# Исповедь старого холостяка

Ярослав Гашек

Zpověď starého mládence.

Как я пришивал пуговицы к брюкам / Jak jsem si přišíval knoflík ke kalhotám

Как я варил яйца всмятку / Vařím si vejce na měko

Как выглядят женщины / Jak vypadaji ženy

Прогулка в женском обществе / Společný výlet

Интриги Анны Энгельмюллеровой / Intriky sl. Anny Engelmüllerovy

Пани Энгельмюллерова ищет меня с полицией / Paní Engelmüllerová dá mne hledat policií

Приятный сон / Příjemný sen

Я окончательно становлюсь отцом / Definitivně otcem

Гашек Я. И.

Рассказы и фельетоны. Уфа: Башкирское книжное издательство, 1983.-- (Серия: "Золотые родники").


## ИСПОВЕДЬ СТАРОГО ХОЛОСТЯКА


## I. Как я пришивал пуговицы к брюкам


Человек испытывает одно из самых мучительных чувств, когда замечает, что костюм его не в порядке. В таком костюме он не может появиться в обществе, так как общество не делает различия между пожилым холостяком и женатым человеком и требует от обоих определенной степени приличия. Отсутствие пуговиц на ваших брюках возбуждает у многих предвзятых людей определенный отпор Общество не относится к этому обстоятельству достаточно вдумчиво и не принимает во внимание никаких смягчающих вину обстоятельств. Оно забывает, что старый холостяк из стыдливости не осмелится принести брюки с оторванной пуговицей к жене своего приятеля с просьбой, чтобы она подвергла их всестороннему осмотру и привела в надлежащий порядок. Если же он обратится с подобной просьбой к дочери своей квартирной хозяйки, то, вероятно, возбудит и в ее нежной девичьей душе вполне заслуженное презрение.

Таким образом, если старый холостяк хочет сохранить в обществе хорошую репутацию, ему не остается ничего другого, как самому пришивать пуговицы к своим брюкам. Если же кто возражает против этого и утверждает, что холостяк может обратиться к мужскому портному, который пришивает пуговицы, то осмелюсь заметить, что такое утверждение -- увы!-- совершенно неправильно. Предположим, что он придет и скажет портному: "Вот вам брюки, здесь оторваны пуговицы; будьте любезны их пришить",-- этим он только выставит себя в смешном виде: кто бы не ужаснулся, услышав, что к портному обращаются, чтобы пришить пуговицы к брюкам?

Поэтому я решил пришивать пуговицы к брюкам сам.

Первое время оторванную пуговицу я заменял английской булавкой. Но однажды в трамвае булавка впилась мне в тело, и я решил, что пуговицы необходимо пришивать, а не ограничиваться простым закалыванием булавкой.

Признаюсь цинически, что сначала я не обратил внимания на оторванную пуговицу, и только ночью, вспомнив, как на меня смотрели в течение целого вечера в кафе даже тогда, когда я застегнул пальто, я решил, что приколю булавкой новую пуговицу, которую я отрезал от жилета. Отсутствие на жилете одной пуговицы не считается особенно неприличным,-- во всяком случае, вы менее ощущаете последствия потери пуговицы от жилета, чем от брюк. Если у вас нет пуговицы на жилете, то кажется, что вы его небрежно застегнули, что частенько случается со старыми холостяками, как я знаю по собственному опыту. Во всяком случае, это не шокирует окружающую публику. Но совершенно другое впечатление производит, как я уже упомянул, отсутствие пуговицы у брюк.

После долгих раздумий я решил, что пуговицу я пришью сам. В течение целого дня я чувствовал себя неспокойно. Спросить, как пришивают пуговицы, я боялся, так как не хотел, чтобы меня сочли за глупца; поэтому я отправился в читальный зал библиотеки, взял там "Энциклопедию" и в томе на букву "П" стал отыскивать статью "пришиванье".

Теперь я могу решительно опровергнуть ложный взгляд, будто наша "Энциклопедия" является полной. О пришивании пуговиц там не сказано решительно ничего. Там даже нет такого слова. В томе на букву "П" я нашел только объяснение слова "пуговица", но что это было за объяснение! "Пуговица является принадлежностью одежды. Прикрепление пуговиц происходит при помощи пришивания. Пуговицы уже были известны древним египтянам, но греки и римляне пуговиц не употребляли. Пуговицы в Чехии появились вместе с христианством.

