Гарибальди Джузеппе
Духовное господство (Рим в XIX веке)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Clelia, ovvero il Governo del Monaco (Roma nel secolo XIX).
    Текст издания: журнал "Отечественныя Записки", NoNo 2-4, 1870.

  

ДУХОВНОЕ ГОСПОДСТВО.
РИМЪ ВЪ XIX ВѢКѢ.
РОМАНЪ
Гарибальди.

(Переводъ съ итальянской рукописи *).

   * Итальянскій текстъ этого романа, озаглавленнаго въ подлинникѣ: "Clelia, ovvero il Governo del Monaco (Roma nel secolo XIX)", еще не появлялся въ печати въ Италіи. Издатели его -- братья Рикьедеи -- обѣщали его появленіе въ свѣтъ не ранѣе 19-го февраля нашего стиля. Поэтому, желая сохранить вполнѣ для нашихъ читателей, по отношенію къ этому роману, интересъ новости, мы черезъ посредство одного лица, временно проживающаго въ Италіи, вошли въ соглашеніе съ его миланскими издателями, и пріобрѣли право его перевода съ рукописи. Такимъ образомъ, начиная помѣщеніе романа, на предварительное прочтеніе котораго мы не имѣли возможности, такъ-сказать, на вѣру, мы руководствовались тѣмъ соображеніемъ, что еслибы это произведеніе знаменитаго нашего современника и не представляло красотъ въ художественномъ отношеніи, то, во всякомъ случаѣ, выражая взгляды на живую дѣйствительность Италіи, такого историческаго дѣятеля, какъ Гарибальди, должно составлять въ литературѣ явленіе, не совсѣмъ обыденное. Литературный талантъ Гарибальди, хотя "Клелія" еще первый его романъ, впрочемъ, уже извѣстенъ читающему міру, по появившейся года три назадъ книжкѣ его лирическихъ стихотвореній. Итальянскія газеты наперерывъ предсказываютъ новому роману громадный успѣхъ, и это въ значительной степени не лишено вѣроятія, такъ-какъ среди голосовъ газетныхъ репортеровъ, недавно раздался объ этомъ голосъ и такого тонкаго цѣнителя литературныхъ произведеній, какъ знаменитый Манцони, патріархъ романа въ Италіи, извѣстный и у насъ по переводу его классическихъ "Обрученныхъ" (I promessi sposi). Романъ Гарибальди уже переводится на всѣ европейскіе языки. Луи Ульбахъ обѣщаетъ его помѣщеніе въ своемъ "Колоколѣ", а англійскій издатель Чемберсъ, кажется, успѣлъ уже его выпустить въ свѣтъ въ Лондонѣ. Примѣчаніе редакціи.
  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.
КЛЕЛІЯ.

