# Урок, не пропавший даром

Анатоль Франс

La Leçon bien apprise.

Перевод Николая Минского (1908).

## Анатоль Франс. Урок, не пропавший даром


Во времена Людовика XI проживала в Париже, в богатой обстановке, дама среднего сословия, по имени Виоланта, прекрасной наружности и стройного сложения. Цвет ее лица был столь ослепителен, что адвокат Жак Трибульяр, доктор прав и известный космограф, посещавший ее дом, часто говаривал:

-- Глядя на вас, сударыня, я считаю правдоподобным, и даже несомненным то, что Кукурбит Пигер сообщает в одной из схолий к Страбону, -- именно, что славный город Париж и его университет некогда носили название Лютеции, или Левтеции, или же другое подобное наименование, происходящее от слова Leukè, что означает "белая", по причине того, что женщины означенного города отличались белоснежным цветом кожи, -- впрочем не столь чистым, блестящим и прекрасным, как у вас, сударыня.

На то Виоланта обычно отвечала:

-- С меня довольно и того, что я видом своей открытой шеи никого не пугаю, как многие другие. А хожу я с открытой шеей, потому что следую за модой. Поступая не так, как все, рискуешь прослыть нескромной.

Означенная Виоланта в нежном возрасте вышла замуж за прокурора парламента, человека мрачного нрава, находившего удовольствие в обвинении и преследовании преступников, впрочем, весьма невзрачного вида и слабого сложения, так что при одном взгляде на него можно было сказать, что он создан скорее на горе чужим, чем на радость своим домашним. Этот законник предпочитал своей супруге папки с документами, нисколько на нее не похожие -- огромные, пузатые и уродливые. За ними он просиживал ночи напролет, а Виоланта была дама слишком благоразумная для того, чтобы любить мужа, столь мало к ней внимательного. Адвокат Трибульяр утверждал, что она была примерного поведения и столь же твердой и непреклонной супружеской верности, как римская Лукреция. А в доказательство он ссылался на то, что ему, Трибульяру, до сих пор не удалось отвратить ее от супружеского долга. Но рассудительные люди ее круга питали на этот счет сомнение, справедливо полагая, что все тайное станет явным только в день страшного суда. Они указывали на то, что эта дама слишком любила ювелирные украшения и кружева, и в гостях, и в церкви появлялась, нося одежды из бархата и шелка, шитые золотом, отороченные мехом. Но вместе с тем они были слишком честны для того, чтобы утверждать, что Виоланта, вводя в соблазн многих христиан видом своей красоты и своих нарядов, сама соблазнилась кем-нибудь из них. Дошло до того, что о ее добродетели готовы были гадать в чет и нечет, что уже одно служит к великой чести этой дамы. Впрочем, духовник ее, брат Жан Тюрлюр, беспрестанно усовещивал ее.

-- Полагаете ли вы, сударыня, -- говорил он ей, -- что блаженная Катерина вошла бы в царствие небесное, если бы вела такой образ жизни как вы, выставляя напоказ свою шею и выписывая из Генуи кружевные нарукавники?

Но то был известный проповедник, строгий к человеческим слабостям, ничего никому не прощавший и полагавший свое призвание в том, чтобы внушать людям чувство страха. Он угрожал Виоланте муками ада за то, что она мыла лицо ослиным молоком. В конце концов никто в точности не знал, украсила ли она, как подобает, лоб своего старого мужа, и мессир Филипп де-Секи говаривал в шутку, обращаясь к этой добродетельной даме:

-- Смотрите. Ваш муж лыс. Как бы, оставаясь без украшения, он не простудился.