Тогда я стал искать статью "христианство", надеясь найти там упоминание о пуговицах, но ничего не нашел. Я подумал, что смогу найти сообщение о том, как древние египтяне пришивали пуговицы. Разыскал статью "Египет" и прочел: "В Египте старых первосвященников хоронили с золотой пуговицей в руке". Но как пришивали египтяне пуговицы, об этом не сообщалось.

Поэтому я должен был положиться исключительно на собственную изобретательность. После долгих размышлений я пришел к выводу, что необходимо держаться так называемой системы постепенного изучения. К делу нужно подходить систематически. Я осмотрел пуговицу и обнаружил в ней четыре дырки.

Первое время назначение этих дырок было для меня загадкой, но, осмотрев их внимательно, я понял, что через них проходит нитка при помощи того инструмента, который называется иглой. Игла же, как я вычитал из "Энциклопедии", является определенным видом стального рычага и отличается от поросенка тем, что имеет только одно ушко. В это ушко, как я обнаружил, просовывается нитка, пуговица насаживается на нитку, а иголка прокалывает брюки.

Моя фантазия работала весьма буйно. Так как я слышал, что сталь очень хрупка, то купил целый гросс иголок; кроме того -- дюжину катушек, большею частью черных. На тот случай, если черные нитки окажутся негодными, я купил белые, а также коричневые -- на всякий случай, если окажутся негодными и черные и белые нитки.

В магазине, где я покупал, меня спросили, не желаю ли я купить также и наперсток. Я понял, что наперсток, очевидно, является весьма важным инструментом, и купил их двадцать штук. Судя по названию, я понял, что "наперсток" надевается "на перст", то-есть на палец. Но я не знал, на какой именно, а поэтому, чтобы не ошибиться, купил двадцать наперстков, так как известно, что на руках у нас десять пальцев и на ногах тоже десять.

Когда я со всеми покупками возвращался домой, то был похож на волшебника. Дома я приказал хорошенько натопить, принести три бутылки вина и, подкрепившись основательно ужином и вином, разыскал несчастные брюки и усердно принялся за работу. Я помню до сих пор, какая это была жестокая, упорная борьба.

Утром меня нашли лежащим в одном белье на полу, окруженного четырнадцатью тысячами метров разноцветных ниток. Я спал на двухстах иголках, а мои брюки оказались пришитыми к дивану; на пальцах ног и рук у меня было насажено двадцать наперстков, а икра моя была пришита к ковру.

Что делать? Пришлось купить новые брюки.


## II. Как я варил яйца всмятку


У меня есть добрая старая тетя, которая время от времени подвергается приливам любви к родственникам. Лет пятнадцать она ничем не дает о себе знать, а потом внезапно почтальон приносит какую-нибудь посылку от нее, которую она посылает в порыве такого припадка. Последний раз, четырнадцать лет тому назад, она послала мне большой пирог, а теперь, на пятнадцатом году после этого события, почтальон вручил мне большую корзину, в которой я обнаружил яйца и следующее трогательное письмо:

"Милый племянник!

Как я рада, что могу послать тебе корзину яиц из моего хозяйства. Я тебя, милый мальчик, очень люблю и так как думаю, что жить мне осталось недолго, то посылаю тебе последнее доказательство моего внимания к тебе. Свари их сам всмятку, ешь и вспоминай свою старую добрую тетю Анну. Пусть эти шестьдесят яиц напомнят тебе о маленьком домике на севере, где весело кудахтают куры и вспоминают тебя вместе с твоей горячо любящей тебя


тетей -- Анной"


Из чувства благодарности к своей тете я решил сварить сразу все шестьдесят яиц всмятку.

Ночью я видел по этому поводу сон. Собственно, я никогда не задавался вопросом, как варят яйца всмятку. После продолжительного размышления я пришел к выводу, что яйца необходимо варить так, чтобы они сварились. Это является единственно возможным выходом из такого сложного положения, как необходимость во что бы то ни стало сварить сразу шестьдесят яиц всмятку.

Я очень люблю яйца всмятку. И так как шестьдесят яиц, сваренных всмятку, я все же съесть в один присест не могу, то я решил сделать из яиц консервы.

Я очень долго раздумывал о том, как мне это сделать. Неожиданно я оказался в весьма неприятном положении. Я знаю, что в газетах очень часто смеялись над женами-хозяйками, которые не умеют сварить всмятку яйца. Но никогда нигде еще не писалось о том, как варят яйца старые холостяки. А поэтому я хочу правдиво описать все, что случилось со мной. Это послужит руководством к варке яиц.

Прежде всего я купил несколько книг по птицеводству, предполагая найти в них на первых страницах нужные мне указания.

