Эйскоф Джон
Во дни Юлиана Отступника

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Faustula N. A.D. 340.
    Исторический роман.
    Перевод с английского А. Б. Михайлова (А. М. Белова).
    Текст издания: журнал "Историческій Вѣстникъ", тт. 135-136, 1914.

   

Джонъ Эйскофъ

ВО ДНИ ЮЛІАНА ОТСТУПНИКА

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

переводъ съ англійскаго
А. Б. МИХАЙЛОВА

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
1914

I.

   Оставалось полчаса до захода октябрьскаго солнца, когда Фавстулъ вышелъ изъ бань Деція на Авентинскомъ холмѣ и тихонько поплелся домой.
   Онъ шелъ по двумъ причинамъ: прежде всего, надо, однако, сказать, что онъ не былъ человѣкомъ, который сталъ бы утруждать себя подыскиваніемъ причинъ для своихъ дѣйствій. Этого онъ не дѣлалъ никогда и по отношенію къ другимъ. Главная же причина въ томъ, что онъ страшно боялся растолстѣть. Онъ помнилъ, какъ располнѣлъ его отецъ и притомъ почти вдругъ, почти въ томъ же самомъ возрастѣ, въ которомъ былъ теперь и онъ. А Фавстулъ-отецъ такъ славился своей особенно стройной, граціозной и аристократической фигурой. Когда же онъ началъ полнѣть, вся его благородная внѣшность не могла, конечно, не пострадать сильнѣйшимъ образомъ.
   И въ настоящую минуту Фавстулъ -- онъ сознавалъ это къ своему неудовольствію,--нельзя сказать, чтобы былъ худъ. Впрочемъ, онъ былъ твердо убѣжденъ, что едва ли у кого изъ его современниковъ окажется столь изящная внѣшность. По его мнѣнію, не стоило быть аристократомъ, если, человѣкъ не располагалъ аристократической внѣшностью. Былъ смыслъ, конечно, вести свое происхожденіе отъ того пастуха, который взялъ на свое попеченіе Ромула, и его сестра Сабина гордилась этимъ больше, чѣмъ значительнымъ состояніемъ, оставленнымъ ей мужемъ. Но самъ Фавстулъ мало придавалъ значенія разнымъ родословнымъ. Онъ довольствовался тѣмъ тонкимъ ароматомъ, который даетъ человѣку высокое рожденіе и наличность котораго люди иногда принуждены бываютъ признать.
   "Когда человѣкъ походитъ по внѣшности на плебея, то онъ можетъ, дѣйствительно, оказаться плебеемъ", думалъ онъ.
   Кромѣ того, Фавстулъ терпѣть не могъ перспективы потолстѣть, ибо мысль о томъ, что онъ вступилъ уже въ средній возрастъ, заставляла его съеживаться съ отвращеніемъ. Стать человѣкомъ средняго возраста для него было еще хуже, чѣмъ стать плебеемъ, хотя это, къ сожалѣнію, было совершенно неизбѣжно. Всякій, конечно, борется сильнѣе противъ того, что неизбѣжно, чѣмъ противъ того, чего еще можно какъ-нибудь избѣжать.
   "Для глупаго человѣка, который позволяетъ себѣ толстѣть, уже и тридцать пять лѣтъ -- средній возрастъ", говорилъ себѣ Фавстулъ.
   Онъ постоялъ нѣсколько минутъ на лѣстницѣ бань и разсѣянно глядѣлъ вдоль улицы по направленію къ тому мѣсту, гдѣ находилась христіанская церковь св. Приски.
   "Но кто умѣетъ сохранить свою фигуру и въ тридцать лѣтъ такой же, какой она была въ двадцать пять..."
   Фраза осталась безъ заключенія. Заключенія выводятъ только скучные люди, а Фавстулъ былъ глубоко убѣжденъ, что онъ не принадлежитъ къ ихъ числу.
   Это была его давнишняя привычка говорить съ собой намеками, особенно бесѣдуя о какихъ-нибудь интимныхъ обстоятельствахъ, въ родѣ того, что ему скоро стукнетъ тридцать пять лѣтъ. Мѣсяцевъ одиннадцать тому назадъ это его еще не терзало, но теперь, когда черезъ недѣлю-двѣ ему будетъ уже тридцать шесть, онъ частенько возвращался къ этому обстоятельству.
