Эркман-Шатриан
История рекрута

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Histoire d'un conscrit de 1813.
    Перевод Е. Леонтьевой.
    Текст издания: журнал "Юный Читатель", NoNo 7, 8, 1905.

Исторія рекрута.

Романъ Эркмана-Шатріана.

Переводъ съ французскаго Е. Леонтьевой

Предисловіе.

   Конецъ XVIII вѣка и начало ХІX-го были страшнымъ временемъ для всей Европы. Цѣлые десятки лѣтъ длились непрерывныя, кровавыя войны, унесшія всѣ молодое поколѣніе и разорившія почти всѣ народы. Началось это такимъ образомъ.
   Въ концѣ XVIII вѣка населеніе Франціи страшно страдало отъ притѣсненій дворянства и королевскихъ чиновниковъ. Они хозяйничали въ странѣ, какъ хотѣли, безъ всякой провѣрки, безъ всякой узды. Народъ изнемогалъ подъ бременемъ налоговъ, а налоги все росли; народное хозяйство было мало доходно и велось изъ рукъ вонъ плохо, потому что французскіе крестьяне были очень невѣжественны, а чиновники и духовенство всячески препятствовали народному просвѣщенію. Ни одинъ французскій гражданинъ не былъ никогда увѣренъ въ завтрашнемъ днѣ, въ своей безопасности. Безъ суда, безъ слѣдствія людей сажали въ тюрьму, ссылали... И въ то же самое время высшая знать, съ королемъ во главѣ, предавалась непрерывнымъ увеселеніямъ, утопала въ роскоши и слышать ничего не хотѣла о народной бѣдѣ.
   Наконецъ, не въ силахъ дольше терпѣть, народъ возсталъ. Долго длилась борьба стараго правительства и новаго, созданнаго возстаніемъ. Но въ концѣ концовъ побѣда осталась за народомъ. Франція стала управляться выбранными всѣмъ населеніемъ представителями. Всѣ граждане Франціи были объявлены равными между собой. Французы сами, черезъ своихъ представителей, создавали законы, сами судили за ихъ неисполненіе, сами устанавливали налоги и сами провѣряли, какъ и куда тратятся народныя деньги. Конституція Франціи, т. е. законъ объ устройствѣ государства, объявлялъ французскій народъ верховнымъ повелителемъ Франціи. Конституція предоставила всѣмъ французамъ право говорить публично и печатать все, что они захотятъ, право собираться для обсужденія государственныхъ дѣлъ, право соединяться въ союзы, право вѣровать, какъ угодно и какъ угодно служить Богу, или даже вовсе не имѣть религіи.
   Этотъ новый порядокъ жизни былъ страшенъ для правительствъ всѣхъ европейскихъ государствъ. Они боялись, какъ бы ихъ собственные подданные не потребовали для себя такихъ же правъ, какъ французы. И съ цѣлью предупредить это, съ цѣлью возстановить во Франціи старый порядокъ европейскія державы начали войну съ Франціей. Народное французское правительство оказалось лицомъ къ лицу съ цѣлой Европой. Но Франція приняла вызовъ. Всенародное ополченіе доставило французскому правительству громадную армію. Такъ начались большія европейскія войны начала XIX вѣка.
   Войны эти были удачны для Франціи. Солдаты французскихъ армій были воодушевлены любовью къ родинѣ и къ свободѣ, которую они отстаивали. Напротивъ, ихъ враги дрались за дѣло, которое было имъ чуждо и непонятно, за интересы королей и дворянъ, угнетавшихъ народы.
   Побѣды, которыя французы одерживали, были для государствъ, противъ которыхъ они сражались, крушеніемъ стараго порядка: вездѣ французы вводили свои новыя, свободныя учрежденія.
   Но вмѣстѣ съ тѣмъ эти войны были гибельны для самой Франціи. Необходимость военной дисциплины, военнаго дѣла заставляла французовъ превратить на многіе годы всю Францію въ военный лагерь. При этомъ свобода французовъ постепенно ограничивалась и ограничивалась.