К сожалению, во всех специальных сочинениях о птицеводстве я не нашел ни одной строки о варке яиц, хотя вообще о яйцах там писалось много: например, что яйца несут куры, и тому подобные пустяки, о том, что яйца должны храниться в сухом месте, как яйца должны высиживаться. Но так как тетя послала мне эти яйца не для того, чтобы я их высиживал, а чтобы их сварил всмятку, то я нервно закрыл книгу.

Я не хотел об этом спрашивать у своих семейных знакомых, а поэтому опять решил отправиться в библиотеку и прибегнуть к помощи энциклопедического словаря.

В томе на букву "Я" я нашел статейку, сообщающую, что каждый род и вид птиц несет яйца. Хотя это и не было для меня новостью, тем не менее я с интересом прочел, как наука доказывает эту общеизвестную истину.

К моему удивлению, оказалось, что наука совсем не интересуется такими важными вопросами, как варка яиц. Ни в одной книге я ничего об этом не нашел.

Правда, в "Энциклопедии" упоминалось, что яйца приготовляются различными способами, но какими именно способами-- это для меня осталось загадкой даже и после трехдневного тщательного просмотра энциклопедического словаря.

Правда, мимоходом в этой почтенной книге упоминалось и варке яиц: "В Англии яйца служат в большинстве случаев предметом питания и употребляются в сыром или вареном виде. Варят их вкрутую или всмятку. Почти в каждой английской семье яйца к завтраку подаются всмятку"

Но как именно привести яйца в полужидкое состояние, то есть всмятку, об этом не говорилось ни слова.

Мне не оставалось ничего другого, как попытаться попробовать самому сварить яйца всмятку и добиться благоприятного результата хотя бы ценою порчи нескольких штук. Для этого я купил спиртовку, пять литров спирта и котел Папина, пользоваться которым я научился во время изучения физики в гимназии. Затем я приступил к делу. Я налил в котел Папина воды, в воду положил десять яиц и зажег спиртовку. Через четверть часа я вынул первое яйцо, разбил его -- оно было крутое. Разбил другое -- тоже крутое. Все яйца были еще крутыми. Тогда я очистил их от скорлупы, снова положил в котел Папина и варил целый час. Яйца продолжали оставаться твердыми. Я их варил до самого утра, и они все время были крутыми и твердыми.

Утром меня нашли лежащим в корзине с яйцами, куда я упал в раздражении оттого, что мне не удалось ни одного яйца доварить до полужидкого состояния.

Яйца так и остались крутыми.


## III. Как выглядят женщины


Признаюсь, что в дамском обществе я всегда чувствовал себя неловко. Эта неловкость происходила оттого, что я очень боялся женщин. Я был уверен, что женщины являются существами, которые своей миловидностью и привлекательной внешностью стремятся одурачить мужчину с целью выйти за него замуж.

Миллионы историй, которые мужчины всех времен и народов имели с женщинами, по моему мнению, ясно свидетельствовали, что брак -- это нечто ужасное... Жена проглатывает мужа, как крокодил кролика, а если это не удается, то коварное существо добивает мужа горшками, испорченным жарким и тому подобными маленькими орудиями инквизиции. Необычайная ласковость женщины до свадьбы превращается после нее в подлинное неистовство из-за малейшего разногласия, в кошмарное преследование мужа, терпящего муки первых христиан...

Первое время они притворяются очень нежными, разумными и полными любви. Их голос, отражающий внутреннее волнение, чарует вас и как бы ласкает всюду, где только возможно; они всячески окружают вас вниманием, и вы доверчиво отвечаете на эту любовь, на эти поцелуи и нежные пожатия рук; вы смотрите в их нежные глаза, полные доверия, и прилипаете, как муха к клейкому листу. Ну, а потом вам приходит конец. Прилипшего, вас отвезут в костел, нежные взгляды превращаются в злобные, вместо поцелуев вас изгоняют из кухни, где, оказывается, запрещено курить. Любимое существо незаметно начинает приказывать вам, как вы должны одеваться, топает ножкой, скрежещет зубами, делает такое лицо, словно хочет вас проглотить, трясется от бешенства при взгляде на вас, бьет вас чем попало. Это нежное создание начинает грубо ругать вас и при этом думает, что делает вам одолжение, не растоптав вас на месте своей маленькой ножкой. Она клянется и обещает, что рано или поздно, но она вас убьет, хотя бы только потому, что у нее пригорела мука с маслом, а вы просите эту муку не класть в суп.

