# Роксана

Анатоль Франс

Mademoiselle Roxane.

Перевод Николая Минского (1908).

## Анатоль Франс. Роксана


Мой дорогой наставник, аббат Жером Куаньяр, отправился со мной поужинать к одному из своих школьных товарищей, обитавшему на чердаке в улице Жи-ле-Кер. Наш хозяин, кремонтронский монах, обладавший большими познаниями в теологии, повздорил с приором своего монастыря из-за книжки, написанной им "о страданиях мамзель Фаншон"; в результате ему пришлось уехать в Гаагу, где он сделался трактирщиком. По возвращении во Францию, он стал добывать скудные средства к жизни проповедями, которые сочинял, и великой ученостью и красноречием. После ужина он прочел нам книжку о страданиях мамзель Фаншон, послужившую источником его собственных страданий. Чтение продлилось довольно долго, и я со своим добрым наставником очутились на улице уже в поздний час летней удивительно мягкой ночи, одной из тех ночей, которые раскрывают нам правду древних мифов об увлечениях Дианы и дают нам чувствовать, что эти серебристые, безмолвные часы созданы самою природой для наслаждений любви. Я высказал эту мысль аббату Куаньяру, но он возразил, что любовь -- источник великих страданий.

-- Дорогой мой Турнеброш, -- сказал он, -- разве вы не слышали только что из уст этого доброго кремонтронца повесть о бедной мамзель Фаншон, которую положили в больницу за то, что она любила одного за другим вербовщика, сержанта, приказчика купца Голо, торгующего под вывеской супоросой свиньи и младшего сына уголовного судьи? Неужели вы хотели бы быть на месте сержанта, приказчика или сына судьи?

Я ответил, что хотел бы. Мой добрый наставник не рассердился на меня за откровенность ответа, но продекламировал несколько стихов из Лукреция, в доказательство того, что любовь противна спокойствию души истинно философической.

Рассуждая таким образом, мы достигли площадки у Нового моста. Опершись на перила, мы глядели на широкую башню Шателэ, черневшую при лунном свете.

-- Многое можно бы сказать, -- промолвил со вздохом мой добрый наставник, -- по поводу правосудия культурных народов, у которых возмездия более жестоки, чем само преступление. Я не верю, чтобы эти пытки и муки, которым человек подвергает человека, были необходимы для безопасности государства, так как от времени до времени находят возможным отменить одну из этих жестокостей без урона для общественного порядка. И я полагаю, что остающиеся в силе суровые кары не полезнее тех, от которых уже отказались. Но люди жестоки. Уйдем отсюда, друг мой Турнеброш. Мне грустно думать, что за этими стенами томятся страдальцы, которым отчаяние не дает уснуть. Мысль об их заблуждениях не заглушает моей к ним жалости. Кто из нас праведен?

Мы продолжали свой путь. На мосту не было ни души, кроме нищего и нищенки, которые сошлись в этот час, прячась в одной из полукруглых ниш, у порога лавчонки. Они, должно быть, были счастливы, сливая вместе свои жалкие существования, и когда мы проходили мимо, они были заняты иным делом, чем прошение милостыни. Тем не менее мой добрый наставник, самый жалостливый из людей, бросил им последний лиар, остававшийся у него в кармане.

--- Они подберут нашу лепту, когда вернутся к сознанию своего убожества. Пусть, по крайней мере, они тогда не подерутся из-за этой монеты.

Мы пошли дальше, никого не встречая по пути, как вдруг на Птичьей набережной заметили молодую девушку, походка которой обличала необычайную решимость. Мы ускорили шаг, чтобы поближе взглянуть на нее, и убедились, что она обладает стройной фигурой и белокурыми волосами, на которых играли блики лунного света. Одета была она, как женщины среднего сословия.

-- Вот красивая девушка, -- промолвил аббат. -- Каким образом она очутилась одна на улице в такой поздний час?

-- В самом деле, -- подтвердил я, -- после звона о тушении огня не часто встретишь на мостах нечто подобное.