   Во время многочисленныхъ войнъ, которыя вела Франція, выдвинулся, какъ генералъ и полководецъ, Наполеонъ Бонапартъ. Онъ началъ службу съ мелкихъ чиновъ, но скоро поднялся на степень главнокомандующаго французскими войсками. Желѣзная воля, большой умъ, неразборчивость въ средствахъ и необыкновенный военный талантъ обезпечили Наполеону успѣхъ. Въ то время онъ не встрѣчалъ себѣ соперниковъ въ военномъ дѣлѣ, и всѣми почти побѣдами, которыя одержала Франція, она была обязана ему. Солдаты, офицеры и генералы обожали этого человѣка, который велъ ихъ отъ побѣды къ побѣдѣ.
   Среди опьянѣнія успѣхомъ, военной славой и добычей, французы, казалось, забывали, чего стоила эта слава, какими жертвами она покупалась. Сотни тысячъ погибшихъ молодыхъ жизней, сиротство и разореніе десятковъ тысячъ семей, опустошеніе и безлюдье въ деревняхъ, нераспаханныя и незасѣянныя поля, нищета, голодъ -- вотъ плата, которую Франція внесла за военную славу. Но самое ужасное было то, что, пользуясь любовью и преданностью солдатъ и ослѣпленіемъ народа, Наполеонъ все крѣпче и крѣпче захватывалъ въ свои руки государственную власть. Понемногу изъ генерала, подчиненнаго народному выборному правительству, Наполеонъ превратился въ императора, власть котораго была объявлена наслѣдственной. Онъ единолично сталъ распоряжаться во Франціи и въ завоеванной Европѣ, и его управленіе мало чѣмъ отличалось отъ прежняго, королевскаго правительства.
   Возведенный на тронъ, благодаря военнымъ успѣхамъ, благодаря любви и преданности арміи,-- Наполеонъ могъ держаться на тронѣ, только продолжая ослѣплять французовъ военною славой, только продолжая держать подъ знаменами и въ дѣлѣ своихъ солдатъ. Отсюда безконечныя войны, которыя наполняли все его царствованіе. Онъ, правда, попрежнему одерживалъ побѣду за побѣдой, но Франція все истощалась. Война губила одно поколѣніе молодежи за другимъ, такъ что въ войска стали набирать даже пятнадцатилѣтнихъ мальчугановъ. Страна разорялась. У плуга не было пахаря, въ мастерскихъ не хватало работниковъ. Безконечныя толпы людей сгонялись со всѣхъ концовъ Франціи и безконечными потоками выливались за границу, на чужбину, въ ряды армій. Назадъ возвращались немногіе, и возвращались искалѣченные, неспособные къ труду... Стонъ и слезы царили въ городахъ и деревняхъ Франціи, а Наполеонъ и его приближенные вели ея дѣтей снова и снова въ огонь за призракомъ военной славы. Въ сущности же войны продолжались потому, что престолъ Наполеона, выросшій изъ кровавыхъ безднъ войны, могъ держаться только войной и кровью.
   Первый неуспѣхъ постигъ Наполеона въ Россіи, въ 1812 году. Отдаленность театра войны отъ родины, страшные морозы, непривычныя условія веденія войны и, наконецъ, воодушевленіе, охватившее тогда Россію, въ первый разъ вырвали побѣду изъ рукъ непобѣдимаго до тѣхъ поръ Наполеона, и первый же неуспѣхъ послужилъ сигналомъ его паденія. Всѣ порабощенные имъ народы Европы возстали противъ него въ союзѣ съ Россіей. Войска союзниковъ охотно дрались противъ французовъ: теперь французы уже не были представителями народа, завоевавшаго себѣ свободу и водворявшаго вездѣ свободу, равенство и братство, теперь французы были солдатами самаго жестокаго угнетателя въ мірѣ -- Наполеона. Наполеонъ набиралъ въ свои войска не только французовъ, но и людей изъ всѣхъ побѣжденныхъ его оружіемъ странъ. Такимъ образомъ вся Европа была истомлена и измучена его безконечными войнами, и солдаты союзниковъ съ тѣмъ большимъ воодушевленіемъ дрались теперь противъ Наполеона, что надѣялись, что это въ послѣдній разъ.
   Союзники побѣдили, Наполеонъ былъ низложенъ. Но Европа еще многіе и многіе годы не могла оправиться отъ ужасныхъ бѣдствій, принесенныхъ наполеоновскими войнами. Народы Европы и самой Франціи были обезсилены, и правители ихъ воспользовались этимъ. Они поспѣшили отнять у народовъ какъ можно больше изъ той свободы, которую установилъ новый порядокъ, и вернуться какъ можно ближе къ старому.
   Только черезъ полвѣка европейскіе народы оправились настолько отъ ударовъ, нанесенныхъ ужасными войнами Наполеона, что могли возвратить себѣ утраченное и добиться еще лучшихъ условій жизни и управленія государствами.

-----

   Предлагаемый романъ описываетъ тѣ страданія, которыя въ то страшное время приходилось переживать населенію. Лотарингія, родина героя романа, Жозефа, -- бывшая провинція Франціи, которая лежитъ на берегу рѣки Рейна, на границѣ Германіи. Населеніе ея особенно страдало отъ войнъ, потому что пограничное положеніе Лотарингіи не оставило ему ни минуты передышки во все это время. Всѣ войска Наполеона проходили черезъ Лотарингію, и Лотарингія же въ первую голову поставляла рекрутъ, когда надо было пополнять убыль въ войскахъ, потому что она была ближе всего.
   Романъ Эркмана-Шатріана, извѣстнаго французскаго писателя, правдиво рисуетъ тѣ страданія и горести, которыя война приноситъ мирнымъ людямъ. Въ такое время, когда наша родина сама страдаетъ отъ страшно долгой и разорительной войны, особенно кстати прочесть этотъ простой и правдивый разсказъ о военныхъ ужасахъ. Эркманъ-Шатріанъ, какъ и нѣмецкая писательница Зуттнеръ, романъ которой "Долой оружіе!" хорошо знакомъ нашимъ читателямъ, навсегда оставляютъ въ душѣ своихъ читателей ужасъ и негодованіе противъ войны. Надо ненавидѣть войну, какъ воплощеніе народнаго горя и несчастія. Надо ее ненавидѣть, чтобы не забывать великую заповѣдь о братствѣ всѣхъ людей... Будетъ время, когда братство людей перестанетъ быть пустымъ звукомъ, и война сдѣлается невозможной... Это время придетъ!..
   

1.

   Я съ 1804 года находился въ ученьи у стараго часовщика Мельхіора Гульдена въ Пфальсбургѣ. Я былъ слабаго сложенія и немного прихрамывалъ, поэтому моя мать хотѣла, чтобы я обучился какому-нибудь легкому ремеслу, а это нельзя было сдѣлать у насъ, въ Дагсбергѣ, гдѣ есть только дровосѣки, угольщики и сплавщики. Господинъ Гульденъ относился ко мнѣ хорошо. Мы жили въ первомъ этажѣ большого углового дома, противъ гостиницы "Красный быкъ", недалеко отъ Французскихъ воротъ.
   Вотъ гдѣ можно было видѣть князей, посланниковъ и генераловъ. Одни ѣхали верхомъ, другіе въ коляскахъ или каретахъ; сколько тутъ было разныхъ мундировъ, плюмажей, шапокъ, знаковъ отличій всѣхъ странъ. На большой дорогѣ непрестанно сновали гонцы, тянулись обозы съ порохомъ, съ пулями, со снарядами и пушками, двигалась конница и пѣхота. Какое это время было, сколько тогда было движенія въ городкѣ!
   Владѣлецъ гостиницы Жоржъ въ пять или шесть лѣтъ составилъ себѣ состояніе. Онъ пріобрѣлъ луга, виноградники, дома и массу денегъ, ибо всѣ эти люди, пріѣзжавшіе изъ Германіи, Швейцаріи, Россіи и Польши или изъ другихъ странъ, мало заботились о томъ, истратятъ-ли они горстью золота меньше или больше; все это были дворяне, считавшіе своего рода честью не жалѣть денегъ.
   Съ утра до вечера и даже ночью столы въ гостиницѣ были накрыты. Черезъ высокія окна нижняго этажа можно было видѣть большіе, покрытые бѣлыми скатертями, столы, сверкающіе серебромъ и заставленные дичью, рыбою и другими рѣдкими блюдами. Вокругъ столовъ постоянно толпились путешественники. Въ большомъ дворѣ позади гостиницы безпрестанно раздавалось ржаніе лошадей, крики почтальоновъ, взрывы смѣха служанокъ и грохотъ колесъ проѣзжающихъ подъ высокими воротами экипажей. Да, гостиница "Красный быкъ" врядъ-ли еще когда-либо доживетъ до такихъ же счастливыхъ дней!
   Иногда въ ней останавливались также люди изъ нашего городка, которые въ свое время собирали въ лѣсу сухой валежникъ или сгребали на большихъ дорогахъ лошадиный пометъ. Теперь нѣкоторые изъ нихъ, воюя во всѣхъ частяхъ свѣта, сдѣлались капитанами, полковниками, даже генералами.
   Старый Мельхіоръ, съ нахлобученною на волосастыя, большія уши черною, шелковою шапочкою, съ толстыми вѣками, носомъ, ущемленнымъ мѣдными очками, съ поджатыми губами сидѣлъ обыкновенно у окна съ работой въ рукахъ. Но иногда онъ не могъ удержаться; чтобы не поставить на столъ, лупы и отвертки и не взглянуть на гостиницу, особенно когда громкое хлопанье бичемъ ямщика въ тяжелыхъ сапогахъ, короткой курткѣ и съ парикомъ изъ пеньки, раздавалось подъ сводами воротъ, возвѣщая о прибытіи новаго лица. Тогда господинъ Гульденъ внимательно смотрѣлъ въ окно, и я слышалъ, какъ онъ иногда восклицалъ:-- "Вишь ты! Да вѣдь это сынъ кровельщика Якова, старой нищенки Маріи-Анны, или бочара Франца Зенеля!.. Онъ пробилъ себѣ дорогу... Онъ теперь полковникъ и вдобавокъ баронъ! Отчего же онъ не остановился у своего отца, который живетъ въ Капуцинской улицѣ?".
   Но когда тотъ, о комъ шла рѣчь, отправлялся на Капуцинскую улицу, раскланиваясь направо и налѣво, господинъ Гульденъ преображался: онъ утиралъ глаза своимъ грубымъ клѣтчатымъ платкомъ и бормоталъ: "Вотъ, бѣдная старая Анна-то обрадуется! Слава Богу, слава Богу! Это хорошій человѣкъ, это не гордецъ! Дай ему Богъ не попасть подъ пулю!"
   Одни проѣзжали, какъ будто стыдясь узнать свое гнѣздо, другіе горделиво проходили по всему городу, отыскивая кузину или сестру. О послѣднихъ всѣ говорили, ими гордились, первыхъ же презирали не меньше, если не больше, чѣмъ въ то время, когда они въ ожиданіи работы шатались по свѣту.
   Почти каждый мѣсяцъ въ церквахъ служили благодарственные молебны по случаю новой побѣды и пушка въ арсеналѣ дѣлала двадцать одинъ выстрѣлъ, отъ которыхъ сжимались всѣ сердца. Всю слѣдующую недѣлю каждая семья безпокоилась, особенно несчастныя старухи, ожидавшія писемъ. И весь городъ зналъ, когда кто нибудь изъ нихъ получалъ извѣстіе отъ Жака или Клавдія, и каждый бѣжалъ узнавать, не говорится ли въ письмѣ о его Жозефѣ или Жанѣ-Баптистѣ. Я не говорю уже о чинопроизводствахъ и о свидѣтельствахь о смерти, въ производство вѣрили всѣ,-- надо же было замѣщать убитыхъ. Что же касается свидѣтельствъ о смерти, то родители ждали ихъ со слезами, ибо они приходили нескоро, а иногда не приходили вовсе, и бѣдные старики не переставали надѣяться: "Можетъ быть, нашъ мальчикъ попалъ въ плѣнъ... Когда заключатъ миръ, онъ вернется... Мало развѣ вернулось такихъ, которыхъ считали мертвыми!" Но миръ не наступалъ, кончалась одна война и сейчасъ же начиналась другая.
   Когда солдаты, съ подвернутыми фалдами длинныхъ кафтановъ, съ мѣшкомъ за спиною, съ ружьемъ на плечахъ, покрытые грязью, или бѣлые отъ пыли, проходили черезъ городъ, отецъ Мельхіоръ не разъ, глядя на марширующіе ряды, задумчиво спрашивалъ меня:
   -- Какъ ты думаешь, Жозефъ, много ихъ тутъ прошло съ 1804 года?
   -- О, не знаю, господинъ Гульденъ,-- говорилъ я,-- по крайней мѣрѣ, четыре или пять сотъ тысячъ.