Когда на улице грязь, то начинается скандал; она плачет и бранится, глядя на ваши грязные ботинки. Она заставляет вас полчаса стоять на улице чистить их об рогожу, чтобы не запачкать ей пол в кухне, а когда откроет вам дверь, то вы на полу увидите слой глины и сажи; оказывается, час тому назад здесь был печник, который исправлял печь. Наконец, это варварское издевательство вам надоедает, но вы не знаете, что ей на это сказать. Тогда она неожиданно обрушивается на вас за то, что вы не рассказываете ей новостей, слышанных вами на службе, на улице,-- вообще о том, что делается на белом свете.

Несмотря на то, что она вас только что ругала, вы все-таки ей говорите: "Милая, да ведь я же ничего не знаю". Тогда она снова начинает топать, скакать, фыркать, как кошка, скрежетать и скрипеть зубами, биться головой об стол, но так, чтобы себя не ушибить; откроет дверь, чтобы ее голос был слышен по всему дому, в котором, благодаря вашей супруге, вас все считают черствым, бесчувственным человеком.

Затем она вам скажет, что вы ее совершенно не любите, и ждет, что в ответ на это вы у нее будете просить прощения и уверять в обратном. С плачем и ревом вдруг она начинает рвать на себе волосы, разорвет свою блузку и, проклиная свою цыганскую жизнь и грозя выброситься из окна, попросит у вас денег на три новых блузки.

Она идет к окну, а вы стоите, как вкопанный. Она возвращается к вам и кричит, что вы хотите ее смерти, чтобы жениться на "той твари". "На какой твари, милочка?" Конечно, она не скажет имени той, о которой она ничего не знает, которая существует только в ее фантазии, и неожиданно начинает изображать из себя брошенную супругу; кричит, что все мужчины лентяи и бездельники, которые только придумывают мучения для своих жен.

После этого она начинает одеваться и говорит, что уходит к родным, что мебель она продаст, что эта мебель принадлежит ей; начнет вас бить, лягать, плевать вам в лицо и, наконец, бросит в вас горшок с сажей и, подымая дикий крик, скажет: "Ах, почему я не умерла раньше!" Она сожалеет, что вообще родилась на свет, а вы этому тигру говорите: "Милочка!".

А после скандала она в течение трех дней мучает вас помидорным соусом или другим блюдом, которого вы не любите; обращается с вами, как с собакой, которая перед нею провинилась; угрожает своей ежеминутной готовностью разрыдаться. Когда же вы возвращаетесь домой со службы, то она притворяется печальной, ходит, как в воду опущенная.

Она с восторгом начинает говорить о кладбище, об умирающих надеждах; говорит об одном господине, который поздоровался с ней, когда она шла за покупками, и ее глаза загораются при словах о том, что он был блондин или брюнет. При этом она всегда говорит о противоположном вашему цвету бороды и волос и, наконец, посмотрев на вас, восклицает: "Фу, ты лысеешь, ты мне противен!" -- и ударяет вас тарелкой.

Вот мой взгляд на женщин.


## IV. Прогулка в женском обществе


Я знаю много различных способов, которыми люди подвергают пытке друг друга. В Венеции, во время правления совета десяти, осужденных ставили под медленно капающую воду. Я знаю, что когда-то пользовались большим вниманием "испанские ботинки"; кроме того, существует другой, довольно популярный способ пытки -- вырезывание ремней из кожи на спине, но все это, собственно говоря, пустяки. Ужасы заточения Монтихо, страдания политических узников в Петропавловской крепости, древнеримские арены с тиграми -- все это ничто в сравнении с той прогулкой, которую организовала моя квартирная хозяйка со своей дочерью и с одной дамой, имевшей печального супруга и трех взрослых дочерей. У последних, в свою очередь, было по три штуки приятельниц, кандидаток в мегеры.

Меня заманили в среду этих молодых разбойниц и таскали, как котенка, по каким-то четырем холмам, где ничего не было, кроме деревьев и цветов. А вместо этого я мог спокойно лежать в табачном дыму в своей комнате на диване и наслаждаться воскресным отдыхом.

Это грубейшее издевательство над человеком, и я публикую в отместку полную фамилию той, которая меня увлекла на эту Голгофу. Ее имя и фамилия -- Иозефина Энгельмюллер; она была женой инспектора железных дорог, а теперь вдова; живет на Виноградах, на Шумавской улице, No 21. Я публикую ее фамилию, потому что с этой женщиной, как вы узнаете позже, у меня были основания посчитаться. Ее дочь зовут Анной, и на первый взгляд она производит приятное впечатление. Но когда вы посмотрите на нее более внимательно, она сильно теряет свою привлекательность, потому что она ни о чем не думает, кроме замужества, и ищет способов, как бы обернуть вас вокруг пальца.