   Вторая причина, почему онъ любилъ ходить, заключалась въ томъ, что Фавстулъ любилъ посплетничать. А только гуляя пѣшкомъ. можно было услышать даже самыя мелкія новости, которыя инымъ способомъ невозможно узнать. И Фавстулъ любилъ оглядываться вокругъ себя: у него былъ замѣчательно наблюдательный глазъ, который давалъ ему больше матеріала для разговора, чѣмъ какой бы то ни было разсказъ. Улица для него никогда не была безплоднымъ полемъ наблюденій, но, наоборотъ, всегда чѣмъ-нибудь привлекала его безпечное, изощренное вниманіе.
   Фавстулъ отличался въ высшей степени добродушнымъ нравомъ, какъ это обыкновенно бываетъ съ людьми, которые всегда укрываются за спиною другихъ. Онъ зналъ, что по дорогѣ домой онъ непремѣнно услышитъ или увидитъ что-нибудь такое, о чемъ интересно будетъ поговорить съ бѣдной Акціей. У него былъ даръ сдѣлать изъ пустяковъ цѣлую смѣшную исторію.
   "Бѣдная Акція!-- подумалъ онъ, спускаясь съ лѣстницы.-- Какая, должно быть, обуза это имѣть ребятъ! Я помню, когда я былъ мальчикомъ, мой отецъ такъ любилъ распространяться объ обязанностяхъ, которыя налагаетъ высокое рожденіе, о необходимости совершить что-нибудь въ мірѣ (особенно въ эти гнусныя времена, когда пошли новыя идеи), что я хотѣлъ быть дѣвочкой на мѣстѣ Сабины. Съ дѣвочекъ такъ мало спрашиваютъ. А изъ Сабины вышелъ бы великолѣпный солдатъ.. Помню я и свое дѣтство, помню, какъ мало я былъ расположенъ ссориться съ этими старыми дѣвами богинями судьбы. Акція любитъ ходить повсюду и за все браться. Если кто-нибудь у нея отлучается на мѣсяцъ, на два -- убылое мѣсто пополняется тотчасъ же. И это при возрастѣ Акціи! Мнѣ кажется, Акція была не въ духѣ, когда я разстался съ ней. Поэтому-то собственно я и поспѣшилъ отъ нея. Мнѣ не хотѣлось, чтобы она замѣтила. что это не укрылось отъ меня. Непремѣнно надобно поймать какую-нибудь новость, что развеселитъ ее. Извѣстіе о побѣдѣ Констанція и о смерти Константина взволнуетъ ее страшно, она любитъ слушать объ императорахъ. Какая досада за нее, что дворъ теперь не живетъ въ Римѣ!"
   Тѣмъ не менѣе Фавстулъ не очень-то спѣшилъ домой съ этими новостями. Ему еще на многое нужно было взглянуть по дорогѣ. Было 19-го октября, и по дорогѣ то и дѣло попадались группы солдатъ и простыхъ гражданъ, шедшихъ къ довольно запущенной лавровой рощицѣ, гдѣ до сихъ поръ народъ справлялъ армилустріумъ. Пусть императоръ исповѣдуетъ себѣ христіанскую вѣру и косится на языческія торжества: Римъ еще не сдѣлался христіанскимъ, и народъ хочетъ танцевать на своихъ празднествахъ, какую бы религію ни предпочиталъ дворъ. Поэтому въ народѣ нашлось немало празднаго народа, который готовъ былъ итти къ мѣсту погребенія царя Тація и въ честь его протанцевать свои воинственные танцы.
   Фавстулу пришло было въ голову пойти за ними, но скоро онъ передумалъ и потихоньку пошелъ дальше. Онъ обратилъ вниманіе на старый домъ, въ которомъ около ста тридцати лѣтъ тому назадъ жилъ драматическій писатель Ливій Андроникъ, и слегка полюбопытствовалъ насчетъ другого дома, въ которомъ, говорятъ, жилъ одинъ поэтъ изъ Галліи, пріятель Овидія.
   Простая хижина въ маленькомъ виноградникѣ служила, по свѣдѣніямъ Фавстула, жилищемъ третьему поэту Эннію, который писалъ свои стихи для единственнаго своего слушателя -- своего раба.