Наше удивление заменилось живым беспокойством, когда мы увидели, что она спустилась на берег по узким ступенькам, которыми пользуются матросы. Мы побежали за ней, но она, казалось, не слышала наших шагов. Она подошла к самой воде, довольно в то время высокой, разбивавшейся о берег с глухим шумом, далеко слышным. Минуту она простояла неподвижно, держа высоко голову и опустив руки, в позе, выражающей отчаяние. Потом, наклонив свою стройную шею, она поднесла руки к лицу, которое несколько мгновений оставалось скрытым под ее пальцами. И вслед за тем, с необычайной быстротой, она подобрала платье, обычным жестом женщины, собирающейся броситься вперед. Мой добрый наставник и я подбежали к ней в ту самую минуту, когда она готова была сделать роковое движение, и с силой оттащили ее назад. Она стала отбиваться от нас. Берег под нами был скользкий от речного ила-- Сена в то время шла на убыль--и аббат Куаньяр чуть не был увлечен в воду. Я также стал скользить. К счастию, ноги мои встретили обнаженный корень, который послужил мне точкой опоры, в то время, когда я держал в объятиях лучшего из наставников и эту отчаявшуюся девушку. Вскоре, выбившись из сил и упав духом, она покорно склонилась на грудь аббата Куаньяра, и мы смогли втроем выбраться на берег. Он нежно поддерживал ее, с врожденной мягкостью движений, которая никогда не покидала его. Он довел ее до большого бука, под которым находилась деревянная скамейка, куда он усадил ее, и сам поместился рядом с нею.

-- Не бойтесь ничего, -- сказал он ей. -- Не произносите пока ни слова, но знайте, что подле вас находится друг.

И, обратившись ко мне, мой наставник прибавил:

-- Турнеброш, друг мой, мы должны быть довольны, что довели это странное приключение до благополучного конца. Но там, на берегу, я оставил свою шляпу, правда давно лишенную галуна и потертую от долгого употребления, но все же еще способную защищать от солнца и дождя мою старую голову, опустошенную годами и работой. Посмотри, там ли еще она, где упала. И если найдешь, принеси ее сюда, равно как и пряжку от башмаков, которую я, как вижу, также потерял. Я же останусь подле этой барышни и буду оберегать ее покой.

Я побежал на место, откуда мы только что пришли, и мне удалось тотчас отыскать шляпу своего наставника. Пряжки же я не нашел. Впрочем, я и не искал ее особенно старательно, так как с тех пор, как помню своего наставника, я видел его всегда с пряжкой только на одном башмаке. Вернувшись к буку, я застал девушку в том же положении, в каком оставил ее -- неподвижно сидящей, с головой, прислоненной к дереву. Тут я мог убедиться, что она была безупречно прекрасна. На ней было надето длинное платье, обшитое кружевом; на ногах виднелись легкие башмачки с пряжками, сверкавшими в лучах луны.

Я не сводил с нее взора. Вдруг ее померкшие глаза стали оживляться, и, устремив на аббата Куаньяра и на меня взгляд, еще несколько тусклый, она произнесла бессвязным голосом и тоном, обличавшим в ней хорошее воспитание:

-- Я оцениваю, господа, то, что вы сделали для меня во имя человеколюбия. Но я не могу быть вам признательной, так как жизнь, к которой вы меня вернули, ненавистное зло и жестокая пытка.

При этих словах мой добрый наставник, лицо которого выражало сочувствие, кротко улыбнулся, ибо он не верил, что жизнь может быть ненавистной для такого юного и красивого существа.

-- Дитя мое, -- сказал он, -- предметы производят на нас различное впечатление, смотря по тому, рассматриваем ли мы их вблизи или издали. Для вас еще не пришла пора предаваться отчаянию. Видите, каков я, каким сделало меня несправедливое время, и, однако, я еще без горечи переношу жизнь, хотя единственные мои наслаждения заключаются в том, что я перевожу с греческого и изредка обедаю в компании хороших людей. Взгляните на меня и скажите, согласились ли бы вы жить в таких же условиях, как я?

Она взглянула на него. В глазах ее сверкнула искра веселости, и она отрицательно покачала головой. Но вскоре, вернувшись к своему отчаянию, она сказала:

-- В мире нет существа более злополучного, чем я.