Это глупое поведение свойственно, однако, не только ей. На этой прогулке я узнал, что таких девиц очень много. Вот их имена: Иозефа Еншикова, Виктория Свобода, Ружена Духачек, Мирослава Сухомель. Остальные тоже от них не отличались, но, к счастью, у них имелись женихи, и они победоносно смотрели на своих молодых подруг, которые до сих пор не сумели еще никого поймать.

Оказывается, подобные прогулки устраиваются ими для того, чтобы расставлять сети для ловли женихов.

Такая совместная прогулка является каким-то комбинированным преступлением, источником которого являются женские причуды и прихоти.

Такая прогулка--это прегрешение против здравого смысла. Когда все это хорошенько обдумаешь, то нельзя не посмеяться над человеческой глупостью. Вместо того, чтобы спокойно сидеть дома, вы в самую жару тащитесь по пыльной дороге и, в конце концов, оказываетесь среди нескольких тощих деревцев и слышите возгласы: "Ах, как красиво!" После этого все ложатся, как стадо свиней, в мох, откуда на вас лезут муравьи, забираются вам в ухо; все устремляют взоры на дурацкие ветки, потом разбегаются в поисках цветов и рвут то гвоздику, то ромашку, то шиповник, причем название всех цветов имеет какое-то таинственное значение. Один цветок обозначает верность, другой -- любовь, третий -- ревность. Ах, как хотелось мне отхлестать этими цветками по физиономии всех этих бесстыдниц, чтобы они не насмехались над порядочными людьми!

Да, бедная Анна Энгельмюллер, обладательница черной души в зеленом лесе! Когда ты будешь читать эти строки, вспомни обо всем и исправься, пока не поздно!

Больше всего меня раздражало то, что я, человек принципиальный, великолепно себе представляющий, как выглядит женщина в своей наготе (конечно, не телесной, а духовной), позволил увлечь себя такой глупой прогулкой.

Анна Энгельмюллер впилась в меня, как клещ,-- впрочем, даже клещ ничто в сравнении с этим существом. Клеща можно смочить спиртом, и он отстанет, но такую женщину можно поливать спиртом с утра до вечера,-- она все будет висеть на вас и еще кокетничать.

Ах, сколько болтала эта женщина, как старалась она говорить красиво и ласково! И неужели это она (я слышал это сам) сказала как-то утром своей матерн: "Эти помои давай выльем в нужник". Теперь только и слышалось: "жучок", "пташечка", "божья коровка", "цветочек",-- так что я только отплевывался. Одну такую коровку она поймала с ловкостью, с какой мы ловим блох, посадила ее на "пальчик" -- как она сказала,-- и "божья коровочка раскрыла крылышки и полетела к божьему солнышку". Я думал про себя: "Ты -- притворщица! Меня такой болтовней не заманишь! Делай что хочешь, бесстыдница!"

Затем мы пришли в какую-то рощу. Она весело прыгала, нагибалась и рвала какие-то цветы, которые называла "ромашками". Потом неожиданно подскочила ко мне и засунула мне эту мерзость в петлицу пиджака, улыбнулась мне и начала петь: "Любовь, любовь, ты всемогуща".

Я не мог удержаться от смеха. Я говорил сам себе:

"Сейчас она станет серьезной, будет вздыхать и предложит мне сесть на траву; будет смотреть мне в глаза и скажет тихонько: "Я сегодня что-то уж очень весела,-- вы на меня не сердитесь?" -- и возьмет меня за руку".

Так и случилось. Она неожиданно стала серьезной, пошла рядом со мной, как лошадь возле дышла, и все говорила: "Да, да". Затем вздохнула, опять попрыгала и сказала: "А теперь сядем на травку, я очень люблю травку". Я хотел было сказать, что траву любят все травоядные животные, но благоразумно промолчал.

Мы сели, и она начала: "Вы сегодня какой-то скучный". Подперлась локтем и кокетливо посмотрела на меня. Видно было, что она думала: "Эх ты, глупец". Потом взяла меня за руку и сказала: "Ах, какая у вас прекрасная, белая ручка" -- и начала смотреть мне прямо в глаза. Потом сказала: "Я сегодня какая-то странная" -- и начала плакать.

Это уже было слишком. Я вскочил и начал смеяться. Она вскочила и тоже стала уже совершенно естественно кричать:

-- Вы, сумасшедший, почему вы смеетесь? Что за странные шутки!