   На вершинѣ холма, откуда начинался Clivuis Publicus, онъ на нѣсколько минутъ остановился, чтобы полюбоваться видомъ мавзолея императора Адріана, виднѣвшагося въ желтоватой дали. Онъ воображалъ себѣ Кая Гракха и Марка Флакка, которые, спасаясь отъ нависшей надъ ними смерти бѣжали къ алтарю близлежащаго храма Діаны.
   Потомъ онъ не спѣша пошелъ по дорогѣ внизъ: спѣшить было не въ его правилахъ.
   Его собственный домъ стоялъ какъ разъ у Палатинскаго холма. Недалеко отъ наго находился храмъ Ромула. Подходя къ нему, онъ видѣлъ. какгь какая-то женщина, фигура которой показалась ему знакомой; онъ не могъ разсмотрѣть ея лица, ибо она шла къ нему задомъ,-- быстро шла къ храму, прижимая къ груди ребенка. Ребенокъ, очевидно, былъ нездоровъ, и матъ несла его въ храмъ для того, чтобы онъ приложился къ бронзовой волчицѣ и, такимъ образомъ, получилъ исцѣленіе.
   Онъ снисходительно улыбнулся, думая, что въ концѣ концовъ прикладываніе къ волчицѣ принесетъ ребенку такую же пользу, какъ и докторъ, только это будетъ стоить гораздо дешевле.
   Не разъ посмѣивался онъ и надъ тѣмъ, съ какимъ благоговѣйнымъ чувствомъ его сестра Сабина вѣрила въ то, что ихъ домъ стоялъ какъ разъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ была изгородь ихъ предка-пастуха Фавстула. Самъ онъ отлично зналъ, что это мѣсто было подарено Фавстулу Нерономъ, у котораго были такіе же идиллическіе вкусы, и что ихъ предку посчастливилось снискать себѣ расположеніе императора за нѣсколько мѣсяцевъ до его смерти, такъ что ему удалось удержать за собой и расположеніе и подаренный домъ.
   Фавотулъ вернулся домой, никѣмъ не замѣченный. У дверей не было ни одного раба, но онъ не обратилъ на это никакого вниманія. Фавстулъ не гнался за тѣмъ, чтобы ему оказывали почтеніе, и любилъ уходить и возвращаться безъ всякаго парада. Иногда онъ нарочно скрывался изъ дому незамѣтно и бродилъ одиноко по городу въ то время, когда его домочадцы думали, что онъ дома. Ему нравилось дѣйствовать инкогнито, отчего эти маленькія прогулки превращались въ разнаго рода приключенія.
   -- Ты всегда столько увидишь!-- съ удивленіемъ говорила ему Акція, когда бывала въ хорошемъ настроеніи духа.
   -- Это потому, что за мной не тянется цѣлый хвостъ рабовъ и приживальщиковъ для того, чтобы всѣ знали, кто идетъ,-- обыкновенно отвѣчалъ онъ, чрезвычайно довольный и ея похвалой, и самимъ собой.
   Конечно, такія уединенныя прогулки не всегда соотвѣтствовали достоинству патриція, и Фавстулъ разсказывалъ Акціи не о всемъ, что видѣлъ, и не распространялся при ней о разныхъ закоулкахъ города, куда попадалъ иной разъ во время этихъ прогулокъ.
   Онъ прошелъ черезъ переднія ворота, по бокамъ которыхъ стояло двѣ целлы: одна для привратника на цѣпи, другая для цѣпной собаки. Цѣпи лежали возлѣ целлъ, но Фавстулъ не держалъ цѣпной собаки и не обращалъ вниманія, что целла привратника была пуста: онъ лежалъ около нея и былъ прикованъ къ ней только цѣпями сна.
   Солнце уже сѣло, и розовый отблескъ наполнялъ весъ атріумъ такимъ сіяніемъ, что Фавстулъ невольно остановился на мгновеніе и залюбовался. У него было много вкуса, и онъ не любилъ пропускать удовольствія, которыя представлялись ему. Не пропускать наслажденій -- въ этомъ была его жизненная философія.
   "А сколько есть наслажденій, которыя ровно ничего не стоятъ,-- разсуждалъ онъ самъ съ собой.-- Ни денегъ, ни здоровья, ни труда. Тѣ удовольствія, которыми я наслаждаюсь, могли бы имѣть и другіе, однако я сумѣлъ приберечь ихъ для одного себя".