Он взял ее руку и, выражая ей сочувствие каждым движением и словом, продолжал так:

-- Я в этот час сожалею лишь о том, что не в состоянии предложить вам приют, где вы могли бы провести остаток ночи. Я живу довольно далеко отсюда, в старинном замке, где перевожу греческую книгу вместе с моим молодым другом Турнеброшем, которого вы видите перед собою.

В самом деле, мы жили тогда у Астарэкэ, в замке Саблон, в деревне Нельи, работая по заказу великого алхимика, который впоследствии погиб трагическою смертью.

-- Но если, прибавил мой добрый наставник, -- вы знаете место, куда могли бы отправиться в этот час, я охотно провожу вас.

На это девушка ответила, что она тронута его добротой, что она живет у родственницы, к которой может прийти в любой час, но что она не хотела бы вернуться раньше наступления дня, из опасения нарушить чужой сон, а главным образом, из страха слишком живо почувствовать свое горе при виде знакомой обстановки.

Произнеся эти слова, девушка залилась слезами.

Мой добрый наставник сказал ей:

-- Дайте мне свой платок, и я осушу ваши глаза. А потом, в ожидании утра, я поведу вас под колонны рынка, где мы можем удобно усесться, защищенные от ночного ветра.

Девушка улыбнулась сквозь слезы.

-- Я не хочу, -- сказала она, -- причинять вам столько хлопот. Ступайте домой и верьте, что уносите с собою мою глубокую признательность.

Тем не менее ома продела свою руку под руку, протянутую ей моим добрым наставником, и мы втроем двинулись по направлению к рынку. Ночь посвежела. Небо приняло молочный оттенок, и звезды становились бледными и легкими. Мы слышали, как первые повозки огородников, громыхая, проехали на рынок, влекомые полусонными лошадьми. Достигнув колонн, мы поместились втроем на паперти часовни св. Николая, в нише, на каменной ступеньке, которую аббат Куаньяр заботливо прикрыл своим плащом, прежде чем усадить молодую девушку.

Мой добрый наставник стал нарочно говорить о разных приятных и веселых предметах, чтобы прогнать мрачные образы, которые, без сомнения, обступали душу нашей спутницы. Он прибавил, что считает эту встречу самой ценной в своей жизни и что сохранит о столь трогательном существе самую глубокую память, но пе желает узнать ни ее истории, ни имени.

Мой добрый наставник ожидал, быть может, что незнакомка сама расскажет ему то, о чем он ее не спрашивал. Она снова залилась слезами, испустила глубокий вздох и сказала:

-- Я поступила бы нехорошо, если бы ответила молчанием на вашу доброту. Я не боюсь довериться вам. Зовут меня Софией Т. Вы угадали: меня довела до отчаяния измена любимого человека. Если мое горе кажется вам чрезмерным, то лишь потому, что вы не знаете, как безпредельно было мое доверие и ослепление, и от какого очаровательного сновидения меня вырвала жестокая правда.

И, подняв свои прекрасные глаза на аббата Куаньяра и меня, она продолжала в таких словах:

-- Я не такова, господа, за какую вы могли бы меня принять, благодаря этой ночной встрече. Отец мой был купцом. Он поехал по делам в Америку, а на обратном пути потерпел кораблекрушение и погиб вместе с своими товарами. Мать моя так была поражена этой потерей, что умерла от горя, оставив меня ребенком на руках тетки, которая стала меня воспитывать. Я была честной девушкой до встречи с тем, чья любовь сделалась для меня источником невыразимого блаженства, но также и отчаяния, в котором вы теперь меня видите.

При этих словах София поднесла к глазам платок. Потом она продолжала, вздыхая:

-- По своему положению в свете он стоял настолько выше меня, что я могла принадлежать ему только втайне. Я обольщала себя надеждой, что он останется мне верен. Он говорил, что любит меня, и ему не стоило труда убедить меня в этом. Моя тетя знала о наших чувствах, но не противилась, потому что любовь ко мне делала ее уступчивой; кроме того, высокое положение моего друга внушало ей уважение. Целый год провела я среди блаженства, которое по силе может быть сравнено лишь с моим теперешним отчаянием. Сегодня утром он пришел ко мне в квартиру тети, где живу. Черные предчувствия осаждали меня. Причесываясь, я разбила зеркало, которое он мне подарил. Мое беспокойство еще более усилилось от смущенного выражения, которое я тотчас же заметила на его лице... О, господа, есть ли на свете несчастная, подобная мне!..