-- Никаких шуток, сударыня,-- сказал я серьезно.-- Не думайте, что я не понял ваши маневры. Забирайте ваш зонтик и отправляйтесь к вашим. Можете похвалиться вашим "успехом" перед барышнями Еншиковой, Свободой, Духачек и Сухомель.

И я спокойно вернулся к остальной компании.


## V. Интриги Анны Энгельмюллер


Не успел я перескочить через какой-то мизерный ручей, как мимо меня пробежала Анна, направляясь к пестрой группе нашей компании, расположившейся на траве и пожиравшей холодные жирные свиные котлеты.

Я хорошо видел, как эта обманщица подбежала к компании, как с ужасными жестикуляциями начала что-то быстро рассказывать, показывая на лес, как упала на землю, на постланную грязную скатерть, как ее мать заломила руки, как компания вскочила и склонилась над телом Анны, лежавшей на остатках жареной свинины.

Я тоже направился туда, чувствуя, что готовится какая-то интрига. Я был уверен, что она не будет рассказывать, будто я ударил ер палкой, но постарается иным способом добиться того, что ей не удалось при помощи своего кокетства. И я не ошибся. Меня забросали вопросами о том, что случилось, и подвели к Анне, все еще лежавшей на жареной свинине.

Женщины плакали, а мужчины смотрели на все это с каким-то отупением. Они, очевидно, привыкли к тому, что женщины падают в обморок при каждом незначительном случае. Я заметил, что только одни пан Духачек, отец троих дочерей, с большим интересом смотрел на скатерть, на которой лежали два таких различных предмета, как жареная свинина и барышня Анна. Вместо того, чтобы поднять Анну, он нагнулся за куском жареной свинины и с криком: "Какое несчастье!" -- отбежал в сторону.

Я сел спокойно на межу и спросил: "В чем дело?" "Помогите нам ее воскресить!" -- воскликнула пани Энгельмюллер, ломая руки и приговаривая: "Аничка, Аничка, посмотри на нас!" Анна открыла глаза, привстала, показала на меня рукой и воскликнула: "О, этот несчастный!"-- и опять свалилась,-- теперь уже на масло.

Тогда все женщины оставили Анну и накинулись на меня. Нежные дамы сразу превратились в яростных зверей; они скакали вокруг меня, как толпа людоедов, кричали, как хлысты, когда они совершают свои религиозные радения, и фыркали от гнева, как сопки на Филиппинских островах. Пани Энгельмюллер свирепствовала, как вулкан Гекла на острове Исландия, извергая на меня оскорбления. Она взяла меня за жилет и крикнула мне в ухо: "Вы хотели ее обесчестить!"

При этих словах пять окружающих меня девиц отлетели, как куропатки, в которых выстрелили, а затем, вновь собравшись в кучу, бросились на меня, как фаланга спартанцев на персов, и, вооружившись зонтиками, со страшным криком начали наступление. Я защищался яростно, но сзади на меня напали женихи этих молодых девиц. В это время раздался голос Анны:

"Маменька, маменька, помогите, я умираю!" -- и это меня спасло.

Все устремились к ней, подняли на руки, начали утешать ее, а она расплакалась.

-- Он меня заманил в лес и держал себя так странно. Но оставьте его, пускай он сам расскажет. О, я несчастная...

Оставшись, наконец, один, я направился по полевой тропинке к деревне, где из-за ржи выглядывала башня высокого костела, и, добежав туда, ворвался в первую попавшую пивную.

Там уже сидел пан Духачек за стаканом пива и как раз доедал жареную свинину, которую он похитил во время описанного происшествия.

Увидев меня, он сказал, что пришел в деревню искать доктора, но такового здесь не оказалось, а потому он с отчаяния завернул сюда, чтобы выпить стакан пива, и между прочим заявил мне, что считает все это комедией, что речь шла лишь о том, что я расстегнул Анне блузку. Он высказал опасение, чтобы эта девица не наговорила чего-либо его дочерям, так как она уже давно хвастала, будто я ее люблю, и говорила, что я забавный человек. Они так смеялись, когда она им рассказывала, как я пришивал пуговицы к брюкам и как варил яйца всмятку.

Я поклялся, что не имел к ней ровно никакого отношения, но он, все время улыбаясь говорил:

-- Я вам не верю, ха, ха, ха! Вы мне этого не говорите. Я кое-что понимаю, я не из нынешних! Когда я вот также, будучи холостяком, квартировал в одном семействе, то тоже приударял за дочерью хозяйки. Утром, когда я приходил в кухню, в полдень, во время обеда и вечером. Ах, боже, что это были за вечера! Ну, как вам нравится пиво? Да, это было так красиво. Ну, и целовались же мы!

-- Ну, а чем все это кончилось?-- спросил я серьезно.

-- Я женится на ней, потому что меня заставили.

-- Ну, вот видите,-- сказал я,-- вот к чему приводят женщины!

И я оставил этого человека, не сказав ему даже, куда я иду.

Я решил, что больше уже не вернусь на квартиру к пани Энгельмюллер, раз дочь ее Анна такая интриганка.

Так, я и сделал.


## VI. Пани Энгельмюллер ищет меня с полицией


Поэтому я не вернулся на квартиру пани Энгельмюллер и, так как убедился, что жить на частных квартирах не безопасно, решил, что до двенадцати часов ночи я буду проводить время в пивных, а потом приходить спать в какую-нибудь гостиницу.

Я избрал пивную "Солнце", где не было женской прислуги, потому что все женщины, как я пришел к заключению, липнут к старым холостякам, как мухи к меду.

Для жительства я избрал гостиницу "Почта", которая мне понравилась как своим местоположением, так и простым видом. Первую ночь я провел следующим образом: в блаженном сознании, что я, наконец, избавился от дочери своей хозяйки и всей неприятной компании, которая, несомненно, стремилась к тому, чтобы я женился на Анне Энгельмюллер, я выпил в "Солнце" пять кружек пильзенского пива и произнес в течение вечера несколько речей об ограниченности женщин, нисколько не скрывая того, что впредь буду жить в гостинице.

Надо мной смеялись, и я спросил, что тут смешного. Мне ответили: ходить спать в гостиницу очень хорошо, но весь вопрос в том, буду ли я там один? Возмущенный этим смехом, я заплатил и пошел в гостиницу, решив завтра послать за своим чемоданом в ту проклятую квартиру, где меня чуть не женили.

Когда я пришел в гостиницу, коридорный спросил, буду ли я выставлять для чистки свои ботинки и не надо ли завтра утром постучать мне в дверь?

Я сказал, что я подумаю. Будучи пьяным, парень опять спросил, придется ли ему чистить две пары ботинок, то-есть мои и дамские, или только одну?

-- Какие дамские?-- спросил я удивленно.

-- Ну, да те, дамские, что стоят перед вашей комнатой.

-- Что вы говорите?

-- Ну да. Вечером пришла какая-то дама с полицейским агентом и сказала, что она искала вас во всех гостиницах. Дама эта пожилая. Мы ей сказали, что вы у нас сняли комнату на целый месяц. Она заявила, что она очень близкая вам родственница, попросила, чтобы мы поставили в вашу комнату еще одну кровать, и сказала, что она вас подождет. Полицейский агент ушел, мы поставили в вашу комнату постель; эта дама легла и теперь спит.

"Это, наверное, моя тетя,-- подумал я,-- у нее бывали такие странности, и раз она меня не нашла на моей старой квартире, то, очевидно, решила искать меня с полицией".

Я попросил зажечь свечку и открыл свою комнату.

-- Тетенька,-- сказал я, подходя к кровати,-- что это вы чудите?

В этот момент свечка у меня выпала из рук, и настала совершенная тьма. На постели сидела пани Энгельмюллер, и, как только потухла свеча, она схватила меня за горло и потащила в коридор, крича: "Помогите, я поймала соблазнителя моей дочери!"

Сбежалось все население гостиницы. Пани Энгельмюллер начала кричать:

-- Вы, выродок, возвращайтесь сейчас же к моей несчастной дочери; там сидит сейчас пани Мазухова.

У меня задрожали ноги. Пани Мазухова жила в соседнем доме, на котором красовалась вывеска с изображением девы Марии и с многозначительной надписью: "Опытная повивальная бабка".

-- Вы видите, как этот выродок трясется? Он знает, в каком она положении, и тащит ее на прогулку. А вот, когда дело доходит до расплаты, он словно сквозь землю проваливается. А моя дочь, так ему верившая, несмотря на отчаянные боли, говорит: "Вы его только приведите ко мне, пусть он вернет мое честное имя, я ему все прощу!" Я бегу в полицию, и ваш друг, которого вы посетили сегодня утром, заявил, что вы ему признались, что будете ночевать в гостинице. Даже полиция, когда я рассказывала, плакала вместе со мной.

Она принялась всхлипывать.

-- Я обежала все гостиницы и вот здесь, наконец, нашла его. Прошу вас, господа, помогите мне отвести его домой к моей несчастной дочери. Он обещал ей жениться и довел до такого ужасного положения. Таков удел всех молодых невинных девушек, доверяющих прохвостам.