   Она была прелестна, жемчужина Транстеверіи! косы смоляныя, тяжелыя -- и что за очи! Ихъ блескъ палилъ, какъ жгучая молнія... На шестнадцатомъ году, ея станъ развился роскошнѣе стана античныхъ матронъ. О, Рафаэль въ Клеліи нашелъ бы всю прелесть дѣвственнаго идеала, вмѣстѣ съ отважною душой той другой Клеліи {Римская Клелія временъ Порценны.}, ея тёзки, что утопилась въ Тибрѣ, спасаясь отъ воиновъ Порценни.
   "О, да! она была дѣйствительно прекрасна, Клелія... И кто могъ глядѣть на нее, не согрѣвъ душу теплотой свѣтлаго пламени, горѣвшаго въ ея глазахъ?
   Но развѣ римскія эминенціи, эти безконтрольные хозяева "святаго города", эти изнѣженные угодники чрева, эти изможденные сластолюбцы похотей не знали, что такое сокровище хоронится въ стѣнахъ Рима? Нѣтъ, онѣ знали; и одна изъ нихъ уже давно зарилась на лакомый кусочекъ, происходящій отъ древнихъ Квиритовъ" {Транстеверяне почитаютъ себя происходящими отъ кровной расы древнихъ римлянъ. Прим. авт.}.
   -- Ступай, Джіани, молвилъ однажды кардиналъ Прокопіо, фактотумъ и фаворитъ его святѣйшества: -- сходи и добудь мнѣ во что бы ни стало эту дѣвочку... Я умираю по Клеліи... Она одна способна разсѣять мой сплинъ и наполнить пустоту существованія, которое волочу я за хвостомъ этого стараго грѣховодника... И Джіани, припадая чуть не до полу волчьей своей мордочкой, и съ лаконическимъ: "слушаю-съ, эччеленца", пустился безъ дальнихъ околичностей справлять гнусное порученіе.
   Но надъ Клеліей не дремалъ Аттиліо, Аттиліо, спутникъ ея дѣтства, двадцатилѣтній Аттиліо, здоровенный художникъ, смѣльчакъ, коноводъ римской молодежи, не оженоподобленной, проматывающейся и низкопоклонствующей молодежи, а той, въ средѣ которой забился первый нервъ того легіона, что затмилъ македонскія фаланги.
   Аттиліо, прозванный товарищами студіи "Римскимъ Антиноемъ", любилъ Клелію, любилъ той любовью, для которой рискъ жизнью -- игра, опасность смерти -- счастіе.
   Въ улицѣ, ведущей вверхъ отъ Лунгары къ Яникульской Площади, неподалеку отъ фонтана Монторіо, находилось жилище Клеліи. Ея семейные были ваятелями мрамора,-- ремесло, допускающее въ Римѣ относительную независимость жизни, если, впрочемъ, независимость можетъ водиться тамъ, гдѣ хозяйничаютъ патеры...
   Отецъ Клеліи, уже близкій къ пятому десятку, былъ мужчина отъ природы крѣпкаго закала, который еще болѣе окрѣпъ вслѣдствіе трудовой и умѣренной жизни; мать была тоже здоровой конструкціи, но деликатной. Она имѣла ангельское сердце и на нее радовались не только въ семействѣ, но и во всемъ сосѣдствѣ.
   Говорили, что Клелія совмѣщала ангельскія качества матери съ развитой и сильной натурой отца; знали еще, что въ этомъ честномъ семействѣ всѣ другъ друга искренно любили...
   И вотъ вокругъ этого-то довольства, вечеромъ, 8-го февраля 1866 г., увивался низкій фактотумъ высокаго прелата.
   Джіани уже разъ являлся-было къ порогу честнаго питомца Фидія, но видъ загорѣлыхъ и мускулистыхъ рукъ художника, засученныхъ до локтей, такъ напугалъ его, что онъ счелъ за лучшее вернуться вспять.