   -- Да, по крайней мѣрѣ!-- повторялъ онъ.-- А много ли ихъ вернулось?
   Тогда я понималъ, что онъ хотѣлъ сказать, и отвѣчалъ:
   -- Можетъ быть, они возвращаются черезъ Майнцъ или инымъ путемъ. Иначе не можетъ быть!...
   Но онъ покачивалъ головою и говорилъ:
   -- Тѣ, которые не вернулись, умерли,-- умерли, какъ умрутъ еще сотни и сотни тысячъ, если Господь не смилуется надъ нами, ибо императоръ любитъ только войну.
   Мы снова принимались за работу, и замѣчанія Гульдена заставляли меня серьезно задуматься.
   Я немного хромалъ на лѣвую ногу, но вѣдь многіе, несмотря на такіе недостатки, отправлялись на войну.
   Эти мысли бродили въ моей головѣ и когда я долго предавался имъ, на меня находила ужасная тоска. Мнѣ все это казалось страшнымъ не только потому, что я не любилъ войны, но и потому, что я собирался жениться на моей двоюродной сестрѣ Катеринѣ изъ Катрванъ. Мы воспитывались вмѣстѣ съ нею. Я не видалъ дѣвушки свѣжѣе и веселѣе; у нея были свѣтлые волосы, голубые глаза, розовыя щеки и бѣлые, какъ молоко, зубы. Ей шелъ восемнадцатый годъ, мнѣ было девятнадцать, и тетушка Марфедель не безъ удовольствія встрѣчала меня по воскресеньямъ, когда я приходилъ къ нимъ съ утра, чтобы позавтракать и пообѣдать у нихъ.
   Я всегда сопровождалъ Катерину и къ вечернѣ, и къ обѣднѣ; въ праздники она всегда оставалась со мною и не хотѣла танцовать съ другими парнями. Всѣ знали, что мы должны были современемъ обвѣнчаться, но еслибъ я, къ несчастью, попалъ въ солдаты, всѣ мечты рушились бы. Я былъ бы радъ, если бы еще гораздо больше хромалъ, и меня разбиралъ страхъ. Сначала въ солдаты брали холостыхъ, потомъ женатыхъ бездѣтныхъ, потомъ женатыхъ, имѣвшихъ одного ребенка, и я невольно думалъ: "Чѣмъ хромые лучше семейныхъ? развѣ меня не могутъ опредѣлить въ кавалерію?" И эта мысль нагоняла на меня тоску, мнѣ хотѣлось бѣжать отъ военной службы.
   Особенно я сталъ бояться въ 1812 году, когда началась война съ Россіей. Съ февраля до конца мая черезъ нашъ городъ непрестанно проходили полки. Шли драгуны, кирасиры, стрѣлки, гусары, уланы, артиллерія, пушки, лазаретныя повозки, возы съ припасами -- все это было похоже на рѣку, которая течетъ безъ конца.
   Я теперь еще помню, что движеніе началось гренадерами, сопровождавшими большія телѣги, запряженныя волами. Волы замѣняли лошадей, предполагалось, что послѣ, когда истощатся запасы, можно будетъ питаться мясомъ воловъ. Каждый думалъ: "какая прекрасная мысль! когда гренадеры не въ состояніи будутъ питать воловъ, они начнутъ питаться волами!" Къ несчастью тѣ, которые думали такъ, не знали, что волы не могутъ пройти въ день больше шести -- семи миль, что каждую недѣлю имъ нуженъ, по крайней мѣрѣ, одинъ день отдыха. У бѣдныхъ животныхъ уже на границѣ оказались стертые рога, израненныя губы, налитые кровью глаза и наметы на шеяхъ, къ тому же они страшно исхудали. Въ теченіе трехъ недѣль они все тащились мимо насъ, всѣ исколотые штыками. Мясо сильно подешевѣло, потому что многихъ воловъ приходилось добивать, но покупателей на мясо было мало, потому что оно не шло впрокъ. Несчастные волы прошли не больше двадцати миль по ту сторону Рейна.
   Послѣ нихъ черезъ нашъ городъ мелькали только копья, сабли и каски. Всѣ входили въ Французскія ворота, переходили черезъ площадь Оружія и удалялись черезъ Нѣмецкія ворота.
