порчѣ и оскудѣнію, результатами котораго, въ числѣ прочихъ, является и преступленіе.
   Говоря все это, я далекъ, однако, отъ мысли хотя сколько-нибудь умалять несомнѣнную и неумирающую заслугу проф. Ломброзо, который явился могучимъ иниціаторомъ. Отъ него, главнымъ образомъ, и ведетъ свое начало энергическое современное движеніе, направленное на изученіе преступленія и преступника на почвѣ опыта и наблюденія. Чтобы правильно оцѣпить его великую заслугу, достаточно вспомнить, чѣмъ была наука о преступленіи и преступникѣ до него и чѣмъ она становится теперь. Прежде она была почти исключительно умозрительною наукой и сводомъ произвольныхъ мнѣній различныхъ авторовъ, плодомъ ихъ кабинетныхъ измышленій, стоявшихъ вдали отъ дѣйствительности и обязательно изучавшихся только на юридическихъ факультетахъ. Теперь же она хотя еще и зарождающаяся, но полная жизни наука, обладающая точными методами, представляющая собою захватывающій общій интересъ и сосредоточенная на изученіи наиболѣе животрепещущихъ общественныхъ вопросовъ, -- наука, опирающаяся на множество другихъ точныхъ наукъ. Это поистинѣ "естественная исторія преступленія и преступности". Конечно, проф. Ломброзо допустилъ въ своемъ трудѣ не мало весьма значительныхъ промаховъ и ошибокъ. Но не ошибается и не увлекается лишь тотъ, кто ничего не дѣлаетъ и кто идетъ избитымъ путемъ. Тотъ же, кто ищетъ новые пути, кто разрабатываетъ новый громадный матеріалъ и обосновываетъ новыя вѣтви науки, тотъ поневолѣ ошибается и часто дѣлаетъ поспѣшные выводы. Самъ проф. Ломброзо призналъ на конгрессѣ, что онъ сдѣлалъ не мало ошибокъ и многое преувеличивалъ. Ломброзо обвиняютъ, какъ это дѣлаетъ и авторъ отчета Русскихъ Вѣдомостей, что онъ будто бы игнорируетъ всѣ факторы преступности и признаетъ лишь одинъ изъ нихъ -- органическій. Но такое обвиненіе -- плодъ крайне страннаго недоразумѣнія и незнакомства съ его работами. Всякій, читавшій во второмъ изданіи его Преступнаго человѣка отдѣлъ, озаглавленный Теранія преступленія, и другое его сочиненіе -- Sull'incrimento del delitto in Italia, въ которомъ такъ много говорится о соціальныхъ условіяхъ, понимаетъ, конечно, и не можетъ не понимать, что Ломброзо не отрицалъ и не могъ отрицать рѣшающее значеніе соціальнаго фактора. До сихъ поръ органическій факторъ былъ наименѣе изученъ и ему-то, не отрицая значенія всѣхъ другихъ факторовъ, главнымъ образомъ, и посвятилъ всѣ свои силы проф. Ломброзо, обращая при его изученіи вниманіе на всѣ мелочи. Но развѣ можетъ быть поставлено въ вину ученому, что онъ занялся изученіемъ не всѣхъ сторонъ вопроса, а лишь только одной изъ нихъ? Пусть недодѣланное додѣлаютъ другіе.
   Однимъ изъ рѣшительныхъ противниковъ ученія объ особомъ "преступномъ типѣ" явился на конгрессѣ проф. Манувріе, который коснулся только анатомической стороны вопроса. По его собственнымъ словамъ, его докладъ имѣлъ цѣлью подвергнуть критикѣ существующія работы и вызвать новыя изслѣдованія, въ которыхъ были бы избѣгнуты ошибки, совершенныя до сихъ поръ. Оговорившись въ началѣ этого доклада и въ своей рѣчи на конгрессѣ, что "тѣсное и неразрывное соотношеніе между физіологіей, включая психологію и анатомію, внѣ всякаго спора, исключая какъ со стороны невѣжественныхъ метафизиковъ", и что онъ вполнѣ согласенъ съ ученіемъ о зависимости характера отъ организаціи, проф. Манувріе замѣтилъ, что между нимъ и Ломброзо есть существенное различіе въ томъ, что онъ не придаетъ столь рѣшающаго значенія анатомическимъ призма* камъ и полагаетъ, что люди, представляющіе признаки такъ называемаго преступнаго типа, подъ вліяніемъ хорошаго воспитанія, могутъ сдѣлаться хорошими людьми и наоборотъ. Слѣдомъ за тѣмъ онъ подвергъ довольно рѣзкой критикѣ точность и достоинство работъ, сдѣланныхъ съ цѣлью установленія внѣшнихъ анатомическихъ признаковъ этого типа. При этомъ онъ заявилъ въ своей рѣчи, что до сихъ поръ можно сказать лишь одно, что въ среднемъ у преступниковъ встрѣчается болѣе аномалій, нежели у такъ называемыхъ честныхъ людей.