   Однакожь, когда художникъ обернулся и явилъ на мужественномъ лицѣ своемъ выраженіе нѣкотораго добродушія, то негодяй пріосанился и вступилъ въ студію.
   -- Buona sera, signor Manlio! залепеталъ недобропожаловавшій посланецъ фальцетомъ.
   -- Buona sera, отозвался художникъ, и, не отрывая глазъ отъ рѣзца, обратилъ мало вниманія на личность, принадлежащую, какъ онъ догадывался, къ той многочисленной ордѣ подкупныхъ холоповъ, которою патеры замѣнили въ Римѣ благородную расу Квиритовъ.
   -- Buona sera, повторилъ Джіани нерѣшительно-умиленно, и завидя, что ваятель поднялъ, наконецъ, на него глаза, продолжалъ: -- ихъ эминенція кардиналъ Прокопіо прислалъ меня сказать вашей синьйоріи, что имъ хотѣлось бы имѣть двѣ статуэтки святителей, для наддвернаго украшенія ихъ молельни...
   -- А какой величины желаетъ онъ статуэтки? спросилъ Манліо.
   -- Я полагаю, залепеталъ снова тотъ: -- вашей синьйоріи лучше бы самимъ пожаловать въ палаццо, чтобъ уговориться съ ихъ эминенціей...
   Складка губъ честнаго артиста служила яснымъ указаніемъ, что предложеніе это было ему не по сердцу; но можно ли жить въ Римѣ внѣ зависимости отъ патеровъ? Между іезуитскими ухищреніями тонзурованной братіи, обрѣтается и притворное покровительство искусству, и этимъ притворствомъ она добилась того, что лучшіе мастера Италіи принуждены выбирать сюжетомъ для своихъ твореній разныя басни, развращая ими чувства массъ.
   Складка губъ не значитъ еще отрицаніе; а въ дѣйствительности, надлежало жить и содержать два созданія -- жену и дочь, за которыхъ Манліо отдалъ бы стократно жизнь.
   -- Приду, отозвался онъ сухо и пораздумавъ съ минуту, и Джіани, съ низкимъ поклономъ, отретировался.
   "Первый шагъ сдѣланъ", шепнулъ про себя кардинальскій сводчикъ: "теперь надо найдти наблюдательный и укрывательный пунктъ для Ченчіо..." А Коій Ченчіо -- надобно, чтобы читателю то было извѣстно,-- состоялъ въ подчиненіи у Джіани и обработывалъ, въ подобныхъ предпріятіяхъ, "вторую часть" кардинальскихъ порученій.
   Джіани высматривалъ для своего помощника какую нибудь меблированную коморку, непремѣнно въ виду студіи Манліо, что было не весьма затруднительно. Въ этомъ углу столицы католичества, наплывъ люда никогда не бываетъ значителенъ, потому что патеры, заботящіеся для себя о матеріальныхъ благахъ, другимъ предоставляютъ заботу лишь о благѣ духовномъ... Нашъ вѣкъ -- нѣсколько положителенъ: онъ разсчитываетъ чаще на проценты, нежели на радости рая -- и оттого Римъ, за недостатокомъ средствъ производства, средствъ сбыта, остается опустѣлымъ и тоще-населеннымъ {Въ Римѣ значилось нѣкогда два мильйона народонаселенія, а теперь не осталось и 210 тысячъ. Прим. авт.}.
   Джіани нашелъ чего искалъ безъ затрудненія, и найдя -- побрёлъ во свояси, весело посвистывая и съ совѣстью нетолько не отягченною, но успокоенною надеждой на "отпущеніе", въ которомъ патеры никогда не отказываютъ за продѣлки, творимыя въ ихъ честь.
  