   Наконецъ 10-го мая 1812 года, рано утромъ, пушки арсенала возвѣстили о прибытіи повелителя всей Франціи. Я еще спалъ, когда раздался первый выстрѣлъ, заставившій задрожать маленькія стекла моего окна, и почти сейчасъ же послѣ этого господинъ Гульденъ съ зажженною свѣчею въ рукахъ открылъ дверь въ мою комнату и сказалъ:
   -- Вставай!.. Онъ пріѣхалъ!
   Мы открыли окно. Въ темнотѣ я увидѣлъ приближающуюся рысью сотню драгунъ, вынырнувшихъ изъ Французскихъ воротъ; нѣкоторые изъ нихъ держали въ рукахъ факелы; они проѣхали съ оглушительнымъ шумомъ. Факелы освѣщали фасады домовъ, такъ что послѣдніе казались горящими; изо всѣхъ оконъ раздавались безконечные крики: "Да здравствуетъ императоръ!"
   Я смотрѣлъ на экипажъ, когда лошадь одного изъ драгунъ передъ лавкой мясника Клейна споткнулась о столбъ, къ которому привязывали быковъ; драгунъ свалился съ нея, какъ мѣшокъ, съ раскинутыми руками, каска его упала въ сточную канавку; въ то же самое время въ окнѣ кареты показалась большая, блѣдная голова, съ толстымъ лицомъ и съ хохломъ волосъ на лбу: это былъ Наполеонъ; онъ держалъ руку приподнятой, какъ-будто собираясь нюхать табакъ; посмотрѣвъ, что случилось, онъ что-то быстро проговорилъ. Офицеръ, скакавшій рядомъ съ дверцами кареты, нагнулся и отвѣтилъ ему. Наполеонъ понюхалъ табаку и въ это же время карета завернула за уголъ, крики усилились, пушки грохотали. Вотъ и все, что я видѣлъ.
   Императоръ не останавливался въ Пфальсбургѣ.
   Наступила тишина. Гвардейцы у Французскихъ воротъ подняли подъемный и остъ, и старый часовщикъ спросилъ меня:
   -- Ты его видѣлъ?
   -- Да, господинъ Гульденъ.
   -- Ну вотъ,-- сказалъ онъ,-- въ рукахъ этого человѣка находится жизнь всѣхъ насъ; ему стоило бы захотѣть, и мы исчезли бы безслѣдно. Слава-Богу, что онъ не золъ, иначе мы увидѣли бы ужасныя вещи, какъ во времена господства турокъ.
   Старикъ задумался; немного погодя онъ добавилъ:
   -- Ты можешь лечь спать, теперь только три часа.
   Онъ ушелъ въ свою комнату, а я легъ въ постель.
   Послѣ всего шума тишина показалась мнѣ необычайною и мнѣ до разсвѣта все снился императоръ. Я думалъ также о драгунѣ; мнѣ хотѣлось знать, не умеръ ли онъ на мѣстѣ. На другой день мы узнали, что его отнесли въ больницу и что онъ поправляется.
   Съ этого дня до конца сентября въ церквахъ то и дѣло служились благодарственные молебны за какую-нибудь новую побѣду и каждый разъ дѣлали двадцать одинъ выстрѣлъ изъ пушки. Это случалось всегда почти утромъ и господинъ Гульденъ каждый разъ восклицалъ:
   -- Эй Жозефъ! Еще одна побѣда! пятьдесятъ тысячъ человѣкъ, выбывшихъ изъ строя, двадцать пять знаменъ, захваченныхъ у непріятеля, и сто пушекъ!.. Все идетъ отлично, прекрасно!.. Остается только сдѣлать новый наборъ, для того, чтобы замѣстить убитыхъ.
   -- Какъ вы думаете, господинъ Гульденъ,-- спрашивалъ я, страшно взволнованный,-- будутъ брать хромыхъ?
   -- Нѣтъ, нѣтъ,-- говорилъ онъ,-- не бойся, дитя мое; ты вѣдь въ самомъ дѣлѣ не можешь служить въ солдатахъ. Мы это устроимъ. Старайся только работать хорошо и не бойся ничего.
   Онъ замѣчалъ мое безпокойство и это его огорчало. Я никогда не видалъ лучшаго человѣка, чѣмъ онъ. Затѣмъ онъ одѣвался и уходилъ въ городъ заводить часы у коменданта города, у мэра и другихъ именитыхъ лицъ. Я оставался дома. Господинъ Гульденъ возвращался только послѣ молебна. Онъ снималъ свой кафтанъ орѣховаго цвѣта, укладывалъ въ ящикъ парикъ и говорилъ, надѣвая свою шелковую шапочку:
   -- Армія въ Вильнѣ -- или въ Смоленскѣ,-- я узналъ это у господина коменданта. Дай Богъ, чтобы мы и на этотъ разъ побѣдили и чтобы скорѣе былъ заключенъ миръ. Чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше, ибо война ужасная вещь.
   Я тоже думалъ, что если бъ миръ былъ заключенъ, не нужно было бы столько народу, и я могъ бы жениться на Катеринѣ. Каждый можетъ себѣ представить, какъ горячо я желалъ императору славы и удачи.
   

II.

   15-го сентября 1812 года мы узнали о большой побѣдѣ, одержанной нашими войсками, подъ Москвою. Всѣ радовались и говорили: теперь скоро будетъ миръ... теперь война кончилась!..
   Иные озорники говорили, что осталось еще завоевать Китай; есть же охотники пугать добрыхъ людей!
   Спустя недѣлю стало извѣстно, что мы вошли въ Москву, въ самый богатый городъ Россіи. Каждый старался представить себѣ, какую добычу мы получимъ, всѣ думали, что благодаря богатой добычѣ будутъ уменьшены налоги. Но вскорѣ распространился слухъ, что русскіе подожгли свой городъ и что нашимъ придется отступить въ Польшу, чтобы не умереть съ голоду. Въ трактирахъ, въ пивныхъ, на базарѣ, только объ этомъ и толковали; встрѣчаясь на улицѣ, люди говорили другъ другу: "Ну, что?.. плохо... отступленіе началось!"
   Всѣ какъ-то осунулись; цѣлыя сотни крестьянъ съ утра до вечера осаждали почтовую контору; но письма не приходили. Я такъ привыкъ видѣть постоянно толпу, что уже не обращалъ на нее никакого вниманія. Да мнѣ было и не до нея, я весь былъ поглощенъ радостной, счастливой мыслью.
   Надо вамъ сказать, что я уже мѣсяцевъ пять готовился сдѣлать Катеринѣ великолѣпный подарокъ ко дню ея рожденія, 18-го декабря. Въ числѣ часовъ, висѣвшихъ на выставкѣ господина Гульдена, находились очень маленькіе, красивые часики въ серебряной оправѣ съ мелкою рѣзьбою, отъ которой они сверкали, какъ звѣзда.
   Когда я первый разъ увидѣлъ эти часы, я сразу рѣшилъ: "Ихъ не слѣдуетъ упускать, пусть они будутъ для Катерины. Даже если бы мнѣ пришлось работать для этого до полуночи, все таки я долженъ ихъ пріобрѣсти".
   Послѣ семи часовъ вечера господинъ Гульденъ позволялъ мнѣ работать для себя. Намъ приносили въ починку старые часы, ихъ приходилось чистить, провѣрять, чинить. Это отнимало много времени, и отецъ Мельхіоръ добросовѣстно платилъ мнѣ за эту работу. Но маленькіе часики стоили тридцать пять франковъ (около 15 рублей) и для того, чтобы заработать ихъ, надо было просидѣть много ночей. Я увѣренъ, что господинъ Гульденъ самъ подарилъ бы ихъ мнѣ, если бы онъ зналъ, что мнѣ хочется имѣть ихъ. Но я не хотѣлъ бы даже, чтобы онъ мнѣ уступилъ хоть полушку, мнѣ это показалось бы постыднымъ. Я думалъ: "Нужно, чтобы я заработалъ ихъ самъ, чтобы никто не могъ предъявить на нихъ никакихъ правъ". Я только боялся, что кто нибудь другой вздумаетъ купить эти часы, поэтому я положилъ ихъ въ коробку и сказалъ отцу Мельхіору, что у меня есть на нихъ покупатель.
