# Фея вод

Леонид Леонидович Фон-Фелькерзам

(Оккультная фантазия).

КАМЕНЬ АСТЕРИКС

Фантастика Серебряного века

Том III


## Сар-Диноил


## ФЕЯ ВОД


## (Оккультная фантазия)


Была одна из тех чудных ночей, которые наблюдаются только на юге.

"В такую ночь печальная Дидона с веткой ивы стояла на пустынном берегу и милого той веткой манила вернуться в Карфаген".

Реверо сидел на песчаном берегу моря, облитом лунным светом. Кругом не было ни души. Несколько лодок лежало на берегу.

Реверо не мог заснуть в эту ночь. Блеск луны, теплый прозрачный воздух, тихий плеск моря -- все это возбуждало его, гнало от него сон.

И хотя днем тоска охватывала его сильнее обыкновенного, но теперь он не скучал. Сотни мыслей теснились в его голове.

Он находил странное удовольствие в том, что не останавливал своего внимания ни на одной из них, давая каждой свободно заменяться новой, подобно причудливым фигурам калейдоскопа.

Это своеобразное парение мыслей можно назвать сном наяву: оно имеет все свойства сна. Образы, возникающие при этом в фантазии, так ярки, так свежи и легки, что заставляют забыть о внешнем мире. Ощущение необыкновенной, почти сказочной непринужденности и легкости мышления дополняет прелести этого занятия. Понятие о времени при этом совершенно теряется {Это именно то состояние, которое Мори назвал гипнагогическим, то есть промежуточным между сном и бодрствованием. Легче всего оно получается, если дремать, сидя в неудобной позе, чтобы не заснуть окончательно (Прим. авт.).}.

Так случилось и с Реверо. Когда он очнулся, рассвет был уже недалек.

-- Черт возьми, -- вскричал молодой человек. -- Луна уже вступила в последнюю треть своего пути по небу; я опять замечтался. Все равно, теперь мне уже не заснуть.

Сказав это, он встал и решительно направился к одной из лодок.

-- Мегмет-Али, -- закричал он, толкая ногой нечто завернутое в парус и имевшее форму человека. -- Помоги мне спустить лодку.

Турок зашевелился и поднялся, не выражая удивления, не произнеся ни слова. Видимо, он уже привык к ночным прогулкам своего господина.

Общими усилиями лодка была спущена. Турок хотел вскочить в нее, но Реверо остановил его.

-- Не надо, -- сказал он, -- я поеду один.

Произнеся эти слова, он вскочил в лодку и, оттолкнувшись от берега, стал поднимать парус. Ветер был довольно силен; парус надулся, и лодка скоро приобрела достаточный ход.

Мегмет-Али снова завернулся в свою парусину и растянулся на песке. Все было тихо.

Реверо был молод, но, несмотря на это, утомлен жизнью. Говорили, что у него расстроены нервы; однако, правильнее было бы сказать, что его не интересовала обыденная серая жизнь, что он стремился к необыкновенному.

Жизнь большого города, где он находился, опротивела ему, ее однообразие тяготило его.

Лишенные всякой оригинальности физиономии с отпечатком утомления, пошлые, банальные разговоры, лихорадочная погоня за деньгами, пустое тщеславие, мелкие гадости и скука -- вот черты этой жизни.

Оставались лишь мечты и природа, составляющая неисчерпаемый запас очаровательных впечатлений.

И вот, когда весна своим теплым дыханием оживила землю, Реверо потянуло на юг, туда, где можно найти место, еще не обезображенное людьми, где можно жить, не сообразуясь с их предрассудками.

Но, к сожалению, жизнь в среде современных цивилизованных людей так притупляет впечатлительность, что даже и сама природа со всеми ее красотами становится для нас иногда скучной.

Порой и Реверо скучал на месте своего уединенного пребывания, как это мы видели. Тогда он погружался в область фантазии и мечты.

Мы оставили его плывущим по морю. Ветер дул по направлению наискось от берега; поэтому волнения не было почти вовсе, и лодка быстро скользнула по слегка лишь неровной поверхности моря.

Отплыв несколько сажен от берега, молодой человек изменил курс и направил лодку вдоль берега. Куда он плыл? Он и сам не знал этого.

Ему доставляли удовольствие и соленые испарения моря, и мягкий свет месяца, колебавшийся в зеленых волнах, и то жуткое ощущение, которое являлось в моменты, когда накренившаяся лодка касалась бортом поверхности воды.

Лодка быстро плыла мимо берегов, которые из песчаных и низменных скоро превратились в скалистые; мелкий кустарник покрывал их. Скалы становились все выше и выше, громоздясь одна на другую. В одном месте они далеко выступали в море, образуя род мыса. Масса предательских подводных камней скрывалась под водой против этого мыса. Реверо хорошо знал это место, где его лодка однажды чуть не была пробита.

-- Мыс Русалки, -- вскричал он, бросая удивленный взгляд на скалы, спускавшиеся уступами к морю. -- Однако, я далеко заехал.