II.
Аттиліо.

   Напротивъ студіи Манліо находилась другая: та, гдѣ работалъ Аттиліо. Изъ своего окна онъ могъ видѣть Клелію,-- и должно быть не мудрено, что воспламенился горячею любовью къ ней.
   Клелія была краше самыхъ красивыхъ дѣвушекъ Рима, но не надменна и не требовательна на "ухаживанья"; но когда глазъ женщины останавливался хотя мелькомъ на нашемъ Аттиліо и замѣчалъ его наружность, то будь у нея за тройной кирасой спрятано сердце, оно начинало биться невольнымъ увлеченіемъ.
   Одного обмѣненнаго между ними взгляда было достаточно, чтобъ на вѣкъ рѣшить судьбу обоихъ.
   Съ тѣхъ поръ Аттиліо, имѣя свою святыню передъ студіей, гдѣ просиживалъ почти цѣлые дни, частенько поглядывалъ на окно перваго этажа, у котораго, рядомъ съ матерью, работала Клелія, и откуда электрическій блескъ ея глазъ встрѣчался, словно по уговору, съ огненными взглядами ея избранника.
   Аттиліо, въ тотъ же вечеръ, подмѣтилъ подходцы негодяя, отгадалъ въ немъ "ходока" по темнымъ дѣламъ, и почуялъ "недоброе" для красавицы-ребенка, почуялъ оттого, что римскому народу давно извѣстно, чего слѣдуетъ ожидать отъ "семидесяти-двухъ" {72 кардинала -- такъ зовутся римскимъ народомъ. Прим. авт.}, испорченныхъ и отупѣвшихъ, богатыхъ, вліятельныхъ, зарящихся на красоту и невинность для того лишь, чтобъ осквернить ихъ.
   Не успѣлъ Джіани пройдти и ста шаговъ по направленію къ Лунгарѣ, какъ нашъ дружище шагалъ уже по его слѣду, съ видомъ полнаго равнодушія, какъ бы "отъ нечего дѣлать" останавливаясь разсматривать диковины на эталажахъ магазиновъ и архитектурныя достопримѣчательности зданій и монументовъ, которыми, на каждомъ шагу, украшена дивная метрополія міра.
   И слѣдилъ Аттиліо -- съ тайнымъ предчувствіемъ, что слѣдитъ за мерзавцемъ, за орудіемъ мерзостныхъ прихотей, промышляющимъ, можетъ статься, на пагубу его милой; слѣдилъ за нимъ Аттиліо, ощупывая рукоятку ножа, спрятаннаго за пазухой.
   Такова сила предчувствія! одинъ видъ неизвѣстнаго человѣка, котораго онъ встрѣтилъ въ первый разъ и на одну минуту -- человѣка обыкновеннаго, какъ всѣ, пробудилъ въ этой огненной душѣ неутомимую жажду крови, въ которой окунулся бы онъ съ наслажденіемъ канибала...
   И снова пощупалъ онъ свой ножъ -- оружіе запрещенное и порицаемое иностранцами, какъ-будто штыкъ или сабля, обагренные ими столько разъ невинною кровью, благороднѣе ножа, погруженнаго въ грудь убійцы, направленнаго въ сердце предателя.
   Аттиліо видѣлъ, какъ Джіани входилъ въ домъ, гдѣ нанялъ комнату для Ченчіо; видѣлъ, какъ онъ оттуда вышелъ и вошелъ во дворъ величественнаго палаццо Корсики, въ которомъ обиталъ его патронъ.
   "Значитъ" -- молвилъ про себя нашъ герой -- "донъ-Прокопіо тутъ причина..." Донъ-Прокопіо, фаворитъ и главной дебоширъ изъ всей клики римскихъ князей церкви. И Аттиліо отошелъ погруженный въ невеселое раздумье.
  

III.
Заговоръ.

   Привиллегія раба -- заговоры; и немного такихъ итальянцевъ, которые во времена порабощенія своей страны, ни разу не участвовали бы въ заговорѣ. Деспотизмъ церковниковъ самый невыносимый, возмутительный и гнусный; поэтому, понятно, что возмущенія римлянъ всегда бывали вынуждены владычествомъ этихъ пройдохъ.
   Ночь на 8-е февраля была въ Римѣ кануномъ возстанія, задуманнаго въ Колизеѣ: поэтому Аттиліо, прослѣдивъ Джіани, направился не домой, а въ Campo Vaccino.
   Была темная ночь и черныя-черныя тучи, нагоняемыя порывистымъ вѣтромъ, смыкались надъ святымъ городомъ; римскій христарадникъ ёжился подъ дырявымъ пальтишкомъ, прижавшись подъ порталемъ аристократическаго палаццо либо подъ навѣсомъ церкви; зато патеръ, воспользовавшись услугами неразлучной "Перепетуйя" {Perpetua -- названіе, заимствованное изъ романа Манцони "Premessi Sposi", подъ которымъ итальянцы разумѣютъ прислужницъ à tout faire, нанимаемыхъ патерами-холостаками. Прим. перев.}, и отяжелѣвъ отъ желудочнаго переполненія, готовился отойдти къ усладительному отдохновенію...
   Тамъ, въ глубинѣ античнаго форума, воздымается гигантская руина, мрачная, строгая, гласящая поколѣнію рабовъ о сотняхъ сгинувшихъ поколѣній, напоминающая римлянамъ, что ихъ Римъ, растлѣнный временемъ, разрушается...-- То Колизей.
   Иностранцы обыкновенно посѣщаютъ Колизей при лунномъ свѣтѣ -- но надо посмотрѣть на него въ темную ненастную ночь, когда его освѣщаетъ молнія, когда его потрясаютъ раскаты грома, и онъ стоитъ полный глухихъ, неуловимыхъ отголосковъ!
   Такова была та ночь, когда заговорщики, одинъ по одному и разными улицами, пробирались къ амфитеатру гладіаторскихъ игръ завернутые широкими плащами, которые издали, при внезапныхъ заревахъ грозы, казались тогами.
   При тускломъ мерцаніи потайнаго фонаря, припасеннаго заговорщиками, видно было, какъ эти отважные защитники римской свободы карабкались по различнымъ подъёмамъ къ "раю" -- такъ величали они мѣсто своихъ сборищъ -- и такъ скучивались въ толпу, безъ инаго привѣтствія, кромѣ молчаливаго пожатія руки, ибо всѣ они между собой были друзьями и пріятелями.
   Какъ только всѣ размѣстились, зычный голосъ раздался по галлереѣ: "Караульщики на мѣстахъ ли?", и другой голосъ, съ другаго конца, отвѣтилъ: "на мѣстахъ..." Тогда, въ сторонѣ перваго голоса, вдругъ запылалъ факелъ, освѣтившій сотню молодыхъ и симпатичныхъ лицъ отъ восемнадцати до тридцати лѣтняго возраста и за нимъ, тамъ-сямъ, начали засвѣчаться другіе факелы, разомъ озарившіе ночную тьму.
   Римскіе патеры не ощущаютъ недостатка въ шпіонахъ -- лучшіе шпіоны суть сами же патеры; оттого нѣкоторымъ можетъ показаться странно, что сотенная толпа заговорщиковъ могла безнаказанно собраться въ стѣнахъ этого города. Но не должно забывать, что Римъ вообще пустыня, а на Campo-Vacciпо, самомъ глухомъ пунктѣ этого пустыря, имѣется много развалинъ, нежилыхъ домовъ и заросшихъ площадокъ. Сверхъ того, Римъ -- городъ мерсенеровъ, наемщиковъ, холящихъ прежде всего свою собственную кожу, отправляющихъ службу больше для вида, чѣмъ для дѣла и неохотно рискующихъ жизнію на обшариваніе отдаленныхъ трущобъ, несравненно болѣе опасныхъ, нежели центральныя улицы Рима, а даже и въ этихъ послѣднихъ честный людъ былъ не слишкомъ-то спокоенъ.
   Въ городѣ столь суевѣрномъ, какъ метрополія католицизма, не ощущается также недостатка и въ легендахъ о привидѣніяхъ, бродящихъ по ночамъ между развалинами, нѣтъ недостатка и въ людяхъ имъ вѣрующихъ. Такъ, напримѣръ, разсказывали, что въ одну ненастную, какъ эта, ночь, два сбира, изъ болѣе отважныхъ, подойдя во время обхода къ Колизею, и запримѣтивъ какой-то необычный свѣтъ, хотя и бросились для развѣдокъ; но приблизившись увидѣли, что-то такое страшное, что, объятые ужасомъ, побросали, одинъ шляпу, другой саблю и пустились бѣжать.
   Это "что-то" было не что иное, какъ наши молодцы, увѣдомленные своими караульщиками и подобравшіе потомъ шляпу и саблю бѣглецовъ -- неожиданные трофеи, вызвавшіе между ними взрывъ хохота.
  

