Форш Ольга Дмитриевна
Пассифлора

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


Ольга Форш
Пассифлора

   Знаменитый художник, еще юноша, прервав пиршество, вышел из города и поднялся на высокую гору.
   Здесь, один, храня трепет незавершившихся поцелуев и уже готовый принять вдохновение утра, он не выдержал полноты мига и дерзко воскликнул: "Кто другой, кто источник?
   Я сам, я -- творящий".
   -- Ошибаешься, ты исполнитель, -- чуть насмешливо сказал старец, и на плечо положил ему руку, и в глаза глянул древними, как пирамиды, глазами.
   -- Старик, ты не здешний, -- гордо вспыхнул художник, -- и ты, верно, не знаешь, что это я написал Красоту. До сих пор толковали о ней наугад; я один вызвал все ее краски, я один навсегда отделил от нее безобразие. Люди плачут от радости, что одним бременем у них стало меньше, закрепленная тайна не мучит... Это ль не творчество, назвать людям тайну?
   -- Да, я ошибся, -- чуть дрогнул старец улыбкой. -- Ты не исполнитель. Исполнитель должен быть мудрым, чтобы не исказить начертаний Творца. А мудрость, художник, не знает различия: подобно оку, она равно видит все, что вмещает. Я ошибся, ты просто наемник.
   Старец скрылся, а юноша, с досадой решив, что это был странный безумец, спустился в родную долину.
   -- Божественный, нарисуй нам скорее Добро! -- окружили его почитатели. -- Собери его вместе, как собрал Красоту; мы тогда твердо узнаем, где зло, и опять будем невинны, как были в раю.
   Вот безобразие... теперь его всякий видит.
   -- Ах, вы не так меня поняли... -- вдруг смутился художник. -- Все дело в том, как падут лучи солнца. Безобразия нет.
   -- Не верьте ему, -- закричали толпе почитатели, -- художнику не полагается знать, что он творит; это даже в учебниках...
   -- Мы не хотим больше выбора, мы устали, -- заволновались в толпе, -- пусть называет все тайны, пусть даст нам готовую жизнь, ведь на то он избранник.
   Но художник не скоро написал им Добро. После того, как он поговорил с древним старцем, глаза его стали видеть во много раз больше, чем могли сказать краски. Пред пустым полотном с незапачканною кистью сидел он напрасно, подыскивая цвет и форму.
   Лишь только он мысленно делал выбор, память сей час, как докучное эхо, кричала: "Мудрость не знает различий", и, бесконечно раздвигаясь, утрачивал образ силу и, как мыльный пузырь, не вмещая в себя бесконечность, падал на душу утомительной бисерной пылью.
   Наконец, перед самой выставкой художник с равной любовью сверху донизу покрыл необъятное полотно всеми красками, какие только были на свете.
   -- Он больше не может учить нас; посмотрите, он стал безумцем, -- с раздражением заговорили на площади, и вчерашние почитатели разбежались по городу искать новых избранников, искать тех, кто захочет с ними вместе давать имена безымянному...
   -- Я теперь не наемник, я уже исполнитель, -- про себя усмехнулся художник.
   -- Милый брат, они правы на своих площадях -- ты безумец, -- протянул ему руку пишущий книги, которых никто не читал. -- Человек, как бы ни был велик его гений, чтобы быть понятым, должен опираться на мир. В мире же все разграничено. Войди, друг, в берега или, как я, погрузись в созерцание.
   -- Мое начертание -- безумие бега, -- сказал тихо художник, и, забрав свои краски, не обернувшись ни разу на город, он ушел на высокую гору.
   Дикий боярышник стал колоть ему руки, и каждый камень, обрываясь под нетерпеливой ногой, казалось, тянул его снова обратно.
   Но художник не выпустил ящика красок, не вздохнул, не присел, не отер со лба пот, пока не пробился до самой вершины.
   На камнях сидел древний старец в такой тихой думе, что цветы и деревья, потянувшись к нему, как бы замерли, и сам воздух, недвижный, держал золото последних лучей.
   -- Отец, ты ограбил мне душу, -- сказал гордый юноша. -- Художнику незачем было слышать о мудрости. Расплескивать свою силу равно на весь мир -- это значит никогда ничего не создать. Одна жажда творчества жжет меня, и прошу тебя, старец: возьми обратно мою новую зоркость и верни мне былое пристрастное око или проведи меня скорее в область, где я снова найду сам себя.
   -- Дитя, -- сказал с грустью старец, -- назад уж тебе не-возможно: гора, падая, разрушается, и змея, сменив кожу, не вползет вновь в иссохшую.
   -- Отец, я не знаю, зачем я ушел с пиршества, но не мудрости я искал... я слишком любил хмель мгновений, я любил даже хрупкие чаши, вместилища хмеля. Я огонь. Где же гореть мне? Где гореть мне вне мира, учитель...