Мессир Филипп де Секи был кавалер веселого нрава, прекрасный, как валет в благородной карточной игре. Он познакомился с Виолантой вечером на балу и протанцевав с нею до поздней ночи, доставил ее домой, посадив сзади себя на лошадь, между тем как прокурор шлепал по воде и грязи, среди пляшущих факелов четырех пьяных лакеев. На этом балу и на обратном пути верхом, мессир Филипп де-Секи мог убедиться, что у Виоланты круглая талия и полное, упругое тело. Он тотчас влюбился в нее и, обладая бесхитростным нравом, стал открыто высказывать ей свое желание, заключавшееся в том, чтобы держать ее нагую в своих объятиях.

На что дама отвечала:

-- Мессир Филипп, вы не знаете, с кем говорите. Я добродетельная жена.

Или же:

-- Мессир Филипп, приходите завтра.

Когда же он возвращался на следующий день, она говорила ему:

-- Вам, однако, не терпится.

Эти отговорки и отсрочки причиняли кавалеру много беспокойства и досады. Он так же, как адвокат Трибульяр, склонялся к мысли, что Виоланта была второй Лукрецией. Известно, что в смысле самоуверенности все мужчины похожи друг на друга, а нужно прибавить, что Виоланта не позволила ему даже поцеловать себя в губы, хотя эта ласка относится к удовольствиям наиболее невинным и легким.

Так обстояли дела, когда брат Жан Тюрлюр был отозван генералом ордена в Венецию, где он должен был наставлять своим словом турок, недавно обратившихся в истинную веру.

Перед отъездом добрый монах зашел попрощаться со своей духовной дочерью и, пользуясь случаем, стал попрекать ее резче обыкновенного за ее вольный образ жизни. Он горячо призывал ее к покаянию и настоятельно убеждал надеть на тело власяницу, несравненное средство против грешных помыслов и испытанное лекарство для всех, обуреваемых плотской похотью.

На это она ответила:

-- Милый отец, не требуйте от меня слишком многого.

Но монах не слушал ее и продолжал угрожать гее- ной, если она не покается. На прощание он спросил, нет ли у нее какого-либо поручения, и прибавил, что охотно исполнит его. Он надеялся, что она попросит достать ей освященную ладонку или землицы с гроба Господня, которую турки привозят из Иерусалима вместе с засушенными розами, и которою торгуют итальянские монахи. Но Виоланта обратилась к нему с такою просьбой:

-- Милый отец, так как вы едете в Венецию, где живут искусные мастера зеркал, то я буду вам очень благодарна, если вы привезете мне зеркало, -- самое чистое, какое найдете.

Брат Жан Тюрлюр обещал исполнить ее просьбу.

В отсутствие своего духовника Виоланта продолжала вести себя по-прежнему. Когда мессир Филипп спрашивал ее: "Не хорошо ли было бы заняться нам теперь любовью?" -- она отвечала: -- "Сегодня слишком жарко. Взгляните на флюгер, не меняется ли направление ветра?" И рассудительные люди ее круга, наблюдая за ней, стали опасаться, что она никогда не украсит рогами своего негодного мужа. -- "Это было бы грешно", -- говорили они.

Вернувшись из Италии, монах Жан Тюрлюр предстал перед Виолантой и сказал, что исполнил ее поручение.

-- Взгляните, сударыня.

И он вынул из-под полы своей рясы череп.

-- Вот вам зеркало, сударыня. Это, как мне говорили, череп одной из самых красивых женщин в Венеции. Она была тем, что вы теперь, и вы со временем уподобитесь ей.

Преодолев свое изумление и отвращение, Виоланта с твердостью ответила монаху, что уразумела его урок и не преминет им воспользоваться.

-- Я всегда буду мысленно глядеться в ваше венецианское зеркало, милый отец, хотя нет сомнения, что я вижу в нем себя не такою, какова теперь, а какою сделаюсь в скором времени. Обещаю вам сообразовать отныне свое поведение с этою мыслью.

Брат Тюрлюр не ожидал таких благоразумных слов. Оп объявил себя почти удовлетворенным.

-- Итак, сударыня, вы сами понимаете, что вам следует изменить свой образ жизни. Вы обещаете мне отныне сообразовать свое поведение с теми мыслями, которые вам внушает голый череп. Обещаете ли вы это так же Богу, как и мне?