IV.
390.

   Первый голосъ, раздавшійся съ галлереи, былъ голосъ одного изъ нашихъ знакомцевъ -- голосъ Аттиліо. Двадцатилѣтній Аттиліо, за смѣлость, и отвагу, былъ избранъ товарищами единогласно въ капитаны: таково обаяніе мужества и добродѣтели -- и скажемъ еще -- красоты и крѣпости тѣла! И Аттиліо заслуживалъ довѣріе товарищей: тѣлесная красота его соединялась съ подобіемъ и сердцемъ льва.
   Оглянувъ все собраніе и увѣрившись, что всѣ имѣли чорныя ленты на лѣвой рукѣ (знакъ борьбы противъ угнетенія, знакъ не снимающійся до окончательнаго избавленія Рима,-- отличительный знакъ "трехсотъ"), Аттиліо заговорилъ такъ:
   "Братья! Уже минулъ срокъ, къ которому пришлая солдатчина, послѣдняя поддержка папства, должна была, въ силу конвенціи, очистить нашу землю. Давно прошелъ срокъ этотъ... Теперь очередь за нами. Восемьнадцать лѣтъ мы терпѣли двойное иго, равно ненавистное, иго чужеземцовъ и патеровъ, и въ эти послѣдніе годы, готовые поднять знамя возстанія, мы были постоянно удерживаемы тою сектой гермафродитовъ, которая зовется умѣренными, и умѣренность которой не что иное, какъ противодѣйствіе дѣлу, дѣлу добра. Это секта алчная и прожорливая -- прожорливая, какъ патеры -- готовая вѣчно пресмыкаться передъ иностранцемъ, торгашествовать національною честью, обогащаться на счетъ государственной казны и влечь насъ къ неминуемой гибели... Извнѣ друзья наши готовы: они упрекаютъ насъ за бездѣйствіе; войско за насъ; оружіе, для раздачи народу, уже подвезено и припрятано въ надежномъ мѣстѣ; припасовъ у насъ больше, чѣмъ нужно... Для чего же откладывать еще? какого еще новаго случая ждать? Да будетъ же нашимъ крикомъ: all'armi!
   "All'armi! all'armi!" было откликомъ трехсотъ голосовъ.
   Жилище безмолвія, гдѣ, можетъ статься, бродитъ еще по ночамъ духъ исчезнувшихъ героевъ, раздумывая о рабствѣ націй, огласилось крикомъ, и эхо подхватило и разнесло его между вѣковыми стѣнами необъятной развалины.
   Ихъ было 300! Триста, какъ товарищей Леонида, какъ спутниковъ древнихъ Фабіевъ, и были они молоды, и не уступили бы своего назначенія -- назначенія освободителей, назначенія мучениковъ -- за всю вселенную.
   "Да благословитъ насъ Богъ, началъ снова Аттиліо: -- да благословитъ насъ на святое дѣло. Счастливы мы, которыхъ судьба связана съ возрожденіемъ античной столицы міра, послѣ столькихъ вѣковъ рабства и поповскихъ злодѣйствъ... Борьба, которую мы начинаемъ,-- святая борьба, и не одна Италія, но цѣлый міръ будетъ признателенъ намъ за избавленіе отъ владычества этой ползающей расы гадинъ -- пѣны ада -- проповѣдующей смиреніе, самоуничиженіе и лицемѣріе. Знайте, что братство только тамъ возможно, гдѣ не владычествуетъ патеръ..."
   Такъ текла пламенная рѣчь Аттиліо, когда неожиданный свѣтъ, словно бы тысячью волшебныхъ огней озарилъ внезапно огромный остовъ Колизея,-- и за мгновеннымъ свѣтомъ опять нахлынула темнота чернѣе прежней, и ужасный ударъ потрясъ до основанія всю руину.
   Не поблѣднѣли передъ нимъ заговорщики, готовые встрѣтить смерть, гдѣ бы она ни случилась; замолкъ ударъ -- и каждый протянулъ руку, чтобъ ощупать лезвіе за пазухой: почти вслѣдъ за нимъ, послышался внизу отчаянный крикъ -- и черезъ минуту растерзанная женщина, внѣ себя, вбѣжала въ кружокъ заговорщиковъ.
   Сильвіо первой узналъ ее.
   -- Бѣдная Камилла! воскликнулъ молодой сигнальщикъ:-- бѣдная душа! До какого положенія довели ее эти изверги, для которыхъ адъ одинъ долженъ бы служить пристанищемъ.
   Вслѣдъ за молодой женщиной, подошли къ кружку и нѣкоторые изъ караульщиковъ, стоявшихъ-снаружи, и разсказали, какъ эта женщина, благодаря блеску молніи, ихъ замѣтила, какъ бросилась къ галлереѣ, и не было никакой возможности ее удержать.
   "При видѣ женщины -- доложили караульщики -- мы полагали поступить согласно вашему желанію, не употребляя противъ нея оружія; иначе-же, не было силы не допустить ее".
   Камилла между тѣмъ, успокоенная Сильвіемъ, подняла машинально на него глаза; но, оглянувъ его, издала крикъ ужаса, упала ничкомъ на-земь и такъ скорбно зарыдала, что растрогались бы камни.
  