   По срединѣ атріума былъ небольшой фонтанъ. Вода падала въ резервуаръ съ мягкимъ журчаніемъ. Фонтанъ билъ не высоко и выбрасывалъ воду какъ-то нехотя, лѣниво, не шумя и не брызгая.
   Небольшія статуи боговъ, разставленныя на низенькихъ столбикахъ, были древняго происхожденія, но незначительныхъ размѣровъ и довольно посредственной работы. Конечно, ихъ здѣсь разставилъ не Фавстулъ: они, вѣроятно, были ровесниками самому дому, который былъ построенъ фаворитомъ Нерона черезъ годъ послѣ знаменитаго пожара Рима.
   Фавстулъ беззаботно взглянулъ на нихъ критическимъ окомъ, безъ всякой, впрочемъ, примѣси религіознаго чувства.
   "Они очень малы,-- подумалъ онъ.-- Въ этомъ розовомъ полусвѣтѣ они похожи на игрушки. Изображенія боговъ, во всякомъ случаѣ, должны были бы имѣть героическій видъ и соотвѣтствующій размѣръ. А то въ этомъ, напримѣръ, крошечномъ Юпитерѣ нѣтъ ничего величественнаго. Маленькое изображеніе божества въ какой-нибудь задней, интимной комнатѣ -- еще ничего. Но дюжина ихъ, ростомъ не больше обезьяны, въ атріумѣ такихъ размѣровъ. Я бы давно велѣлъ ихъ связать въ одинъ узелъ и убрать, но Сабина считаетъ это грѣхомъ, а досужіе языки станутъ говорить, что я сдѣлался христіаниномъ. Можно было бы ограничиться большой хорошей копіей Волчицы, и я могъ бы ее достать у одного скульптора въ Субуррѣ. А, Флавія! Видно, не съ кѣмъ играть?"
   Изъ-за одной колонны выглядывала маленькая дѣвочка лѣтъ пяти, шаловливо засунувъ въ ротъ палецъ маленькой ручки, а другимъ медленно проводя впередъ и назадъ по основанію колонны. Она была такъ похожа на Фавстула, что сразу можно было сказать, что это его дочь, хотя она была смугла, какъ Акція, а Фавстулъ отличался бѣлизной лица, оттѣненнаго темно-сѣрыми глазами и волосами цвѣта темной бронзы.
   -- А, Флавія! Теперь ты ужъ скоро перестанешь быть маленькой любимицей,-- замѣтилъ онъ, внушительно покачивая головой.-- Твоя мать теперь поглощена будущимъ новорожденнымъ. Почему не ты послѣдняя? Почему это твоя мать начала опять послѣ такого промежутка?
   Флавія продолжала гладить колонну и смотрѣть на него, по разговоръ этотъ, видимо, не представлялъ для нея никакого интереса.
   -- Гдѣ Тацій?
   Дѣвочка вынула палецъ изо рта и показала на внутренніе покои.
   Солнечный свѣтъ уже померкъ, и быстро надвигавшійся полумракъ уже заполнилъ томными тѣнями пространство между колоннами, за которыми были расположены покой огромнаго дома. Чувствовалось что-то зимнее въ этихъ быстро надвинувшихся прохладныхъ сумеркахъ.
   "Надо зажечь свѣтильники", подумалъ Фавстулъ.
   Онъ не любилъ полусвѣтъ, предпочитая яркій свѣтъ и тепло.
   Изъ полумрака поспѣшно вышла женщина и спросила:
   -- Фавстулъ, гдѣ ты былъ до сего времени?
   Какъ и братъ, она была высокаго роста, но на годъ или два старше его. Полнота не угрожала ей: когда она состарится, она станетъ худой и костлявой. Она носила, старомодное одѣяніе, отчего казалась старше, чѣмъ на самомъ дѣлѣ была, тогда какъ Фавстулъ одѣвался, какъ подобаетъ настоящему молодому щеголю.
   -- Гдѣ ты былъ? Мы всюду тебя искали.
   -- Въ сущности, нигдѣ. Если бы вы послали за мной къ банямъ Деція, то вы нашли ты меня тамъ.
   -- Мы посылали къ банямъ Діоклетіана.