Проплыв еще немного, Реверо направил лодку к берегу. Ветер внезапно ослабел, и парус беспомощно болтался на мачте. Спустив его, юноша взялся за веслам и лодка вскоре ударилась носом о песок немого далее мыса, где можно было безопасно пристать. Реверо выскочил на берег и, наполовину втащив на него лодку, оставил ее в таком положении.

Местность, где высадился молодом человек, была весьма живописна. С запада далеко в море врезался скалистый мыс Русалки. Против места, где пристала лодка, скалы отступали от берега, образуя как бы зубчатую стену с причудливыми изгибами. К востоку скалы мало-помалу понижались неправильными уступами и наконец исчезали в туманной дали.

Ночь уже кончалась. Луна была близка к точке запада. Реверо сидел на песке у самой воды.

Тоска снова охватила его. Он думал о своей молодости, бесцельно проходившей среди обстановки, вызывавшей в нем лишь скуку и презрение. Ведь он не вечно будет молод. Теперь или никогда он должен испытать счастье, о котором каждый, если есть в его душе хоть ничтожная искра поэзии, мечтает хотя бы раз к жизни. Это счастье -- блаженство разделенной любви. Все те, в кругу которых он губил свою юность, все эти "милые обманщицы" не могли заставить его полюбить их.

Сколько раз со вздохом сожаления он спрашивал себя, не любит ли он; сколько раз он искренне верил, что действительно любил, -- напрасно: он обманывался.

Мир со своей пошлостью и обыденностью налагал печать прозы на всех женщин, встречавшихся Реверо, лишая их женственности, и он не мог любить их.

Так думал молодой человек, склонив голову на грудь. Луна заходила, рассвет был близок.

Реверо поднял голову и бросил рассеянный взгляд на окружавшие его скалы. Вид их заставил его вспомнить о легенде, передававшейся из уст в уста в народе относительно этих мест.

"Однажды молодой рыбак высадился на берег близ мыса и развел костер, чтобы согреть свои промокшие члены. Свет костра проник в морские глубины и потревожил покои русалки, обитавшей в них. Окруженная своими подругами, она выплыла на поверхность моря, и рыбак, очарованный чудным видением, поддался ее коварству и хитрости. Она манила его, сулила ему счастье; он безрассудно последовал за ней и погиб в море, увлеченный в пучину".

"Какое наивное сказание, -- подумал Реверо, -- и, однако, сколько в нем поэзии! А что, если бы русалка могла действительно явиться со дна морского? Я думаю, что я мог бы полюбить ее, и за эту любовь стоило бы пожертвовать жизнью. Разве не платили жизнью за одну ночь Клеопатры?

Этот берег пуст теперь, он подобен островку Калипсо без нимфы. О, фея вод, явись же! Я жду тебя с таким же нетерпением, с каким Язон ждал Медею с ее волшебной мазью".

Что мне все женщины, которых и встречал: лучшие из них не стоят даже подошвы одной из твоих сандалий!"

Так он говорил, полушутя, полусерьезно.

Но что это? Не грезил ли он? Ему показалось, будто поверхность моря внезапно вспенилась невдалеке от берега, Он протер себе глаза. Нет, он не спал.

Между тем, волнение усилилось, и вот из глубины воды, окруженная пеной, явилась целая вереница фигур, нежных и стройных. Странные звуки поразили ухо Реверо. То было пение сирен, полное чарующей мелодии и гармонии.

Они пели: "Мы свободны, как морская волна, пробегающая наше царство. Наша жизнь привольна; в ней нет ни тревог, ни забот. Мы вольны любить, кого желаем, и наша страсть не знает стеснений.

Днем блеск солнца проникает на дно сквозь толщу воды; его лучи жгут наше нежное тело, и мы прячемся, чтобы отдохнуть на ложе из мягкого песка и водорослей. Когда же кроткая Селена, богиня ночи, заронит свой луч в наши пределы, мы выплываем на поверхность, чтобы порезвиться и насладиться ее нежным сиянием".

Так пели сирены при последних лучах заходившей луны и снова погружались в море одна за другою.

Реверо хотел броситься за ними, удержать их, но одна из них не уплыла -- то была самая прекрасная из всех. Она медленно приближалась к берегу.

Как очарованный, следил за ней Реверо. Вот она подплыла совсем близко. Ее ноги уже касаются прибрежного песка.

Чудное неземное существо! Она была так стройна, как прибрежный тростник; так бела и прозрачна, точно состояла из пены волнующегося моря.

Черты ее лица были тонки и правильны, но в них было что-то странное, вполне чуждое нам.

Густые косы с зеленоватым отливом струились по плечам обитательницы моря.

И, странное дело, несмотря на привычку к более плотной среде, она непринужденно и легко шла по песку, едва оставляя на его поверхности следы своих ножек, обутых в легкие сандалии.

Сеть из морских водорослей живописно облегала стройное тело ундины, не похищая от взоров ее красоты. Диадема из кораллов и пояс из морских раковин дополняли костюм.

Реверо бросился к ней.

-- Кто ты, -- вскричал он, -- о, чудное существо, чей прелестный образ так не похож на все виденные мною?