V.
Дѣтоубійство.

   Въ статистикахъ значится, что Римъ есть городъ, гдѣ наибольше рождается незаконныхъ дѣтей. А явствуетъ ли изъ статистикъ этихъ, сколько убивается тамъ незаконнорожденныхъ?...
   Въ 1849 г., въ дни правительства людей {Governodegli nomini -- собственное выраженіе автора.}, я присутствовалъ при осмотрахъ отдаленныхъ угловъ тѣхъ ямъ, которыя зовутся монастырями, и въ каждомъ монастырѣ находилъ неизмѣнно орудія пытки и костохранилище {Ossario -- имѣющее назначеніе для храненія мощей. Прим. перев.} младенцевъ. Чѣмъ было это скрытое кладбище едва рожденныхъ или нерожденныхъ еще существъ? Чувство отвращенія возмущаетъ душу, если она не душа прелата, передъ подобнымъ фактомъ.
   Патеръ, въ образѣ лжеца, взросшаго въ средѣ обмановъ и лицемѣрія, глумящагося надъ довѣрчивостью невѣждъ, естественно склоненъ въ пресыщенію какъ чрева, такъ и плоти; а могъ ли бы онъ ублажать свой ненасытный аппетитъ, еслибъ не умѣлъ уничтожать слѣды своихъ растлѣній и насилій? Итакъ-то, рожденное, вытравленное, либо придушенное и схороненное существо, не повѣдаетъ о развратѣ тѣхъ, кто посвятилъ себя на вѣчную безпорочность... Земля, рѣки, море -- навѣрное скрываютъ мильйоны жертвъ этихъ обмановъ и притворствъ...
   Бѣдная Камилла! и твоего зачатія плодъ не избѣгнулъ умерщвленія, и онъ испустилъ вздохъ, свой первый и послѣдній вздохъ, подъ пальцами "исполнителей" того же самаго Донъ-Прокопіо, того же Джіани, которому въ настоящее время поручено сманить и погубить жемчужину Транстеверіи, прелестную Клелію!
   Рожденная крестьянкой, несчастная Камилла имѣла, какъ Италія, пагубный даръ красоты. Сильвіо, часто охотясь въ Понтійскихъ болотахъ, имѣлъ привычку, по пути, заходить въ домъ стараго Марчелло, отца Камиллы, расположенный невдалекѣ отъ Рима, и тамъ влюбился въ дѣвушку. Любимый взаимно Камиллой, онъ просилъ согласія отца, получилъ его -- и ихъ помолвили. Это была славная парочка: красивый и здоровенный охотникъ съ миловидною и хорошенькою крестьянкой, и оба заранѣе предвкушали душой счастіе будущаго соединенія.
   Но слишкомъ хороша была собой Камилла и слишкомъ невинна для этого испорченнаго города... Облавщики эминенціи пронюхали голубку, а выслѣженная и загнанная въ островъ -- она не могла не пасть.
   Однажды, на охотѣ, бѣднаго Сильвіо настигла лихорадка, столь обычная въ этихъ болотахъ, и болѣзнь была причиною, что свадьбу отложили, а налёты ястребовъ на миловидную добычу участились.
   Рѣдко, но случалось Камиллѣ носить фрукты на пьяццу Навона, и тамъ нѣкая торговка, подкупленная Джіани, разставила такія льстивыя сѣти, что неосторожная поселянка попалась-такя въ западню.
   Паденіе недолго оставалось тайной, беременность вскорѣ грозила открыть грѣхъ, а боязнь угрозъ отца и жениха заставила Камиллу сдаться на убѣжденіе занять комнатку въ палаццо Корсини, гдѣ кардиналъ въ полномъ спокойствіи могъ продолжать свою связь съ бѣдняжкой.
   Родился мальчуганъ, и этотъ мальчуганъ былъ предназначенъ, подобно многимъ другимъ, къ умерщвленію. Камилла сошла съума, и по милости великодушнаго человѣколюбія пурпрованнаго, который замышлялъ уже новую интрижку, была заключена въ домѣ умалишонныхъ.
   Какъ-то ночью, однако, не то насиліемъ, не то обманувъ бдительность стражъ, дурочкѣ удалось выбраться на свѣжій воздухъ. Она ушла, и шла долго подъ ненастною ночью, шла на-обумъ, пока, случайно подойдя къ Колизею, не увидала свѣта. Она подошла ближе, и въ этотъ моментъ отблескъ молніи освѣтилъ всю окружность, а съ тѣмъ вмѣстѣ и караульщиковъ, наблюдающихъ у входа въ амфитеатръ.
   Инстинктъ, какое-то предчувствіе влекли ее къ этимъ людямъ, которые, по крайней мѣрѣ, не походили на патеровъ. Они хотѣли-было остановить ее; но Камилла нашла въ эту ночь силы сверхчеловѣческія: вырвалась, вбѣжала, и добравшись до галлереи, упала изнеможенная между кружкомъ трехсотъ.
   Бѣдная Камилла! И Сильвіо, узнавшій ее, разсказалъ исторію несчастной. "Пора, подхватилъ Аттиліо, пора очистить нашъ городъ отъ этой непотребной грязи"... и лучъ сомнѣнія за Клелію, можетъ уже близкую къ когтямъ ненасытнаго сластолюбца, сверкнулъ передъ нимъ вмѣстѣ съ стальнымъ лезвіемъ ножа, выхваченнаго подъ первымъ впечатлѣніемъ.
   "Проклятіе тому римлянину, который не чувствуетъ униженія, который не хочетъ обагрить своего ножа кровью угнетателей, сдѣлавшихъ изъ Рима гнусную клоаку!"
   -- Проклятіе! проклятіе! гремѣло нѣсколько минутъ подъ сводами развалинъ, и звуки скрещеннаго желѣза вторили звукамъ голосовъ. То былъ роковой концертъ, дававшійся въ честь непрошенныхъ хозяевъ Рима.
   -- Сильвіо, продолжалъ Аттиліо: -- этой дѣвушкѣ, больше несчастной, чѣмъ виновной, нужно покровительствовать, и ты ей въ томъ не откажешь. Ступай и проводи ее покуда, а въ день боя, мы увѣрены, ты будешь на своемъ мѣстѣ...
   Сильвіо былъ добръ сердцемъ, и любилъ еще свою злосчастную Камиллу, а она, при видѣ любимаго лица, успокоилась, словно расцвѣла, и улыбнулась. Сильвіо закуталъ ее своимъ плащемъ, и тихо взявъ за руку, увелъ изъ Колизея...
   -- На пятнадцатое, въ термахъ Каракаллы, и да будетъ, что будетъ!...
   -- Готовы! готовы! вскрикнули всѣ триста, и черезъ нѣсколько минутъ пустынная развалина снова погрузилась въ свое безмолвное уединеніе.
  