   Отсюда понятно, что я слушалъ всѣ извѣстія о войнѣ однимъ только ухомъ и преисправно выпускалъ ихъ въ другое. За работой я постоянно думалъ о томъ, какъ обрадуется моему подарку Катерина: въ теченіи пяти мѣсяцевъ у меня одно только это и было на умѣ. Я представлялъ себѣ, какими глазами она посмотритъ на мой подарокъ, и сображалъ, что она скажетъ? Иногда мнѣ казалось, что она воскликнетъ: "О, Жозефъ, что ты дѣлаешь? Они слишкомъ хороши для меня. Нѣтъ... нѣтъ... я не могу принять такіе прекрасные часики!" А я заставляю ее взять ихъ, засовываю ихъ въ карманъ ея передника и говорю: "Катерина, постой... Неужели ты хочешь огорчить меня?" Я отлично видѣлъ, что ей очень хотѣлось имѣть часы и что она отказывалась только для виду. Эти и тысячи подобныхъ мыслей безпрестанно бродили въ моей головѣ, и вечеромъ, укладываясь спать, я думалъ: "Нѣтъ человѣка счастливѣе меня! Теперь я могу сдѣлать Катеринѣ рѣдкостный подарокъ, заработанный собственнымъ трудомъ. И навѣрно она тоже готовитъ что нибудь ко дню моего рожденія, вѣдь она думаетъ только обо мнѣ; мы оба очень счастливы". Эти размышленія трогали меня; никогда я еще не былъ такъ доволенъ жизнью.
   Между тѣмъ пришла зима, она наступила раньше обыкновеннаго, уже въ началѣ ноября. Снѣга сначала не было, стояли страшные холода. Въ теченіе нѣсколькихъ дней съ деревьевъ осыпались всѣ листья, земля отвердѣла какъ камень, черепицы на крышахъ, мостовая, окна, все было покрыто инеемъ. Когда двери хоть на одну секунду оставались открытыми, все тепло улетучивалось; дрова трещали въ печкѣ, они сгорали, какъ солома, и трубы постоянно дымились.
   Каждое утро я обмывалъ стекло выставки теплой водою, но прежде чѣмъ я успѣвалъ закрыть окно, оно снова покрывалось инеемъ. Люди бѣгали по улицамъ, громко отдуваясь, спрятавъ руки въ карманы и носы въ воротникъ платья. Никто не останавливался, двери въ домахъ быстро закрывались.
   Я не знаю, куда дѣвались воробьи, замерзали они или были живы, но ни одного изъ нихъ не было видно, и тишина, царствовавшая въ городѣ, нарушалась только утренней и вечерней зорей, которую играли въ двухъ казармахъ города.
   По временамъ, когда огонь въ печкѣ весело трещалъ, господинъ Гульденъ оставлялъ свою работу и восклицалъ, глядя на заиндевѣвшія стекла:
   -- Бѣдные наши солдатики! бѣдные солдатики!
   Звукъ его голоса былъ такой печальный, что сердце мое сжималось и я старался возразить что нибудь:
   -- Но вѣдь они должно быть теперь въ Польшѣ, въ хорошихъ казармахъ, господинъ Гульденъ, вѣдь не можетъ же быть, чтобы люди могли жить на такомъ холоду.
   -- На такомъ холоду!-- повторилъ онъ,-- правда, у насъ благодаря вѣтрамъ, дующимъ съ горъ, холодно, но этотъ холодъ ничто въ сравненіи съ морозами въ Россіи и Польшѣ. Дай Боже, чтобы наши солдаты во время успѣли уйти оттуда! Господи, Господи, какое тяжкое бремя несутъ люди, которые руководятъ народами.
   Онъ умолкалъ, а я цѣлыми часами думалъ объ его словахъ; я представлялъ себѣ нашихъ солдатъ въ пути, какъ они бѣгутъ, чтобы согрѣться. Но мысль о Катеринѣ скоро вытѣсняла эти думы. Впослѣдствіи я часто думалъ, что счастливаго человѣка мало трогаютъ горести другихъ, особенно пока онъ молодъ, пока страсти сильны и нѣтъ еще опыта большого несчастья.
   Послѣ мороза пошелъ снѣгъ и его выпало такъ много, что изъ Катрвана невозможно было добраться въ городъ. Я боялся, что не попаду къ Катеринѣ на ея именины; но вскорѣ на дорогу вышло два взвода пѣхоты съ лопатами. Они прорѣзали въ затвердѣвшемъ снѣгу дорогу для экип