# Премия за "Грозного"

Сергей Михайлович Эйзенштейн

Эйзенштейн С. М. Мемуары: В 2 т.

М.: Редакция газеты "Труд", Музей кино, 1997 (Живая классика) Т. 2. Истинные пути изобретения. Профили.


## [Премия за "Грозного"][i]


... На сцене стоял гроб с Хмелевым.

Когда-то он снимался у меня в "Бежином луге"[ii].

А позже, в 42 м году, когда незадолго до сталинградских боев я прилетел в Москву, он вломился ко мне в номер гостиницы, осыпая пьяными упреками за то, что не его я пригласил играть Грозного у меня в картине.

Сейчас он лежит в гробу.

И уже с мертвого с него сняли грим и бороду, облачение и кольца, парик и головной убор Ивана Грозного.

Он умер во время репетиции[iii].

В разгар перипетий с судьбою Грозного на сцене -- умер Алексей Толстой[iv].

Недавно в Кремлевке меня навестил Юзовский.

Он с ужасом вспоминал, как еще первого февраля он говорил со мною по телефону.

Я смеялся и говорил с ним о том, какая роковая опасность работать над Грозным.

Умер Толстой. Умер Хмелев.

"А я жив"! -- смеясь, кричали вы в телефона, -- говорит мне Юзовский.

А на следующую ночь...

В разгар банкета в Доме кино за мной приехали эти моторизованные санитарные дроги.

У меня уже отнимались руки и ноги.

Я вспоминал Old English Арлисса, но руки не деревенели, а мякли.

Я не поехал в санитарном автомобиле.

Я пошел к своей машине.

Может быть, это было подсознательно? Может быть, безотчетно для самого себя я вспоминал другую ночь. Тоже зимнюю.

Годом раньше.

В Барвихе.

Когда из соседнего со мною корпуса увозили другую жертву Грозного -- Толстого.

Я никогда не любил графа.

Ни как писателя,

ни как человека.

Трудно сказать почему.

Может быть, потому, как инстинктивно не любят друг друга квакеры и сибариты, Кола Брюньоны и аскеты?

И хотя на звание святого Антония я вряд ли претендую -- в обществе покойного графа я чувствовал себя почему-то вроде старой девы...

Необъятная, белая, пыльная, совершенно плоская солончаковая (?) поверхность земли где-то на аэродроме около Казалинска или Актюбинска.

Мы летим в том же 42-м году из Москвы обратно в Алма-Ату.

Спутник наш до Ташкента -- граф.

Ни кустика. Ни травинки. Ни забора. Ни даже столба.

Где-то подальше от самолета обходимся без столбика.

Возвращаемся.

"Эйзенштейн, вы пессимист", -- говорит мне граф.

"Чем?"

"У вас что-то такое в фигуре..."

Мы чем-то несказанно чужды и даже враждебны друг другу.

Поэтому я гляжу совершенно безразлично на его тело, уложенное в маленькой спальне при его комнате в санатории.

Челюсть подвязана бинтом.

Руки сложены на груди.

И белеет хрящ на осунувшемся и потемневшем носу.

Сестра и жена плачут.

Еще сидит какой-то генерал и две дамы.

Интереснее покойного графа -- детали.

Из них -- кофе.

Его сиделка безостановочно наливает кофе всем желающим и не желающим.

Сейчас вынесут тело.

Уберут палату.

Ночью же тело увезут в Москву.

А утром уже кто-нибудь въедет сюда.

Можно не заботиться о скатерти.

Кофе наливается абсолютно небрежно.

Как бы нарочно стараясь заливать скатерть, на которой и так расплываются большие лужи бурой жидкости.

Нагло на виду у подножия стола лежит разбитый сливочник.

Но вот пришли санитары.

Тело прикрыли серым солдатским одеялом.

Из под него торчит полголовы с глубоко запавшими глазами.

Конечно, ошибаются.

Конечно, пытаются вынести его головою вперед.

Ноги нелепо подымаются кверху, пока кто-то из нянечек-старух не вмешивается.

Носилки поворачивают к выходу ногами.

Еще не сошли со ступенек первого марша, как в ванной комнате, разрывая тишину, полилась из крана вода.

И почти задевая носилки, туда прошлепала голыми ногами уборщица с ведром и тряпкой...


## * * *


Денно и нощно скребутся мотыги и лопаты в чреве Москвы.

Строится метро.

Девушки в костюмах горнорабочих вызывающе ходят по Театральной площади.

Подземная Москва живет своей жизнью.

В эти дни встречаю Пастернака.

Он живет на Арбате.

В доме над трассой.

Он пишет ночью.

И ему мешает подземный скрип, шуршание, лязг и визг.

Урбанизм подкапывается под поэта.

Утром он не может выйти из комнаты.

Дом осел.

Перекосился.

Перекосившись, зажал дверь. Пастернак облокотился на широкий подоконник.

Вечер.

И мы где-то высоко над Москвой у кого-то в гостях.

В ночном воздухе резко и жалобно доносятся гудки паровозов.

"Паровозы -- говорит, вздохнув, Пастернак, -- единственные честные люди, им тяжело, и они этого не скрывают".

Потом долго смотрит на меня карими глазами поверх зулусских губ навыкат.

"Эйзенштейн, вы похожи на неубранную церковь..."

В те годы, годы "Встречного" и "Веселых ребят", "Петербургских ночей" и "Грозы", мое положение в кино было именно таким.

А как сейчас?

Церкви восстановлены и золотятся главы кремлевских соборов.

В патриархи кино выходит Чиаурели с "Клятвой".

За мною остается -- Симеон-столпник!


------


[i] Глава составлена из двух разновременных фрагментов. Первый -- о смерти актера Николая Хмелева и писателя Алексея Толстого в процессе работы над образом Ивана Грозного -- был написан в середине июня 1946 г. внутри какой-то другой главы, но затем вынут: на линии разреза бумаги, перед начальной фразой данного текста, сохранилось несколько слов предыдущего предложения. Второй фрагмент, имеющий заголовок "Премия за "Грозного"", помечен датой 28.VI.1946.

[ii] Николай Хмелев играл роль Отца во второй версии фильма "Бежин луг" (1936 -- 1937), заменив Бориса Захаву -- исполнителя этой роли в первом варианте (1935 -- 1936).

[iii] Хмелев скончался 1 ноября 1945 г., за несколько дней до премьеры спектакля "Трудные годы" -- второй части драматической дилогии А. Н. Толстого "Иван Грозный" (1941 -- 1943).

[iv] Писатель умер 23 февраля 1945 г., в период переделок спектакля "Орел и орлица" (первой части его дилогии) на сцене Малого театра. Премьера спектакля в первой редакции -- 18.X.1944, во второй редакции -- 3.III.1945.