VI.
Арестъ.

   Ченчіо, какъ то случается только между римской молодёжью, опустился, больше по винѣ своихъ родителей, чѣмъ по собственной, до пошлаго положенія, въ которомъ мы его застали.
   Отецъ его, бѣдный ремесленникъ, былъ женатъ на одной изъ тѣхъ дѣвушекъ, которыхъ въ Римѣ такъ много, и которыя являются на свѣтѣ плодомъ сожительства высшаго католическаго духовенства съ римскими простолюдинками {Какъ можетъ быть иначе, когда духовенство богато, а народонаселеніе бѣдно. Прим. авт.}. Женщинѣ этой была извѣстна тайна ея происхожденія и въ своемъ тщеславіи она только о томъ и думала, какъ бы вытащить свое дѣтище изъ ничтожнаго положенія отца.
   Она весьма уповала на покровительство знатнаго родителя {По подлиннику: eminente genitore -- каламбуръ, непереводимый по-русски. Прим. перев.}, и ей казалось, что онъ обязанъ озабочиваться участью ея ребенка... Въ простотѣ души своей она и не догадывалась, что свѣтскія наслажденія поглощаютъ всецѣло помыслы смиренныхъ проповѣдниковъ жизни вѣчной -- и что разъ пресытившись ими, они покидаютъ или уничтожаютъ затѣмъ всѣ слѣды...
   И Ченчіо, назначаемый ослѣпленной матерью на "великія дѣла", не позаботился научиться отцовскому ремеслу -- шатался, шатался и кончилъ -- залѣзая выше своей среды -- тѣмъ, что предался главному поставщику удовольствій для нѣкой эминенціи.
   Изъ горницы, гдѣ помѣстилъ его Джіани, онъ наблюдалъ за Манліо, и разъ, вечеромъ, когда художникъ заканчивалъ работу,-- нагрянулъ въ его студію и жалкимъ голосомъ сталъ вопить:
   -- Per Tamore di Dio, синьйоръ, спрячьте меня -- за мной слѣдитъ полиція... хотятъ засадить въ тюрьму. Увѣряю васъ (продолжалъ обманщикъ), что нѣтъ инаго за мной проступка, кромѣ того, что я -- либералъ... Увлекшись въ спорѣ, я сказалъ откровенно, что паденіе республики было предательствомъ. За это меня хотятъ засадить...
   На этихъ словахъ Ченчіо, для большей правдоподобности, притворился, что высматриваетъ за мраморами, которыми была заставлена студія, лазейку, гдѣ бы спрятаться такъ, чтобы съ улицы нельзя было его видѣть.
   "Времена нынче трудныя", думалъ про себя Манліо: "не слѣдуетъ довѣряться и ближнему... но какъ выгнать изъ своего дома политическаго скомпрометированнаго? какъ рѣшиться выдать его для увеличенія числа несчастныхъ, изнывающихъ въ папскихъ тюрьмахъ?" "Потомъ (раздумывалъ Манліо, разглядывая пришедшаго), этотъ молодецъ -- вида приличнаго: пусть дождется ночи, тогда отбоярится".
   И честный малый самъ отвелъ Ченчіо въ потайной уголъ своей студіи, не подозрѣвая, что пріютилъ у себя предателя.
   Не прошло и часа, какъ горсть сбировъ, растянувшаяся по всей улицѣ, остановилась передъ студіей -- и вошла, показавъ хозяину дозволеніе произвесть домовый обыскъ, по приказанію высшаго начальства.
   Не трудно найдти убѣжище того, кто хочетъ быть найденнымъ -- къ тому же начальникъ сбировъ, заранѣе условившійся съ Ченчіо, издали видѣлъ, какъ тотъ вошолъ, и зналъ навѣрное, что ему не придется напрасно обыскивать.
   Бѣдный Манліо! довѣрчивый -- какъ вообще довѣрчивъ честный людъ, онъ пытался увѣрить пройдоху, что ничего и никого нѣтъ въ его студіи такого, что могло бы показаться подозрительнымъ полиціи, пытался потомъ направить поиски въ сторону проти