   Докладъ и рѣчь проф. Манувріе распадаются на двѣ части: одна была посвящена критикѣ уже сдѣланныхъ работъ о преступномъ типѣ, а другая заключала въ себѣ общія соображенія, которыя долженъ имѣть въ виду каждый изслѣдователь преступниковъ. Въ первой изъ нихъ было много дѣйствительно мѣткихъ замѣчаній. Найденъ ли до сихъ поръ какой-либо анатомическій признакъ, могущій характеризовать исключительно преступниковъ или ту или другую категорію ихъ? На этотъ вопросъ проф. Манувріе отвѣчаетъ отрицательно. "Можно считать,-- говоритъ онъ,-- болѣе или менѣе неблагопріятнымъ въ отношеніи наклонности, къ преступленію существованіе такого-то признака или такой-то совокупности ихъ, но нельзя допускать, что эти признаки суть спеціальные для преступниковъ". Далѣе онъ совершенно справедливо указываетъ, что нельзя отыскать такихъ спеціальныхъ признаковъ уже вслѣдствіе того, что противуположная, столь смѣшанная группа такъ называемыхъ "честныхъ людей" включаетъ не мало людей вырождающихся, грубыхъ и порочныхъ. "Многочисленны,-- говорить онъ, -- честные люди, способные стать преступника" или нравственно не лучшіе самыхъ худшихъ каторжниковъ". Онъ указываетъ также на крайнюю недостаточность наблюденій въ произведенныхъ работахъ, на то, что измѣренія дѣлались различными изслѣдователями и, притомъ, различными и иногда весьма несовершенными способа", почему они часто и представляются несоизмѣримы", и что, наконецъ, для образованія "преступнаго типа" брались и соединялись вмѣстѣ признаки, встрѣчаемые у различныхъ преступниковъ. Но такимъ ли способомъ,-- спрашиваетъ онъ,-- устанавливается типъ? По его мнѣнію, также не существуетъ одного общаго типа преступника, какъ не существуетъ и одного общаго типа уродливаго или "патологическаго" человѣка; существуютъ только различные типы уродствъ.
   Не менѣе вѣрно и замѣчаніе Манувріе, что при антропологическомъ изученіи преступника нѣтъ надобности вводить сложный соціальный элементъ -- преступности и честности, а предварительно необходимо, вмѣстѣ съ соотвѣтствующимъ анатомическимъ анализомъ, вести и психологическій анализъ достоинствъ и недостатковъ, болѣзненныхъ и нормальныхъ влеченій вообще и только уже затѣмъ указывать, какъ тѣ или другія неблагопріятныя особенности могли и должны были отражаться въ общественной дѣятельности человѣка.
   Но если критическія замѣчанія Манувріе вызываютъ полное согласіе; то нельзя сказать того же о его общихъ руководящихъ соображеніями Одна изъ его основныхъ мыслей слѣдующая. "Одинъ и тотъ же индивідуумъ, -- говоритъ онъ, -- можетъ дѣйствовать тысячью различныхъ способовъ, соотвѣтственно различію воздѣйствій, которымъ онъ подвергается, не измѣняясь вслѣдствіе того ни физіологически, ни анатомически и не переставая всегда дѣйствовать соотвѣтственно своей конструкціи". Отсюда выводъ очевиденъ: преступникъ не долженъ представлять поэтому физіологическихъ и анатомическихъ измѣненій. Но въ этой своей общей формѣ утвержденіе Манувріе положительно невѣрно. Ничто въ мірѣ, а, слѣдовательно, и человѣческія дѣйствія, не проходитъ безслѣдно, а, напротивъ, заносится въ книгу жизни. Опытъ учитъ насъ, что каждый органъ, каждый мускулъ и части его отъ дѣятельности или бездѣлья болѣе или менѣе измѣняются въ своей конституціи. Эти измѣненія совершаются постепенно, независимо, но на значительныхъ промежуткахъ времени они рѣзко бросаются въ глаза. Между тѣмъ, всѣ поступки человѣка представляютъ собою только различныя комбинаціи элементарныхъ дѣйствій, а потому и различія въ его дѣятельности неизбѣжно измѣняютъ его организмъ какъ анатомически, такъ и физіологически. Сверхъ того, повторяющіяся дѣятельности вызываютъ и повторяющіяся различныя комбинаціи простѣйшихъ дѣйствій и тѣмъ самымъ создаютъ устойчивыя ассоціаціи какъ игры различныхъ нервовъ и нервныхъ центровъ, такъ и мускуловъ, что представляетъ собою важныя конституціональныя измѣненія сложнаго механизма -- организма человѣка. Въ психической сферѣ тѣ же дѣятельности отражаются въ формѣ различныхъ ощущеній и чувствованій, которыя, сопровождаясь, какъ мы видѣли, и матеріальными измѣненіями, не проходятъ безслѣдно для жизни души. Сохраняющіеся органическіе слѣды, различнымъ образомъ ассоціированные какъ другъ съ другомъ, такъ и съ душевными волнеціямя, при сходныхъ воздѣйствіяхъ сами собой, независимо отъ желанія и воли дѣятеля, пробуждаются и всплываютъ изъ органической глубины и являются важными факторами въ опредѣленіи дѣятельности. О