   -- Я былъ тамъ вчера. Но что случилось? Что-нибудь съ Акціей? Явился уже на свѣтъ соперникъ Флавіи, или только еще собирается? Надѣюсь, Акція не очень страдаетъ? Ничего страшнаго, не правда ли?
   Было слишкомъ темно, и ему нельзя было разглядѣть выраженіе лица Сабины, но онъ чувствовалъ, что она настроена въ высшей степени серьезно.
   Она сдѣлала легкое движеніе, желая взять Флавію за руку, но дѣвочка вырвалась и убѣжала. Она не боялась сестры своего отца. Онъ дразнилъ ее, но она любила его, ибо онъ былъ мужчина, Сабина же была женщиной и притомъ, но соображенію дѣвочки, довольно старой.
   -- Акція не чувствуетъ теперь страха,-- отвѣчала Сабина серьезно, съ оттѣнкомъ грусти въ голосѣ.-- Но она очень страдала. Ребенокъ родился часа два тому назадъ.
   -- Ага! Новый Тацій, или новая Флавія?
   -- Фавстулъ, послушай! Неужели ты не видишь, что я подготавливала тебя къ дурнымъ вѣстямъ. Страданія Акціи кончились. Еслибъ мы могли найти тебя, ты еще могъ бы съ ней проститься. Но она даже не знала, что тебя нѣтъ дома.
   Фавстулъ въ душѣ былъ очень радъ, что его не нашли. Онъ весь съежился отъ болѣзненнаго чувства, которому не могъ сопротивляться его мягкій, чувствительный темпераментъ. Ему не хотѣлось сознаться себѣ, что Акція умерла. Его одинствоинымъ желаніемъ теперь было уйти опять изъ дому и очутиться гдѣ-нибудь на улицѣ, гдѣ вокругъ него толпились бы люди. Онъ былъ благодаренъ рабамъ, которые вошли съ зажженными свѣтильниками и повѣсили ихъ между колоннами. Въ знакъ траура Сабина, очевидно, запретила освѣщать домъ, и это раздражало его. Впрочемъ, его сестра была здѣсь только въ гостяхъ и притомъ была настолько благовоспитана, что не позволила себѣ распоряжаться въ его домѣ. Она даже не настаивала, чтобы онъ пошелъ проститься съ умершей женой, предоставляя ему самому сдѣлать это. и была скорѣе удивлена, чѣмъ раздосадована, когда онъ вдругъ повернулся и пошелъ въ свой богато разукрашенный покой.
   

II.

   Сабина была женщиной стараго покроя, которой слѣдовало бы жить во времена республики. Ея чувства и предразсудки были почти чужды временамъ поздней имперіи. Она была закоренѣлая язычница по чувству консерватизма и крѣпко не любила христіанъ. Больше всего не любила она ихъ съ тѣхъ поръ, какъ, благодаря обращенію въ христіанство императора Константина, въ ея судьбѣ произошелъ переломъ и положеніе ея круто измѣнилось. Обращеніе покойнаго императора и его попытки уничтожить культъ боговъ только заставили ее еще крѣпче держаться за старыя, привычныя божества.
   Ея понятіе о жизни и въ особенности о жизни знатныхъ людей вытекало изъ опредѣленныхъ простыхъ требованій долга и общественной дѣятельности. Развлеченія и распутство она презирала, къ увеселеніямъ относилась подозрительно.
   Какъ настоящая сестра, она питала большую привязанность къ брату, но эта привязанность отличалась скорѣе глубиной, чѣмъ теплотой и въ значительной степени объяснялась тѣмъ, что онъ былъ главою ихъ древняго рода. Личная любовь къ нему у нея едва ли могла быть: всѣ наиболѣе характерныя его свойства не нравились ей, и она относилась къ нимъ съ молчаливымъ неодобреніемъ.
   -- Сабина недолюбливаетъ меня,-- увѣрялъ онъ свою жену, которая ревновала его ко всѣмъ, кто относился къ нему съ любовью.-- Она видитъ во мнѣ только сына ея отца.
   -- Но этотъ сынъ ты и есть,-- возразила Акція.
   -- Ну, нѣтъ. Она считаетъ своей обязанностью относиться съ почтеніемъ къ Фавстулу только потому, что онъ глава всѣхъ Фавстуловъ, потомковъ этого неповоротливаго пастуха. Я вѣдь не таковъ, Акція?