Глаза ее были полны слез; она с трудом удерживала их под ресницами, и едва смогла окончить свой рассказ, который показался моему доброму наставнику весьма трогательным, но не столь необыкновенным, как это казалось ей самой.

-- Холодно, хотя не без некоторого замешательства, он сообщил мне, что отец его купил ему командование ротой, и он должен уехать в полк. Но его родители требуют, чтобы раньше он обручился с дочерью богатого интенданта, так как этот брак доставит ему необходимые средства для того, чтобы с достоинством носить свой сан и занимать подобающее место в обществе. И, не соизволив заметить моей внезапной бледности, изменник прибавил нежным голосом, -- тем же голосом, которым он прежде клялся в любви, -- что его новые обязательства не позволят ему видеть меня, по крайней мере, на некоторое время. Еще он сказал, что сохраняет ко мне чувство дружбы, и попросил меня принять сумму денег, в память о том времени, которое мы провели вместе.

И он протянул мне кошелек с деньгами.

Я не солгу, господа, если скажу вам, что не раз отклоняла его предложение купить мебель, посуду, платье, чтобы я могла покинуть тетку, у которой жила скромно, и поселиться в его маленьком, весьма приличном особняке, в квартале Руль. Я полагала, что мы должны быть связаны только узами чувства, и гордилась тем, что ничего не брала от него, кроме нескольких ювелирных безделушек, дорогих только тем, что были получены от него. При виде протянутого кошелька во мне закипело негодование, и я нашла в себе достаточно силы для того, чтобы прогнать с своих глаз обманщика, которого одна минута научила меня понимать и презирать. Он, не смущаясь, выдержал мой негодующий взор и спокойнейшим тоном стал уверять меня, что я ничего не понимаю в обязанностях, которые наполняют существование светского человека, и выразил надежду, что впоследствии, успокоившись, я лучше оценю его поведение. Положив кошелек в карман, он с уверенностью сказал, что найдет средство доставить мне его содержимое так, что я не смогу от него отказаться. И, успокоившись на презренной мысли, что таким образом все счеты со мною покончены, он вышел в дверь, на которую я молча ему указывала. Оставшись одна, я чувствовала спокойствие, которое меня самое удивляло. Объяснялось оно тем, что я решила умереть. Я надела лучшее платье, написала тете письмо, прося простить меня за горе, которое причинит ей моя смерть, и вышла из дома. Весь день и часть ночи я бродила по городу, проходила вдоль улиц, оживленных или пустынных, не чувствуя никакой усталости и откладывая исполнение своего намерения, чтобы сделать его более верным под прикрытием темноты и безлюдной тишины. Быть может, я медлила еще потому, что мне приятно было, по особой слабости, ласкать мысль о своей смерти и упиваться печальной радостью своего освобождения. В два часа ночи я спустилась на берег реки. Остальное вы знаете сами, так как насильно спасли меня от смерти. Благодарю вас за вашу доброту, но не радуюсь ее последствиям. Покинутые любовницы кончают плохо. Я хотела, чтобы одной из них стало меньше на свете.

Сказав все это, София замолкла и снова залилась слезами. Мой добрый наставник с необыкновенною добротою взял ее руку.

-- Дитя мое, -- сказал он ей, -- я выслушал с большим участием рассказ о вашей судьбе и должен сознаться, что он печален. Но вместе с тем мне приятно видеть, что ваше горе излечимо. Не говоря о том, что друг ваш не заслуживал такой любви и при первом испытании оказался легкомысленным и грубым эгоистом, я еще убежден в том, что ваша любовь к нему была не чем иным, как влечением страсти и следствием вашей собственной чувствительности, и что предмет вашей любви играл в ней гораздо меньшую роль, чем вам казалось. Все, что в этой любви было изысканного и редкого, таилось в вас самих. Ничто не потеряно, так как источник остался цел. Ваши глаза окрашивали в нежные тона существо ничтожное, и нет сомнения, что они еще прольют на кого-нибудь другого лучи обольстительного обмана.