-- Разве это необходимо? -- спросила она.

Он ответил, что необходимо.

-- Я так и сделаю, -- сказала она.

-- Вот отлично, -- подтвердил монах. -- От этого слова вам уже нельзя отступиться.

-- Я и не отступлюсь.

Услышав такое обещание, брат Жан Тюрлюр радостно покинул ее дом. Он шел по улице и говорил во всеуслышание:

-- Радостное событие! С помощью Господней мне удалось обратить и привести к вратам рая одну даму, которая доныне хотя и не прелюбодействовала, в строгом значении этого слова, как разумеет пророк (гл. XIV, ст. и8), но все же употребляла на соблазн мужчин ту персть, из которой Господь создал ее, дабы служить Ему и славить Его имя. Теперь она откажется от прежнего образа жизни и изберет новый, лучший путь. Я причина такой перемены -- хвала Создателю!

Едва добрый монах сошел с лестницы, как на нее взобрался Филипп де Секи и постучался в дверь Виоланты. Она приняла его с радостной улыбкой и повела в уютный покой, убранный коврами и пружинными подушками, в который он до сих пор еще не проникал. Это показалось ему добрым предзнаменованием. Он предложил ей леденцов, которые принес в коробочке.

-- Сосите их, сударыня. Они нежны и сладки, хотя не в такой мере, как ваши губы...

На это Виоланта возразила, что легкомысленно и даже не совсем умно хвалить плод, которого еще не вкусил.

Он находчиво ответил ей, тут же целуя ее в губы.

Дама не очень рассердилась и лишь промолвила, что она честная женщина. Он похвалил ее, но посоветовал не прятать свою честь в такое место, откуда ее легко похитить. Ибо ее несомненно оттуда возьмут, и даже в самом скором времени.

-- Попробуйте, -- сказала она, -- слегка ударяя его своей розовой ладонью. -- Но он уже оказался властным взять все, что ни пожелает.

-- Не хочу... Фи... Фи... Вы этого не сделаете!.. Милый, дорогой... я умираю!

Перестав вздыхать и успокоившись, она с улыбкой промолвила:

-- Мессир Филипп, не гордитесь, думая, что взяли меня силою, застав врасплох. Если вы получили от меня все, что хотели, то это произошло по моей доброй воле, и я защищалась лишь настолько, сколько нужно было, чтобы приличнее пасть. Милый друг, теперь я ваша. Если, несмотря на вашу красоту, прельстившую меня с первого взгляда, и на нежность вашего обхождения, я до сих пор отказывала вам в том, что теперь вы взяли с моего согласия, то виною этому была моя нерассудительность. Мне казалось, что время терпит и, погруженная в сладкую беспечность, я не извлекала никакой пользы из своей молодости и красоты. Но монах Жан Тюрлюр преподал мне полезный урок. Он открыл мне цену бегущих часов. Незадолго до вашего прихода, показывая мне череп, он сказал: -- Вскоре и вы станете такою же. Отсюда я заключила, что следует торопиться занятиями любви, чтобы как можно лучше использовать краткий промежуток времени, уделенный нам для этой цели.

Эти слова и ласки, которыми Виоланта сопровождала их, побудили мессира Филиппа употребить с пользою время, в честь и прок себе самому, в удовольствие и во славу своей возлюбленной, и умножить число доказательств, которые в подобном случае обязан представить каждый добросовестный и преданный любовник.

После этого дама, удовлетворенная, отпустила его. Она проводила его до дверей, нежно поцеловала в глаза и сказала:

-- Сознайся, милый Филипп, что ничего нет приятнее как следовать наставлениям монаха Жана Тюрлюра.


---------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Литературно-художественные альманахи издательства "Шиповник". Книга 7. -- СПб.: Шиповник, 1908 г. -- Стр. 244.