   -- Зато она такова. Ни за что я бы не согласилась стать римской матроной только дли того, чтобы быть похожей на какую-то статую.
   -- Но ты нисколько и ни похожа на него. Вѣдь ты не ходишь вотъ такъ.
   Акція громко засмѣялась и впала въ веселое настроеніе духа при видѣ того, какъ онъ изображалъ величавую походку своей сестры.
   -- Какъ будто подъ ней не ноги, а пьедесталъ,-- пояснила она, хлопая своими пухлыми руками.
   Сабина отлично знала, что золовка не очень-то долюбливаетъ ее, но это мало ее безпокоило: она такъ легко могла обходиться безъ всякой любви со стороны этой избалованной женщины.
   Но ей пришлось испытать тяжелое чувство, когда около молодой женщины (несмотря на свои тридцать лѣтъ, Акція была похожа на дѣвушку), почувствовавшей уже холодное приближеніе смерти, оказалась, вмѣсто веселаго, беззаботнаго и легкомысленнаго супруга, котораго она, впрочемъ, по-своему любила, она, эта невѣстка, которую та такъ боялась.
   Акція не разъ, пускалась во флиртъ, о чемъ Фавстулъ зналъ очень хорошо. Но онъ нисколько не сердился на нее за это и только не хотѣлъ знать, были ли серьезны эти увлеченія. Знала о нихъ и Сабина. Слухи доходили даже до ея виллы среди холмовъ Олибанума, и такая огласка сильно ее раздражала. Тѣмъ не менѣе она понимала, какъ и самъ Фавстулъ, что если пустая, ищущая удовольствій и чувственная женщина и увлекалась кѣмъ-нибудь искренно, то виною этому былъ ея лѣнивый, эгоистичный, въ высшей степени беззаботный супругъ.
   Если бъ Фавстулъ крѣпко побилъ ее за это, а потомъ осушилъ ея слезы поцѣлуемъ, Акція, навѣрно, любила бы его еще болѣе. Съ своей стороны, и Сабина одобрила бы это, находя, что иногда бываетъ полезно дать женѣ острастку, независимо отъ того, будетъ ли она послѣ этого больше или меньше любить своего мужа. Но для Фавстула такого рода нравоученія были уже слишкомъ архаичны. Кромѣ того, онъ терпѣть не могъ слезъ, всякихъ сценъ и примиреній. Да и не совсѣмъ похвальное поведеніе его жены не особенно безпокоило его, пока оно не мѣшало ему самому дѣйствовать, какъ онъ хотѣлъ.
   Гораздо больше хлопотъ надѣлала ему Акція своей смертью, чѣмъ своими прихотями и нескромнымъ образомъ жизни, который она всегда вела. По своему положенію, Фавстулы были не очень богаты, а между тѣмъ ея столъ былъ всегда заваленъ чудовищными счетами. Впрочемъ, тутъ было немало счетовъ и на его имя, и кредиторы были для нихъ общими врагами. Впрочемъ, у него не было глубокой непріязни и къ кредиторамъ; когда берешь въ долгъ съ твердымъ намѣреніемъ не заплатить по счетамъ, то надоѣдливость кредиторовъ едва-ли можетъ вызывать особенную злобу.
   Фавстулъ огорчился кончиной Акціи больше на нее самое, чѣмъ на себя. Конечно, ей хотѣлось жить, и такъ какъ эта пустая, лишенная содержанія жизнь доставляла ей удовольствіе, то ему было жаль, что она лишилась ея.
   Бѣдная Акція! Гдѣ-то она теперь? Въ Елисейскихъ поляхъ? Онъ улыбнулся, когда эта избитая фраза пришла ему на умъ: ему не вѣрилось въ существованіе этихъ Елисейскихъ полей. Впрочемъ, ему не вѣрилось ни во что: ни въ боговъ, ни въ людей, ни даже въ себя самого. Онъ не хуже половины боговъ, а большая часть людей, которыхъ онъ зналъ, была не хуже его.
   "Елисейскія поля! Вообразить только, что Акція въ Елисейскихъ поляхъ! Плохо бы ей пришлось тамъ! Конечно, въ дѣйствительности-то она теперь нигдѣ..."
   Но эта мысль показалась ему страшной: вѣдь это значило, что она теперь тамъ, откуда появилась тридцать лѣтъ тому назадъ.
   Во всякомъ случаѣ, она уже болѣе не страдаетъ, да Акція никогда и не могла страдать долго. Она не чувствуетъ теперь и огорченій, на которыя жаловалась еще нѣсколько недѣль тому назадъ.
   Что онъ легко можетъ обойтись и безъ нея -- это было совершенно ясно для него. Въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ его ежедневной задачей было поддерживать ее въ хорошемъ настроеніи духа, и это обстоятельство служило для него доказательствомъ, что онъ во всякомъ случаѣ обладаетъ значительной долей добродушія, а постоянный успѣхъ, которымъ сопровождались его усилія, свидѣтельствовалъ объ его тактѣ и ловкости.
   Фавстулъ не нуждался въ свидѣтеляхъ его терпѣнія съ скучающей женой. Онъ просто старался, насколько могъ, не давать ей скучать. По-своему, онъ очень любилъ Акцію и вмѣсто того, чтобы раздражаться на ея выходки, онъ всегда умѣлъ найти въ нихъ матеріалъ для шутки. Капризы и эгоизмъ избалованпаго ребенка очень часто потѣшаютъ родителей, и онъ старался смотрѣть на нее, какъ на ребенка, и она не протестовала противъ этого.
   Въ настоящую минуту онъ не сказалъ бы, что съ ея смертью онъ будетъ чувствовать ея присутствіе: его сожалѣніе о ней было самаго добродушнаго свойства и относилось къ ней самой: онъ хотѣлъ бы, чтобы она жила еще долго-долго, ибо жить было для нея главнѣйшимъ удовольствіемъ. Она была раздражительна и ревнива, хотя сама и не стѣснялась Давать ему поводы къ ревности въ достаточномъ количествѣ. Акція ревновала его даже къ своимъ собственнымъ дѣтямъ, когда ей казалось, что онъ любилъ ихъ больше, чѣмъ ее. Люди называли ее добродушной, потому что это было пухлое, самодовольное существо, безпрестанно разражавшееся громкимъ, безпричиннымъ смѣхомъ. Но Фавстулъ зналъ, что она вовсе не обладаетъ добродушіемъ. Словомъ, она была недалека, хотя и отличалась способностью пустить острую и колкую насмѣшку по адресу своихъ друзей, что, впрочемъ, она дѣлала всегда съ визгливымъ смѣхомъ въ надеждѣ на то, что ее примутъ за игривую хохотушку. Она была жадна и больше всего любила вкусныя яства. Ея пухлость была результатомъ но одного только природнаго расположенія къ полнотѣ: если ей случалось ужинать тайкомъ съ какимъ-нибудь богатымъ поклонникомъ, то она являлась на такой ужинъ не столько ради поклонника, сколько въ ожиданіи вкусныхъ яствъ.
   Самъ Фавстулъ ѣлъ очень умѣренно, хотя самыя деликатныя блюда, и былъ убѣжденъ, что женщины не должны показываться, когда онѣ ѣдятъ. Для ихъ трапезъ должны быть отведены небольшія внутреннія комнаты, куда мужчина постѣснялся бы войти.
   Несмотря на свое общественное положеніе, Акція во многихъ случаяхъ отличалась мужиковатыми манерами, ѣла всегда громко и чмокала губами, когда блюдо ей нравилось. Но Фавстулъ теперь забылъ о всемъ этомъ. Бѣдная женщина! теперь насталъ конецъ всѣмъ твоимъ недостаткамъ! Онъ никогда не придавалъ имъ большого значенія, къ чему же теперь вспоминать о нихъ?
   Онъ былъ слишкомъ благовоспитанъ и отогналъ отъ себя мысль, что ея смерть, быть можетъ, создастъ возможность выйти изъ затрудненій, съ которыми онъ до сего времени не хотѣлъ считаться. Онъ былъ весь въ долгахъ, ибо они проживали вдвое больше, чѣмъ получали. Больше половины всѣхъ расходовъ приходилось на долю Акціи, но онъ не хотѣлъ объ этомъ вспоминать теперь.
   Онъ слегка и на скорую руку поужиналъ одинъ у себя въ комнатѣ. Ему не хотѣлось итти въ триклиніумъ, гдѣ ему пришлось бы сидѣть съ Сабиной и неминуемо бесѣдовать о горестномъ событіи этого дня.
   Когда онъ кончилъ свой ужинъ, кто-то слегка постучалъ въ дверь. Онъ подумалъ, что это явился рабъ взять блюда. Ему вспомнилось, какъ эта дверь послужила причиной его ссоры съ Акціей, которая настаивала на томъ, что для него будетъ довольно и занавѣси. Занавѣсъ у двери былъ, но висѣлъ онъ съ внутренней стороны, такъ какъ Фавстулъ былъ увѣренъ, что жена подслушиваетъ за его дверью.
   Такъ какъ никто не входилъ, то прежде, чѣмъ дать знакъ, разрѣшавшій стучавшему войти, Фавстулъ немного помедлилъ. Можетъ быть, это его сестра, и онъ осмотрѣлъ, не пропускаетъ ли дверь свѣтъ снизу.
   Стукъ слабо раздался еще разъ. Онъ всталъ и подошелъ къ двери.
   Атріумъ былъ теперь залитъ луннымъ свѣтомъ, фонтанъ уже не журчалъ.
   "Это стучитъ Сабина", подумалъ онъ съ капризной улыбкой.
   У дверей стояла молодая рабыня, прижимая къ своей груди ребенка.
   -- Клодія!-- шепотомъ проговорилъ онъ и быстро юркнулъ обратно въ комнату.
   -- Не сердись,-- промолвила она низкимъ голосомъ, съ выраженіемъ печальной покорности. Цѣлыми мѣсяцами не приходилось ей бывать здѣсь.
   -- Въ чемъ дѣлѣ?-- спросилъ онъ. безшумно закрывая дверь.
   -- Ребенокъ!-- прошептала она, не поднимая глазъ съ земли.
   Не прошло еще и года, какъ онъ находилъ прекрасными эти большія глубокіе глаза. Съ тѣхъ поръ онъ уже успѣлъ совершенно позабыть о нихъ. Но, при всей своей дрянности, онъ не былъ ни грубымъ, ни жестокимъ
   Охладѣвъ къ Клодіи, онъ не могъ обращаться съ ней сурово или повелительно потребовать отъ нея. чтобы она уходила.
   -- Ребенокъ,-- повторила она, крѣпче прижимая дитя къ груди.
   Онъ равнодушно поглядѣлъ на него. На минуту онъ вспомнилъ о другомъ ребенкѣ, который стоилъ Акціи жизни, и улыбнулся при мысли, что онъ до сихъ поръ даже не знаетъ, мальчикъ это, или дѣвочка. То обстоятельство, что рабыня думаетъ о своемъ ребенкѣ въ такой вечеръ, когда все. казалось бы, должно быть поглощено роковымъ появленіемъ на свѣтъ другого, нисколько не заинтересовало его: хотя онъ и смѣялся надъ родословными, но это не мѣшало ему быть аристократомъ до мозга костей.
   -- Онъ умеръ,-- просто сказала Клодія, продолжая прижимать ребенка къ груди.
   Ему представилось сначала, что она говоритъ о ребенкѣ Акціи, и ему захотѣлось, чтобы вмѣсто матери умеръ этотъ ребенокъ,
   -- Тоже умеръ!-- воскликнулъ онъ.
   -- Да,-- отвѣчала Клодія такимъ тономъ, какъ будто хотѣла сказать: во всякомъ случаѣ смерть одинакова и для рабовъ и для господъ.
   Въ его голосѣ было что-то такое, что заставило его попристальнѣе вглядѣться въ лицо ребенка. Тоненькія ручки были синеватаго цвѣта и уже не хватали пальцы матери.
   Если Клодія разсчитывала этимъ зрѣлищемъ подогрѣть его чувство, то она скоро поняла, что это ей не удалось. Любилъ ли онъ когда-нибудь и что-нибудь?
   Ей было стыдно отъ сознанія, что она продолжаетъ еще любить его, но тѣмъ не менѣе это было такъ.
   -- Я ходила въ храмъ.-- продолжала она,-- и клала дитя подъ Волчицу. И все-таки ребенокъ не выздоровѣлъ.
   Она подняла наконецъ глаза и съ любопытствомъ, какимъ-то страннымъ голосомъ спросила:
   -- Нельзя ли мнѣ кормить другого?
   -- Ты хочешь кормить?-- спросилъ онъ, удивляясь про себя страннымъ инстинктамъ женскаго пола, которые не внуш