Мой добрый наставник, еще долго говорил в этом духе, и из уст его исходили самые красноречивые слова, по какие лишь возможно придумать о заблуждениях страсти и изменах любовников. Но пока он говорил таким образом, София, опустив свою прелестную головку на плечо лучшего из людей, мирно заснула. Заметив, что его молодая собеседница погружена в сон, аббат Куаньяр обрадовался, что ему удалось найти слова, способные доставить страждущей душе спокойствие и мир.

-- Нужно сознаться, -- промолвил он, -- что мои рассуждения оказались благотворными.

Оп принял тысячу мер предосторожности, чтобы не разбудить Софию, и продолжал быстро говорить, справедливо опасаясь, что внезапная тишина может прогнать ее сон.

-- Друг мой Турнеброш, -- сказал он мне, -- все ее страдания покинули ее вместе с сознанием. Согласитесь, что они были призрачны и существовали только в ее мыслях. Согласитесь также, что они были созданы особым видом гордости и тщеславия, которые неразлучны с любовью и делают ее столь нетерпимой. Если бы мы любили с смирением и забвением себя самих или только в простоте сердечной, мы довольствовались бы тем, что нам дают, и не считали бы изменою оказываемое нам пренебрежение. А если бы мы сохранили любовь после того, как любимый человек нас покинул, мы терпеливо ждали бы, как Бог внушит нам поступить с этим чувством.

Между тем, уже рассветало, и пение птиц усилилось до того, что стало заглушать голос моего доброго наставника. Он с кротостью отнесся к этому.

-- Послушаем, -- сказал он, -- пташек. Они проявляют свою любовь мудрее, чем люди.

София проснулась в белом свете утра, и я с восхищением глядел на ее прекрасные глаза, обведенные кольцом нежного перламутра, вследствие усталости и страданий. Она, казалось, уже начала мириться с жизнью. Она не отказалась от чашки шоколада, которую мой добрый наставник предложил ей перед лавкой Матурины, прекрасной шоколадницы рынка.

Но по мере того, как наша бедная спутница возвращалась к сознанию, ее стали беспокоить затруднительные стороны ее положения, о которых она раньше не думала.

-- Что скажет моя тетя? И что я ей скажу? -- воскликнула она.

Тетя эта жила против церкви святого Евстафия, шагах в ста от колонны, где находилась лавка Матурины. Мы направились туда с племянницей. И аббат Куаньяр, который, несмотря на отсутствие пряжки на одном из башмаков, обладал весьма представительной наружностью, проводил прекрасную Софию в дом ее тетки, которой рассказал следующую вымышленную историю:

-- Я имел счастие встретить вашу племянницу как раз в ту минуту, когда на нее напали четверо негодяев, вооруженных пистолетами. Я стал звать на помощь патруль так громко, что испуганные воры бросились бежать со всех ног, однако, недостаточно быстро для того, чтобы спастись от преследования сержантов, которые, по счастливой случайности, прибежали на мой крик. После отчаянной борьбы нам удалось задержать разбойников. Я принял участие в этой борьбе и в суете, чуть не потеряв свою шляпу. Оттуда мы все, ваша племянница, Четверо воров и я, были отведены к уголовному судье, который обошелся с нами весьма любезно и задержал нас до утра в своем кабинете для того, чтобы снять с нас свидетельские показания.

На это тетя Софии сухо ответила:

-- Благодарю вас за то, что вы спасли мою племянницу от беды, хотя есть другие опасности, которых девушка ее лет должна еще больше бояться, оставаясь одна ночью на улицах Парижа.

Мой добрый наставник ничего не возразил, но София произнесла с большим чувством:

-- Уверяю вас, тетя, господин аббат спас мне жизнь.

Несколько лет спустя после этого странного приключения мой добрый наставник предпринял роковое путешествие в Лион, из которого уже не вернулся. Он был преступно убит, и на мою долю выпала безпредельная скорбь принять его последнее дыхание. Обстоятельства этой смерти не имеют ничего общего с предметом настоящего рассказа. Я сообщил о них в другом месте; они достопамятны, и я уверен, что о них никогда не забудут. Могу сказать, что путешествие это было и для меня злополучным во всех отношениях, ибо, потеряв лучшего из наставников, я в то же время был покинут своей любовницей, которая любила меня, но не меня одного; ее измена была для меня особенно чувствительной после смерти моего доброго наставника. Ошибочно полагают, будто сердце, пораженное жестоким горем, становится нечувствительным к новым ударам судьбы. Наоборот, оно живее воспринимает легчайшую невзгоду. Итак, я вернулся в Париж в угнетенном настроении души, которое трудно себе представить.

Однажды вечером, ища развлечения в своей печали, я отправился во Французскую Комедию, где давали Бая- зета, недурное произведение Расина. Особенное удовольствие доставили мне чарующая красота и своеобразное дарование актрисы, исполнявшей роль Роксаны. Она с необычайной правдивостью выражала страсть, которой обуреваема героиня, и я весь дрожал, когда она произнесла голосом ровным и в то же время зловещим:

"Узнайте, Баязет: я страстно вас люблю".

Все время, пока она находилась на сцене, я не сводил с нее взора, восхищаясь ее прекрасными глазами под беломраморным лбом, увенчанным волосами, которые были осыпаны пудрой и перевиты жемчугом. Ее стройный стан, столь благородно обрисованный фижмами, также произвел сильное впечатление на мое сердце. Мне тем удобнее было любоваться этой прелестной особой, что в самых важных местах своей роли она стояла, обращенная ко мне лицом. И чем долее я глядел на нее, тем более убеждался, что уже видел ее когда-то, хотя не в силах был припомнить обстоятельства нашей первой встречи. Сосед мой, завсегдатай Комедии, сообщил мне, что эта прекрасная актриса, -- г-жа Б***, -- была кумиром партера. Он прибавил, что она так же очаровательна в жизни, как и на сцене, что репутацию в свете создал ей герцог де-Ля***, и что в скором времени она затмит собою Лекуврер.

После спектакля я поднялся с места, собираясь уходить, как вдруг одна из прислужниц вручила мне листок бумаги, на котором были начертаны карандашом следующие слова:

"Роксана ждет вас в своей карете у театрального подъезда".

Я не поверил, что эта записка предназначалась мне, и спросил дуэнью, не ошиблась ли она адресом.

-- Я ошиблась лишь в том случае, -- ответила она, -- если вы не господин де-Турнеброш.

Я поспешил к карете, стоявшей у подъезда, и узнал актрису Б*** под капюшоном из черного атласа.

Она знаком пригласила меня войти в карету, и когда я сел рядом с нею, сказала:

-- Неужели вы не узнаете Софию, которую спасли от смерти на берегу Сены?

-- Как! Вы София? Роксана... Актриса Б***! Возможно ли?

Моему изумлению не было пределов, и она, кажется, не без удовольствия наблюдала за мною.

-- Я заметила вас, -- сказала она, -- в углу партера, немедленно узнала и играла только для вас. И, кажется, хорошо играла. Я так рада встрече с вами.

Она стала расспрашивать про аббата Куаньяра, и когда я сообщил ей о его трагической смерти, она залилась слезами.

Затем она любезно рассказала мне о главных происшествиях своей жизни.

-- Тетя моя, -- сказала она, -- чинила кружева у Сен-Реми, которая, как вы знаете, считается одной из лучших актрис. Вскоре после той ночи, когда вы спасли меня от смерти, я отправилась к ней за кружевами. Она сказала, что у меня интересное лицо, предложила мне прочесть несколько стихов и нашла, что я не глупа. Потом она стала мне давать уроки. В прошлом году я была принята в Комедию. Я выражаю страсти, которые сама испытала, и публика находит, что я не без таланта. Герцог де-Ля*** питает ко мне большую дружбу, и я уверена, что он никогда не причинит мне страданий, потому что я научилась требовать от людей лишь то, что они в силах давать. В эту минуту он ожидает меня с ужином. Я должна ехать к нему.

И, прочитав в моих глазах разочарование, она прибавила:

-- Но я велела кучеру сделать большой крюк и ехать шагом.


----------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Литературно-художественные альманахи издательства "Шиповник". Книга 7. -- СПб.: Шиповник, 1908 г. -- Стр. 244.