-- Я Дельфида, русалка, -- отвечала она с прелестной улыбкой, протягивая руки к юноше. -- Ты звал меня, изнывая от тоски, и я явилась на твой призыв.

-- Ты не замучаешь меня, не увлечешь с собою в море? Впрочем, я не дорожу жизнью: она презренна; мир опротивел мне. За один миг любви такой женщины, как ты, я готов умереть. Разве любовь не величайшее наслаждение, доступное человеку?

-- Успокойся, -- сказала Дельфида со смехом, -- я не причиню тебе вреда. Я знаю очень хорошо, что среда, в которой мы живем, губительно действует на вас, людей, тогда как мы можем безнаказанно выходить на землю.

За мою любовь я не возьму у тебя жизни. Ты самый прекрасный из всех, виденных мною смертных. Я люблю тебя со всею страстью русалки, не знающей ни притворства, ни условных приличий.

-- Русалки, -- прервал Реверо. -- Но ведь вы, живущие в холодной стихии, должны быть так же холодны, как она.

-- Глупый мальчик! Как ты жестоко ошибаешься!

Ваши женщины камень в сравнении с нами. Их любовь подобна тлеющему углю, никогда не загорающемуся ярко, наша же страсть вспыхивает, как зарево все пожирающего пожара.

-- Так это правда, -- вскричал Реверо, бросаясь к ней. -- Ты меня любишь, а я думал, что ундины всегда желают только мучить людей, что их сердцу недоступна не только любовь, но и жалость.

Я смотрел равнодушно на всех скучных и пошлых женщин, окружавших меня. Но ты, дивное создание, ты пробудила во мне пылкую любовь. В ней отражается все мое стремление к необычайному, все презрение к обыденному миру. О, будь же моей!

С этими словами Реверо страстно обхватил руками упругое тело ундины и бешено сжал ее в своих объятиях; его губы жадно прильнули к ее устам; близость этой женщины, теплота ее тела опьяняли его, голова его кружилась; способность рассуждать покинула и все силы его организма слились в одном стремлении обладать очаровательным существом, трепетавшим у него на груди.

Дельфида, с полузакрытыми зелеными глазами, едва видными из-под длинных шелковистых ресниц, с распустившимися волосами, одевавшими ее подобно мантии, в какой-то сладостной истоме склонила голову на грудь Реверо.

Но вдруг она, как змея, выскользнула из объятий молодого человека и насмешливо закричала:

-- Куда спешишь ты, безумный юноша?

Вне себя он бросился за нею, но ундина устремилась к морю.

-- Дельфида, -- простонал Реверо в отчаянии, -- ты обманула меня!

-- Нет, но ты должен меня поймать, -- отвечала она со смехом, обдавая его пеной.

Завязалась борьба. Реверо был ловок и силен, но русалка была недосягаема, когда находилась в своей стихии. Наконец, юноше удалось схватить ее.

-- Ты не убежишь от меня больше; теперь ты моя, коварное создание!

Говоря так, Реверо вынес ее на берег.

-- О, нет, не здесь, -- прошептала русалка в изнеможении. -- Неси меня в пещеру, вход в которую чернеет за этой скалой.

Дельфида была прелестна в своем изнеможении и страсти. Непрочная одежда из морских водорослей распалась во время борьбы; ничто более не скрывало от глаз стройного тела ундины.

Наступило уже утро, когда Дельфида и Реверо вышли из пещеры.

-- Милая Дельфида, -- сказал юноша, садясь на один из прибрежных камней рядом с своей подругой, -- я люблю тебя так сильно, как нельзя любить ни одну земную женщину.

Посмотри, моя фея, как светлеет восток и как догорает блеск звезд Ориона. Один только Сириус еще ярко блестит, посылая к нам свои синеватые лучи. Но и он, наиболее яркая из звезд, скоро скроется в лучах солнца. Заря уже появляется.

-- Да, -- задумчиво отвечала сирена, -- день близок; нам надо расстаться.

Не горюй же обо мне, бедный мой мальчик: ведь и я скоро стала бы для тебя обыкновенной, прискучила бы тебе, если б даже ты не разочаровался во мне преждевременно. Пусть же покой и забвение сойдут в твою встревоженную и израненную душу.

Говоря так, Дельфида нежно прильнула к Реверо и запела тихую грустную песню. Мотив ее был трогателен и нежен, слова полны поэзии и изящества. Странной тоской и успокоением веяло от этой песни; ее звуки очаровывали Реверо, веки его отяжелели, сознание его покидало...

Смутно, точно в тумане, видел он, как первые лучи восходившего солнца скользили по зелено-синей поверхности моря, затем все смешалось и спуталось в каком-то беспорядочном хаосе...

Когда Реверо очнулся, солнце стояло уже высоко над горизонтом. Он едва был в силах подняться и сделать несколько шагов к лежавшей на берегу лодке. Кругом было пусто.

Что же было с ним? Грезил ли он? Реверо не мог ответить на этот вопрос. Он знал только одно -- что в его душе было отчаяние.


## Комментарии


Впервые: Изида. Год пятый. 1914. No 11, август; No 12, сентябрь.