   -- Я укажу тебе место... -- как бы в восторге вымолвил старец и, пригнувшись к художнику, глубоко пронзил его душу очами. В них больше не виделось знания веков, только любовь, мировая любовь отца к сыну.
   -- Возьми с собой все, что имеешь заветного, -- сказал старец, и художник, указав ему молча на палитру и краски, охваченный странной дремотой, склонился на землю. Старец на миг простер над ним руки и на самое сердце затихшего возложил цветок Пассифлору, цветок страстей Господа.
   -- В нем, раскрытом, найдешь себя снова.
   Когда художник очнулся, он был уже одни среди серой бесформенной мглы. Краски на палитре от прикосновения старца горели дорогими огнями, сама жизнь трепетала в них.
   -- Скорее полотно!
   Но полотна не было, а вместо кистей в руке дивный цветок Пассифлоры.
   -- Ничего твоего, кроме твоего страдания, не остается при тебе,-- чуть донеслись слова старца, а из густой серой мглы стали выявляться образы, бледные намеки на людей с большими пустыми глазами, с искаженными лицами. Они густой толпой окружили художника.
   -- Отдай твои краски, почему они у тебя?
   -- Прочь, -- сказал властно художник, плащом укрыл сокровище и поднял высоко нераспустившийся цветок Пассифлоры.
   Искаженные трусливой стаей отхлынули прочь, а новой волной серой мглы принесло новые образы, иные бледные намеки на людей. Лукавые, с гибкими пальцами, чуть шурша, проползли они под плащом к самому уху. Улещали, томили, брали волю, и тихонько, незаметно хотели отнять его краски.
   Но художник зорко держался на страже, он лживых от-кинул могучей рукой и над ними поднял Пассифлору. Но они не видали цветка.
   И вот подошли к нему третьи: то были глухие, немые, но кроткие. Они потянулись к горящим краскам, улыбаясь улыбкой детей, заключенных в подвалах, и цветок Пассифлоры увидели они, склонив низко головы, водянистые тыквы на мягких стеблях, и, как для молитвы, сложили бледные, бескровные руки.
   Художник похолодел от предчувствия жертвы, с головой он накрыл себя черным плащом. Но кроткие, как плющ, обвили его члены, приникли к горячему телу и самой страшной, бессловесной мольбой умоляли отдать его жизнь.
   Но богатый боялся отдать, он боялся, что ничего не получит взамен, и всю ночь до зари простоял без ответа, холодный и жестокий.
   Настало утро. На высоких горах чуть дрогнул свет, чуть долетел звон проснувшихся колоколен.
   -- Скорей в родной город... -- подумал художник. -- Пусть опять хмель мгновений, пусть опять грош наемника, только бы снова, еще раз отдохнуть в огражденном!
   -- Ни минуты отдыха, сын мой, а то отверзнется бездна и назад уже поздно: гора -- падая -- разрушается... -- неизгладимый припомнился старец.
   -- Поистине, мертв Искупитель мой! -- простонал чело-век и, стряхнув в бешенстве слабых, сжал сталью мускулы и вспрыгнул на высокий уступ, чтобы ввергнуться в бездну.
   Но кроткие поняли, что он их хочет покинуть, они испугались и стали цепляться прозрачными членами за холодный гранит. И опять обрывались и плакали.
   Художник обернулся и, прижав к сердцу цветок Пассифлоры, опустил свои гордые веки. В мгновение, которое длилось вечность, он познал, что отдавать лучше, чем брать и, сойдя тихо с горы, сбросил плащ, отдал краски и в беспросветную мглу он простер свои покорные руки.
   И они все, бледные лики, вошли в него.
   Они взяли всю кровь жил его.
   Силу мышц.
   Самое дорогое взяли они -- дивное зрение его очей.
   -- Нарисуй нам Солнце, -- умоляли они, -- ты ведь художник.
   -- Вы отняли у меня все, -- прошептал он. -- Без красок, без силы, незрячий, какой дам вам свет?
   Но они, безрассудные, плакали и не переставали просить.
   -- Но мне больше нечего...-- и, как ребенок, как самый маленький, он упал на землю, поднял к небу опустошенные очи. Пред собою положил цветок Пассифлоры.
   -- Они так сильно просят, да будет, да будет! -- как безумный, шептал он, забыв и вес, и меру, и очертания. -- Они сильно просят, им значит надо...
   И распустился сомкнутый цветок. Брызнуло пламя из розы креста, всеобъемлющим кругом стала малая точка.
   -- Это я... -- изумился художник.
   Но последнее слово было сказано не на земле, и в ответ этому слову созвездия дрогнули: "Слава"; а жизнью вызванный к жизни новоявленный мир тихо двинулся вокруг нового солнца.

-----------------------------------------------------------

   Впервые: Вестник теософии. 1909. No 1, 7 января.
   
   
   
   

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru