Франс Анатоль
Александрийская куртизанка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Thaïs.
    Из первых веков христианства.
    Текст издания: журнал "Историческій Вѣстникъ", тт. 44-45, 1891.

   

АЛЕКСАНДРІЙСКАЯ КУРТИЗАНКА

(THAÏS)

РОМАНЪ АНАТОЛЯ ФРАНСА
ИЗЪ ПЕРВЫХЪ ВѢКОВЪ ХРИСТІАНСТВА

ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКАГО

(ПРИЛОЖЕНІЕ КЪ ЖУРНАЛУ "ИСТОРИЧЕСКІЙ ВѢСТНИКЪ")

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
ТИПОГРАФІЯ А. С. СУВОРИНА. ЭРТЕЛЕВЪ ПЕР., Д. 13
1891

   

I.

   Въ тѣ времена, пустыни были заселены анахоретами. По обѣ стороны Нила было разбросано безчисленное множество хижинъ изъ вѣтвей и глины, построенныхъ руками отшельниковъ. Всѣ онѣ были на извѣстномъ разстояніи одна отъ другой, такъ, что, живя въ одиночествѣ, въ случаѣ надобности, обитатели ихъ могли являться на помощь другъ другу. Среди этихъ хижинъ, то тамъ, то сямъ, возвышалась церковь съ крестомъ, въ которой собирались монахи въ праздничные дни, чтобъ присутствовать при совершеніи таинствъ и участвовать въ богослуженіи. У самой рѣки находились дома, гдѣ помѣщались обитатели общежитій въ отдѣльныхъ, тѣсныхъ кельяхъ; они собирались вмѣстѣ только для того, чтобы цѣнить еще болѣе свое одиночество. Отшельники и монахи общежитій отличались воздержаніемъ, только съ заката солнца они принимали пищу, которая состояла изъ хлѣба съ солью и иссопа. Нѣкоторые зарывались въ пески, жили въ пещерахъ и склепахъ, и вели жизнь еще болѣе исключительную.
   Всѣ соблюдали воздержаніе, носили власяницу и вериги, спали на голой землѣ послѣ долгаго бодрствованія, молились, пѣли псалмы и, словомъ сказать, каждый день совершали покаяніе.
   Постоянно памятуя прародительскій грѣхъ, они отказывали плоти своей не только въ наслажденіяхъ и удовольствіяхъ, но даже въ той заботливости о себѣ, которая по взглядамъ мірянъ считалась первою необходимостью. Они думали, что тѣлесными недугами исцѣляются наши души, а нарывы и раны считались самыми доблестными украшеніями плоти. Такимъ образомъ исполнилось предсказаніе пророка:
   "Пустыня покроется цвѣтомъ".
   Нѣкоторые изъ жителей этой святой пустыни проводили время въ аскетизмѣ и созерцаніи, другіе зарабатывали себѣ существованіе плетеньемъ изъ пальмовыхъ листьевъ, или нанимались въ работники къ сосѣднимъ земледѣльцамъ на время жатвы. Совершенно ошибочно думали язычники, что нѣкоторые изъ нихъ жили грабежемъ и вмѣстѣ съ кочующими арабами нападали на караваны. На самомъ дѣлѣ монахи презирали богатство и благоуханія ихъ добродѣтелей неслись къ небесамъ. Ангелы, въ образѣ юношей-путешественниковъ, съ посохомъ въ рукахъ, посѣщали скиты, тогда какъ дьяволы, принимая образы эѳіоповъ или животныхъ, бродили вокругъ жилищъ отшельниковъ, стараясь всячески вовлечь ихъ въ соблазнъ.
   Поутру, когда монахи съ кувшинами отправлялись къ колодцу за водой, они видѣли на пескѣ слѣды козлоногихъ демоновъ. Съ духовной точки зрѣнія Ѳиваида представлялась полемъ битвы, гдѣ ежечасно, а въ особенности ночью, совершались чудесные бои между небомъ и адомъ.
   Аскеты, выдерживая нападенія цѣлыхъ легіоновъ проклятыхъ духовъ, защищались съ помощью Бога и ангеловъ посредствомъ постовъ, покаянія и умерщвленія плоти.
   Случалось, что они изнемогали отъ боли и страданій, которыя причиняло имъ лезвіе похотей плоти, и стоны ихъ раздавались вмѣстѣ съ воемъ голодныхъ гіенъ подъ небомъ усѣяннымъ звѣздами. Вотъ тогда-то дьяволы являлись имъ въ самыхъ обольстительныхъ образахъ. Хотя дьяволы на самомъ дѣлѣ и безобразны, но иногда они принимаютъ на себя образъ красоты, подъ которымъ скрываютъ свой настоящій видъ. Аскеты пустыни съ ужасомъ видѣли въ своихъ кельяхъ такія картины сладострастія, какихъ не приходилось видѣть ни одному развратнику того времени. Но такъ какъ знаменіе креста было съ ними, они не поддавались искушеніямъ и злые духи, принявъ снова свой настоящій видъ, удалялись съ зарею, полные гнѣва и стыда.
   Нерѣдко можно было встрѣтить удаляющагося дьявола "въ слезахъ", который говорилъ вопрошающимъ его: "я плачу, я тоскую потому, что одинъ изъ христіанъ, живущихъ здѣсь, избилъ меня плетью и прогналъ".
   Древніе пустынники распространяли свое вліяніе на грѣшниковъ и нечестивыхъ.
   Доброта ихъ иногда бывала жестока. Имъ дано было апостолами право наказывать за обиды, нанесенныя истинному Богу, и ничто не могло спасти тѣхъ, кого они разъ приговорили къ наказанію. Съ ужасомъ разсказывали по всѣмъ городамъ, даже въ Александріи, что земля разверзалась и поглощала тѣхъ виновныхъ, къ которымъ они прикасались палкою и потому ихъ особенно страшились люди дурной жизни, комедіанты, гаеры, женатые священники и куртизанки.
   Добродѣтель этихъ святыхъ отдевъ была такъ велика, что ей подчинялись даже дикіе звѣри. Когда отшельникъ бывалъ близокъ къ смерти, левъ своими когтями вырывалъ ему могилу. И святой отецъ узнавалъ такимъ образомъ, что Богъ призываетъ его къ себѣ, лобызалъ въ щеку своихъ братьевъ и радостно ложился, чтобы опочить въ Господѣ.
   Съ тѣхъ поръ, какъ Антоній, которому было болѣе ста лѣтъ, удалился на гору Холцинъ съ своими любимыми учениками Макаріемъ и Амаеасомъ, во всей Ѳиваидѣ не было болѣе выдающагося монаха по благочестивымъ дѣяніямъ, какъ Пафнутій, аббатъ Антинои. Правда, Ефремъ и Серапіонъ завѣдывали большимъ числомъ монаховъ и превосходили его своимъ духовнымъ вліяніемъ на монастырь. Но Пафнутій соблюдалъ самые строгіе посты -- иногда онъ по три дня оставался безъ всякой пищи. Онъ носилъ власяницу изъ грубаго волоса, бичевалъ себя утромъ и вечеромъ и часто лежалъ распростертымъ на землѣ.
   Его двадцать четыре ученика построили себѣ хижины около него и являлись послѣдователями строгой жизни. Онъ ихъ любилъ безконечно во имя Іисуса Христа и постоянно призывалъ ихъ къ покаянію. Въ числѣ его духовныхъ дѣтей были люди, которые многъ лѣтъ занимались разбоемъ; святой отецъ, своими внушеніями, имѣлъ на нихъ такое вліяніе, что они пожелали принять монашество.
   Чистота ихъ жизни поражала ихъ собратьевъ. Среди нихъ находился бывшій поваръ абиссинской королевы, котораго аббатъ изъ Антинои тоже обратилъ въ христіанство и который не переставалъ проливать слезы, а также діаконъ Флавіанъ, изучившій священное писаніе и умѣвшій говорить внушительно.
   Но самымъ удивительнымъ изъ учениковъ Пафнутія, былъ Павелъ, молодой поселянинъ, по прозванію Простакъ, отличавшійся замѣчательною наивностью. Люди смѣялись надъ его простотою, но ему ниспосылались видѣнія, и онъ былъ надѣленъ даромъ пророчества.
   Пафнутій проводилъ время въ обученіи своихъ учениковъ и въ упражненіи себя въ аскетизмѣ. Часто онъ размышлялъ надъ священными книгами, стараясь найти въ нихъ аллегорію. Вотъ отчего, будучи молодъ годами, онъ былъ преисполненъ достоинствъ.
   Дьяволы, которые не давали покоя анахоретамъ, не смѣли приблизиться къ нему. Ночью, при свѣтѣ луны, передъ его кельею, безмолвно, не шевелясь, сидѣло семь маленькихъ шакаловъ. Полагаютъ, что это были семь демоновъ, которые не смѣли переступить его порога вслѣдствіе его святости и добродѣтели.
   Пафнутій родился въ Александріи отъ благородныхъ родителей, которые дали ему свѣтское воспитаніе. Онъ долго увлекался выдумками поэтовъ, и въ ранней молодости его умъ и мысль были такъ совращены, что онъ вѣрилъ, что родъ человѣческій погибъ въ водахъ потопа временъ Девкаліона, и онъ спорилъ съ товарищами о свойствахъ, аттрибутахъ и даже о самомъ существованіи Бога. Въ то время онъ велъ разгульную жизнь, какою живутъ язычники. Объ этомъ времени его жизни онъ не могъ вспоминать безъ стыда.
   "Я тогда, говорилъ онъ своимъ собратьямъ, кипѣлъ въ котлѣ ложныхъ наслажденій".
   Онъ подразумѣвалъ подъ этимъ, что онъ ѣлъ яства искусно приготовленныя и, что онъ посѣщалъ публичныя бани. Дѣйствительно, до 20 лѣтъ онъ жилъ жизнью мірскою, которую скорѣе можно назвать смертью, чѣмъ жизнью. Но подъ вліяніемъ наставленій священника Макрена онъ сталъ новымъ человѣкомъ.
   Онъ проникся истиной, точно шпага пронзила его, какъ онъ выражался. Онъ постигъ вѣру въ Распятаго и возлюбилъ Христа. Послѣ крещенія онъ еще цѣлый годъ оставался въ мірѣ, гдѣ его удерживали эти привычки. Но, однажды, онъ вошелъ въ церковь, когда діаконъ читалъ слѣдующій стихъ писанія: "Если ты хочешь быть вполнѣ праведнымъ, пойди и продай все, что имѣешь, и раздай всѣ деньги неимущимъ".
   Онъ сейчасъ же распродалъ свои имѣнія, вырученныя деньги роздалъ бѣднымъ и посвятилъ себя монашеству.
   Прошло десять лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ отрѣшился отъ міра и онъ не кипѣлъ больше въ котлѣ плотскихъ наслажденій, но во благо умерщвлялъ свою плоть въ сладости покаянія.
   Однажды, вспоминая свое прошлое, когда онъ жилъ вдалекѣ отъ Бога, перебирая по привычкѣ благочестія всѣ свои ошибки, чтобы хорошенько постичь все ихъ безобразіе, ему вспомнилась одна актриса замѣчательной красоты по имени Таиса, которую онъ видѣлъ когда-то въ театрѣ въ Александріи. Женщина эта, появляясь на сценѣ безъ стыда, предавалась танцамъ съ тѣми разсчитанными движеніями, въ которыхъ чувствовались самыя преступныя страсти, или она подражала какому-нибудь изъ постыдныхъ дѣяній, приписывавшихся въ языческихъ сказаніяхъ Венерѣ и Ледѣ. Такимъ образомъ она воспламеняла всѣхъ зрителей огнемъ сладострастія и когда прекрасные юноши или богатые старцы, полные любви къ ней, украшали цвѣтами порогъ ея дома, она принимала ихъ и отдавалась имъ. И такимъ образомъ, губя свою душу, она губила множество чужихъ душъ.
   Она чуть не вовлекла въ прелюбодѣяніе самого Пафнутія. Она разожгла въ немъ огонь страсти, и онъ однажды приблизился къ дому Таисы, но остановился у порога куртизанки, по своей нерѣшительности, скромности, свойственной первой молодости (ему тогда было 15 лѣтъ), а также изъ страха, что онъ будетъ отвергнутъ за неимѣніемъ денегъ, такъ какъ родители слѣдили за тѣмъ, чтобы онъ не имѣлъ возможности мотать деньги. Господь въ своемъ милосердіи сдѣлалъ такъ, что эти двѣ причины спасли его отъ тяжкаго преступленія. Но въ то время Пафнутій не оцѣнилъ Его милосердія, потому что не понималъ еще своихъ выгодъ и гонялся за ложными благами.
   На колѣняхъ, въ своей келіи, передъ тѣмъ спасительнымъ древомъ, на которомъ, какъ на вѣсахъ, висѣло искупленіе міра, Пафнутій отдался воспоминанію о Таисѣ потому, что Таиса была его грѣхомъ, и слѣдуя правиламъ аскетизма, онъ долго размышлялъ о страшномъ безобразіи чувственныхъ наслажденій, которыя внушила ему эта женщина во дни сомнѣній и невѣдѣнія. Послѣ нѣсколькихъ часовъ раздумья, образъ Таисы предсталъ ему во всей силѣ. Онъ увидѣлъ ее такою, какою зналъ ее въ дни искушеній, во всей ея плотской красотѣ. Она предстала ему сперва какъ Леда, на ложѣ изъ гіацинтовъ, полная нѣги, съ запрокинутою головою, съ влажными, молніеносными глазами, съ раздувающимися ноздрями, съ полуоткрытымъ ртомъ, съ молодою грудью и съ объятіями свѣжими, какъ два весеннихъ ручья.
   При видѣ ея, Пафнутій билъ себя въ грудь и говорилъ:
   -- Беру Тебя во свидѣтели, о Боже мой, что я останавливаюсь только на безобразіи моего грѣха!
   Между тѣмъ образъ незамѣтно измѣнялся.
   Около рта Таисы появилось выраженіе несказаннаго страданія. Ея глаза казались еще больше отъ слезъ и окружающей ихъ синевы, изъ груди ея, полной тяжелыхъ вздоховъ, вырывалось дыханіе, которое напоминало собою приближающуюся грозу. При видѣ ея такою, Пафнутій былъ разстроганъ до глубины души. Онъ палъ ницъ и сталъ читать слѣдующую молитву:
   -- Ты, Который вложилъ въ наши души состраданіе, подобное утренней росѣ на поляхъ, Богъ милосердый и справедливый, будь благословенъ! Тебѣ слава, слава Тебѣ! Отстрани отъ раба твоего ту притворную нѣжность, которая влечетъ за собою сожитіе, и сподоби меня въ Тебѣ одномъ любить всѣ творенія Твои, такъ какъ они всѣ преходящи, Ты одинъ вѣченъ. Если я останавливаюсь на этой женщинѣ, то только потому, что она сотворена Тобою. Сами ангелы склоняются съ участіемъ надъ нею. Развѣ она, о Творецъ, не есть дыханіе устъ Твоихъ? Не дай ей грѣшить болѣе со столькими гражданами и чужестранцами. Безграничная жалость къ ней проснулась въ душѣ моей. Ея преступленія отвратительны и при одной мысли о нихъ, у меня пробѣгаетъ дрожь ужаса по всему тѣлу. Но чѣмъ болѣе она преступна, тѣмъ болѣе я долженъ жалѣть ее. Я плачу при мысли, что дьяволы будутъ вѣчно терзать ее.
   Размышляя такимъ образомъ, онъ увидалъ у ногъ своихъ сидящаго, маленькаго шакала. Онъ былъ пораженъ, ибо дверь кельи съ утра была заперта. Животное, казалось, читало въ мысляхъ аббата, и тихонько, какъ собака, виляло хвостомъ. Пафнутій перекрестился, животное исчезло. Познавъ, что въ первый разъ дьяволъ проникъ въ его жилище, онъ прочиталъ краткую молитву и снова отдался мыслямъ о Таисѣ.
   -- Съ помощью Божіей, я долженъ ее спасти!-- рѣшилъ онъ.
   Послѣ этого онъ уснулъ.
   На другое утро, послѣ молитвы, онъ отправился къ отцу Палемону, который неподалеку жилъ анахоретомъ. Онъ засталъ его покойнаго, улыбающагося, по обыкновенію съ лопатою въ рукахъ, за работою. Палемонъ былъ старъ, онъ занимался разведеніемъ маленькаго садика -- дикіе звѣри приходили лизать ему руки и дьяволы не тревожили его.
   -- Благословенъ Господь, братъ Пафнутій,-- проговорилъ онъ, опираясь на лопату.
   -- Благословенъ Господь,-- отвѣтилъ Пафнутій.-- Да будетъ миръ съ моимъ братомъ!
   -- Да будетъ и съ тобою миръ, братъ Пафнутій,-- былъ отвѣтъ монаха Палемона, и онъ отеръ рукавомъ потъ съ лица своего.
   -- Братъ Палемонъ, предметомъ нашихъ рѣчей должно быть только прославленіе Того, Кто обѣщалъ быть съ тѣми, кто собирается во имя Его. Вотъ отчего я пришелъ подѣлиться съ тобою однимъ намѣреніемъ моимъ, которое должно прославить имя Господне.
   -- Въ такомъ случаѣ да благословитъ Господь твое намѣреніе, Пафнутій, какъ Онъ благословляетъ овощи моего сада. Милость свою Онъ распространяетъ на мой садъ вмѣстѣ съ утреннею зарею и доброта Его заставляетъ меня прославлять Его въ огурцахъ и тыквахъ, которые Онъ мнѣ посылаетъ. Помолимся, чтобы насъ хранилъ Онъ въ мирѣ. Всего болѣе надо опасаться того, что нарушаетъ покой нашего сердца. Когда оно начинаетъ безпокойно биться, мы дѣлаемся похожи на пьяныхъ людей, мы начинаемъ качаться изъ стороны въ сторону, на каждомъ шагу приближаясь къ позорному паденію. По временамъ, подъ вліяніемъ такого состоянія, мы предаемся распутной радости, и тотъ, кто ей отдается, оглашаетъ воздухъ дикимъ скотскимъ смѣхомъ. Это жалкое веселье повергаетъ грѣшника во всевозможный развратъ. Но бываетъ и такъ, что отъ всѣхъ этихъ волненій души и чувствъ мы впадаемъ въ мрачную тоску, несравненно болѣе пагубную чѣмъ самое веселье. Братъ Пафнутій, я самъ только злополучный грѣшникъ, но за мою долгую жизнь я испыталъ, что злѣйшій врагъ монаха это -- печаль. Я разумѣю подъ этимъ ту безъисходную меланхолію, которая какъ туманомъ окутываетъ душу и заслоняетъ собой божественный свѣтъ. Нѣтъ ничего ужаснѣе этого состоянія для спасенія души, и для діавола нѣтъ выше торжества вселить въ душу монаха тревогу и уныніе. Еслибы онъ искушалъ насъ только весельемъ, онъ въ половину былъ бы менѣе опасенъ. Но нѣтъ! онъ старается довести насъ до отчаянія! Развѣ не искушалъ онъ нашего отца Антонія, показывая ему чорта въ видѣ ребенка небывалой красоты, надъ которымъ тотъ заливался слезами? Но съ божьей помощью нашъ отецъ Антоній спасся отъ дьявольскихъ сѣтей. Я его хорошо помню, когда онъ былъ съ нами,-- онъ былъ бодръ духомъ и веселъ съ своими учениками, никогда не впадалъ въ уныніе. Но, братъ мой, вѣдь ты пришелъ повѣдать мнѣ о твоемъ намѣреніи? Я буду радъ узнать его, если цѣль его прославленіе Бога.
   -- Братъ Палемонъ, во истину я желаю прославить Бога. Укрѣпи меня твоимъ совѣтомъ, умъ твой свѣтелъ и никогда не былъ омраченъ грѣхомъ.
   -- Братъ Пафнутій, я не достоинъ развязать ремней твоихъ сандалій и мои беззаконія такъ же многочисленны, какъ пески пустыни. Но я старъ, и не откажу тебѣ придти на помощь моею опытностью.
   -- Повѣдаю тебѣ, братъ Палемонъ, что я съ грустью думаю о томъ, что есть въ Александріи одна куртизанка, по имени Таиса, которая живетъ во грѣхѣ и служитъ для людей предметомъ разврата.
   -- Братъ Пафнутій, дѣйствительно, это ужасно и есть о чемъ горевать. Но у язычниковъ много женщинъ живутъ такимъ образомъ. Можетъ быть, ты придумалъ какъ пособить этому злу?
   -- Братъ Палемонъ, я отправлюсь въ Александрію къ этой женщинѣ и постараюсь ее обратить на путь истинный. Таково мое намѣреніе -- сочувствуешь ли ты ему?
   -- Братъ Пафнутій, я только злополучный грѣшникъ, но я помню слова нашего отца Антонія: "гдѣ бы ты ни былъ, не спѣши уйти оттуда, чтобы отправиться въ другое мѣсто".
   -- Братъ Палемонъ, не видишь ли ты чего дурного въ моемъ рѣшеніи?
   -- Кроткій Пафнутій, да избавитъ меня Богъ отъ осужденія намѣреній моего брата! Но отецъ Антоній говорилъ: "Рыба, вытащенная на сухое мѣсто, находитъ себѣ смерть, то же самое ожидаетъ и монаха, если онъ, покинувъ свою келью, примкнетъ къ мірянамъ,-- онъ отклоняется отъ своихъ обязанностей".
   Сказавъ это, старецъ Палемонъ снова принялся за работу, за обкапыванье фиговаго дерева, покрытаго плодами. Покуда онъ копалъ, молодая антилопа, перепрыгнувъ черезъ ограду изъ кустарника, удивленная, испуганная, пріостановилась, въ два прыжка очутилась около старца и съ нѣжностью стала ласкаться къ его груди своею тонкою головкою.
   -- Благословенъ Господь, сотворивый легкую лань степей!-- промолвилъ Палемонъ.
   И онъ направился въ свою хижину, за нимъ слѣдовало кроткое животное, онъ принесъ чернаго хлѣба и сталъ кормить имъ съ ладони антилопу.
   Пафнутій стоялъ въ раздумьи, устремивъ взоръ на камни дороги. Затѣмъ медленнымъ шагомъ онъ направился въ свою келью, размышляя о слышанномъ. Въ умѣ его совершалась большая работа.
   -- Этотъ отшельникъ,-- говорилъ онъ себѣ,-- хорошій совѣтчикъ; онъ преисполненъ мудрости. И онъ сомнѣвается въ благоразуміи моего намѣренія. Тѣмъ не менѣе, было бы жестоко оставить долѣе Таису во власти дьявола. Да направитъ меня Богъ и просвѣтлитъ мой умъ!
   Продолжая путь, онъ увидалъ птицу въ сѣтяхъ, раскинутыхъ на пескѣ охотникомъ, онъ догадался, что это была самка, надъ сѣтью кружился самецъ и клювомъ разрывалъ петли сѣти одну за другой, пока не образовалось порядочное отверстіе, изъ котораго его подруга могла вылетѣть. Божій человѣкъ наблюдалъ это зрѣлище, а такъ какъ по его святости ему дано было понимать тайный смыслъ вещей, онъ уразумѣлъ, что пойманная птица была ни кто иная, какъ Таиса, поглощенная океаномъ мерзкихъ дѣяній, и что онъ, на подобіе самца, долженъ порвать невидимыя узы, которыми она привязана ко грѣху. Вотъ отчего онъ, возблагодаривъ Господа, еще болѣе укрѣпился въ своемъ намѣреніи. Но увидѣвъ далѣе, какъ самецъ самъ запутался лапами въ тенетахъ, изъ которыхъ онъ только-что освободилъ свою подругу, онъ снова впалъ въ сомнѣніе.
   Всю ночь онъ не сомкнулъ глазъ и подъ утро ему было видѣніе. Ему снова явилась Таиса. Лицо ея не носило преступныхъ наслажденій и она не была одѣта въ презрѣнныя ткаци, какъ всегда. Она была вся завернута въ саванъ, даже часть лица ея была сокрыта, и аббатъ узрѣлъ только два глаза, изъ которыхъ падали крупныя бѣлыя слезы. И онъ самъ заплакалъ. Понимая, что видѣніе это послано ему свыше, онъ отрѣшился отъ сомнѣній. Онъ всталъ, взялъ суковатый посохъ, эмблему христіанской вѣры, вышелъ, заперъ за собой дверь своей кельи, чтобы звѣри и птицы небесныя не могли бы осквернить книги Св. Писанія, которыя хранились въ головахъ его ложа, позвавъ діакона Флавія, которому поручилъ пещись о 23 ученикахъ, въ одной власяницѣ направился къ Нилу, съ намѣреніемъ пройти пѣшкомъ вдоль Ливійскаго берега до города, основаннаго Александромъ Македонскимъ.
   Онъ шелъ съ первыхъ лучей зари по пескамъ, забывая усталость, голодъ, жажду; солнце стояло уже низко на горизонтѣ, когда онъ увидѣлъ эту грозную рѣку, съ ея кровавой водою среди золотыхъ и огненныхъ скалъ. По пути онъ стучался въ одинокія хижины, прося о кускѣ хлѣба во имя Божіе, и всюду его встрѣчали съ бранью, съ угрозами. Онъ не страшился ни разбойниковъ, ни дикихъ звѣрей, но всячески старался обходить города и села, которыя попадались на пути. Онъ боялся встрѣтить дѣтей, играющихъ въ кости передъ домомъ отца, или женщинъ у цистернъ, въ синихъ сорочкахъ, наполняющихъ кувшины съ улыбкою на устахъ. Все гибельно для отшельника. Узоры, которые анахореты такъ тщательно выводятъ на фонѣ вѣры, такъ же непрочны, какъ прекрасны; отъ дыханія времени ихъ яркія краски легко могутъ поблекнуть. Вотъ отчего Пафнутій избѣгалъ входить въ большіе города: онъ боялся, чтобы сердце его не размягчилось при видѣ людей.
   И онъ шелъ уединенными дорогами. Когда наступалъ вечеръ, и тамарисы тихонько шептались подъ дуновеніемъ вечерняго вѣтерка, дрожь пробѣгала по немъ, онъ опускалъ капишонъ на глаза, чтобы не видѣть красоты природы. Послѣ шестидневной ходьбы, онъ увидалъ развалины громаднаго города. Уцѣлѣвшіе храмы поддерживались идолами вмѣсто колоннъ, и женскія головы съ рогами коровъ, смотрѣли долгимъ пристальнымъ взглядомъ на Пафнутія, взглядомъ, отъ котораго онъ поблѣднѣлъ. Шелъ онъ такимъ образомъ въ продолженіе 17 дней, вмѣсто всякой пищи, жевалъ сухія травы, по ночамъ спалъ въ развалиныхъ дворцовъ, среди дикихъ кошекъ, фараоновыхъ мышей, и женщинъ съ рыбьими туловищами. Но Пафнутій зналъ, что это женщины ада и прогонялъ ихъ крестнымъ знаменіемъ.
   На 18-й. день онъ увидалъ вдалекѣ отъ всякаго жилья жалкую хижину изъ пальмовыхъ листьевъ на половину зарытую въ пескѣ, нанесенномъ вѣтромъ пустыни, онъ приблизился къ ней, думая, что въ ней живетъ какой-нибудь благочестивый анахоретъ. Въ ней не было дверей, и онъ увидалъ внутри кувшинъ, кучу лука и ложе изъ сухихъ листьевъ.
   -- Вотъ она, обстановка аскета! Обыкновенно пустынники не отходятъ далеко отъ своего жилища. Вѣроятно, я его встрѣчу здѣсь по близости. Я облыбызаю его по примѣру св. пустынника Антонія, который придя къ схимнику Павлу, облобызалъ его трижды. Мы побесѣдуемъ съ нимъ о жизни вѣчной, а тѣмъ временемъ, быть можетъ, Господь пошлетъ намъ черезъ ворона хлѣба насущнаго, и хозяинъ мой вѣрно предложитъ мнѣ раздѣлить его съ нимъ.
   Разговаривая такимъ образомъ самъ съ собою, онъ рѣшилъ обойти вокругъ хижины, надѣясь кого-нибудь встрѣтить. Онъ не сдѣлалъ и ста шаговъ, какъ увидалъ человѣка, сидящаго, поджавъ ноги, на берегу Нила. Человѣкъ этотъ былъ нагъ, съ сѣдыми волосами и бородою, а тѣло было красно-кирпичнаго цвѣта. Пафнутій былъ убѣжденъ, что это и есть отшельникъ. Онъ привѣтствовалъ его обычными словами монаховъ, которыми они обмѣниваются при встрѣчахъ.
   -- Миръ да будетъ съ тобою, братъ мой! да отверзятся для тебя нѣкогда двери рая.
   Отвѣта не было. Человѣкъ этотъ сидѣлъ, не двигаясь, точно ничего не слыхалъ. Пафнутій думалъ, что онъ молчалъ подъ вліяніемъ экстаза, который находитъ иногда на святыхъ отцовъ. Онъ опустился на колѣни около незнакомца и, поднявъ руки къ небу, молился до заката солнца. Увидавъ, что незнакомецъ попрежнему неподвиженъ, онъ обратился къ нему съ слѣдующими словами:
   -- Отецъ мой, если ты не находишься болѣе въ состояніи экстаза, въ которомъ ты былъ, благослови меня во имя нашего Господа Іисуса Христа.
   Тотъ не оборачиваясь отвѣтилъ ему:
   -- Чужестранецъ, я не понимаю тебя, я не знаю о комъ ты говоришь, я совсѣмъ не знаю Господа Іисуса Христа.
   -- Какъ!-- воскликнулъ Пафнутій,-- пророки возвѣщали о немъ; цѣлые легіоны мучениковъ покланялись имени его; самъ цезарь покланялся ему. Возможно ли, чтобы ты не зналъ о Немъ.
   -- Другъ мой,-- отвѣчалъ онъ ему,-- это весьма возможно. Это было бы даже несомѣнно, еслибы на свѣтѣ было хоть что-нибудь несомнѣнно.
   Пафнутій былъ пораженъ и опечалился безпредѣльнымъ невѣдѣніемъ этого человѣка.
   -- Если ты не признаешь Іисуса Христа,-- продолжалъ Пафнутій,-- всѣ дѣла твои ни къ чему тебѣ не послужатъ и ты не наслѣдуешь жизни вѣчной.
   Старецъ отвѣтилъ:
   -- Напрасны всѣ дѣянія, напрасно воздержаніе; безразлично -- жить или умереть.
   -- Какъ? ты не желалъ бы жить жизнью вѣчною?-- спросилъ его удивленный Пафнутій.-- Развѣ ты не живешь въ этой пустынѣ на подобіе анахорета?
   -- Полагаю, что такъ.
   -- Развѣ ты не живешь нагимъ, отрѣшившись отъ всего?
   -- Полагаю, что да.
   -- Развѣ ты не отрѣшился отъ суеты мірской?
   -- Я, дѣйствительно, отрѣшился отъ суеты мірской, потому что она приноситъ людямъ одно горе.
   -- Значитъ, ты также какъ и я бѣденъ, цѣломудренъ и одинокъ, и все это не ради любви къ Богу, не ради небеснаго блаженства. Я не въ силахъ этого понять. Зачѣмъ же ты добродѣтеленъ, если ты не вѣришь въ Христа? Зачѣмъ лишаешь себя земныхъ благъ, если ты не разсчитываешь заслужить этимъ небесныхъ?
   -- Чужестранецъ, я не лишаю себя никакихъ благъ и я доволенъ, что нашелъ сносный образъ жизни, хотя, строго говоря, нѣтъ ни дурной, ни хорошей жизни. Само по себѣ ничто ни честно, ни безчестно, ни справедливо, ни несправедливо, ни пріятно, ни непріятно, ни хорошо, ни дурно. Извѣстный взглядъ на вещи опредѣляетъ ихъ качества, и онъ какъ соль прибавляетъ кушанью вкусъ.
   -- И такъ, по твоему, нѣтъ ничего несомнѣннаго. Ты сомнѣваешься даже въ истинѣ, къ которой стремились даже идолопоклонники. Ты спишь въ твоемъ невѣдѣніи, какъ усталая собака спитъ въ грязи.
   -- Чужестранецъ, не слѣдуетъ оскорблять ни собакъ, ни философовъ. Мы одинаково не вѣдаемъ, что за существо собака, какъ не вѣдаемъ, кто мы сами. Мы ничего не знаемъ.
   -- О старецъ! неужели ты принадлежишь къ смѣшной сектѣ скептиковъ? Неужели ты изъ тѣхъ безумцевъ, которые одинаково отрицаютъ и движеніе, и покой, которые не знаютъ разницы между свѣтомъ солнца и мракомъ ночи?
   -- Дѣйствительно, другъ мой, я скептикъ изъ той секты, которая, по моему, достойна хвалы, и ты напрасно считаешь ее смѣшною. Вѣдь одни и тѣ же предметы имѣютъ различный видъ. Пирамиды Мемфиса при первыхъ лучахъ солнца кажутся конусами розоваго свѣта; съ закатомъ солнца, на огненномъ небѣ онѣ представляются черными треугольниками. Но кто въ состояніи проникнуть въ ихъ внутреннюю сущность. Ты упрекаешь меня, что я не признаю того, что несомнѣнно, тогда какъ я какъ разъ признаю за истину только то, что видимо. Солнце кажется мнѣ свѣтящимъ, но его свойства мнѣ невѣдомы. Я чувствую, что огонь жжетъ, но я не знаю ни какъ, ни зачѣмъ. Ты меня плохо понимаешь, другъ мой, хотя въ сущности все равно, быть ли понятымъ или нѣтъ.
   -- Скажи мнѣ еще разъ, зачѣмъ же ты живешь въ пустынѣ и питаешься финиками и лукомъ? Зачѣмъ претерпѣваешь всякія муки? Если я живу схимникомъ въ одиночествѣ, то для того, чтобы быть пріятнымъ Богу, и чтобы заслужить вѣчное блаженство. Можно страдать въ виду благополучія -- въ этомъ есть смыслъ. Но страдать добровольно, подвергать себя всякимъ мученіямъ и напраснымъ страданіямъ -- безразсудно. Еслибы я не вѣрилъ -- о прости мнѣ это кощунство Несотворенный Свѣтъ!-- еслибы я не вѣрилъ истинѣ, которую Богъ указалъ намъ черезъ своихъ пророковъ, примѣромъ Сына своего, дѣяніями апостоловъ, авторитетомъ соборовъ, свидѣтельствомъ мучениковъ, еслибы я не зналъ, что истязанія тѣла необходимы для спасенія души, еслибы я, какъ ты, былъ въ невѣдѣніи святыхъ тайнъ, я бы сейчасъ вернулся въ міръ