Затем она обратилась ко мне:

-- Мы вас кормили, ухаживали за вами, а вы так отплатили за наше гостеприимство!

Коридорный схватил меня и вынес из гостиницы. Пани Энгельмюллер, держа меня одной рукой за пальто, другой всунула ему в ладонь две кроны. Я воспользовался этим моментом, выскользнул из пальто, оставив его в руках своей хозяйки, и убежал прочь. В голове у меня мутилось, и я в сильнейшем возбуждении перескочил через решетку набережной. Надо мной сомкнулась вода, я слышал бульканье и затем потерял сознание, в то время как кто-то тащил меня из воды.

На лодке с полицейским стояла, как фурия, пани Энгельмюллер и тащила меня за брюки из воды.


## VII. Приятный сон


Когда меня втащили в лодку, то, заметив пани Энгельмюллер, я пытался вновь броситься в воду. "Держите его, не пускайте!" -- кричала пани Энгельмюллер и крепко схватила меня, мокрого, в объятия. Силы меня оставили, и я снова упал в лодку. Что было потом, я не помню, так как потерял сознание.

Когда я очнулся, то по запаху лизола и карболки догадался, что я в больнице.

Под мышкой у меня торчал градусник, голова была тяжелая, а в груди я чувствовал покалывание. Постепенно я припомнил все, что случилось, и радовался, что меня оставили в покое.

Сиделки в белых халатах ходили от одной постели к другой и справлялись о самочувствии больных. Затем пришел доктор с ассистентом и нашел мое состояние хорошим. Я ужасно хотел есть, и все надо мной посмеивались, говоря, что это хороший признак, но что я в течение недели ничего не получу, кроме супа и молока. Завтра придет ко мне пан Краус, который очень часто справляется о моем здоровье.

Никогда никакого Крауса я не знал, никогда в жизни ни с каким Краусом не говорил. Что такое? Я находился в полном недоумении.

Я спросил, когда я начну ходить.

Доктор опять улыбнулся и сказал:

-- Тогда, когда заживут переломанные ноги.

И действительно, только теперь я заметил, что ноги у меня забинтованы, и к ним привешен какой-то груз, который тянул их вверх через блок.

-- Что я наделал? Как же это случилось? Что делает пани Энгельмюллер?--спрашивал я.

Все опять улыбнулись и сказали, что она лежит на Ольшанском кладбище, в седьмом отделении.

Я почувствовал прилив блаженства: но как я ни старался, никак не мог вспомнить, почему она оказалась на кладбище, когда я ее видел живой в лодке, и почему у меня переломаны ноги.

Затем я впал в апатию и, выпив бульон, спокойно уснул и проспал до другого дня.

В десять часов открылись двери зала, и сиделка привела к моей постели несколько солидных людей.

-- Это судебная комиссия,-- сказал лежащий возле меня молодой человек.

-- Какая комиссия?-- спросил я с удивлением.-- Зачем здесь судебная комиссия, и почему она идет прямо ко мне?

Их было пять человек. Сиделки расставили стулья вокруг моей постели, они уселись и вытащили из карманов какие-то записки. Самый старший из них, с прекрасной белой бородой и приятной улыбкой на красном от пьянства лице, сказал:

-- Я старший следователь Краус. А теперь, господа, я думаю, мы можем начать. Находитесь ли вы в полном сознании?

Я думал, что он спрашивает своих соседей, и молчал.

-- Послушайте, пан Гонзличек,-- обратился ко мне следователь,-- я вас спрашиваю, находитесь ли вы в полном сознании?

-- Пока что -- да.

-- Так скажите нам, что вас побудило так поступить?

-- Как поступить? Я ничего не знаю.

-- Но, пан Гонзличек, не скрывайте, пожалуйста. Коллега, прочтите обвинительный акт.

Молодой человек в пенсне улыбнулся и начал читать:

-- "В ночь на вторник сорокалетний чиновник земского комитета Иосиф Гонзличек пытался из-за семейных неурядиц, прыгнув в Влтаву, покончить жизнь самоубийством. После того, как он был вытащен матерью своей любовницы, Иозефиной Энгельмюллер, вдовой инспектора железных дорог, проживающей на Шумавской улице, No 21, у которой он квартировал в течение пятнадцати лет и в течение которых поддерживал интимную связь с тридцатилетней Анной Энгельмюллер,-- его отвезли на извозчике в бесчувственном состоянии на квартиру, где он очнулся и где его уложили в постель. Около часа ночи между ним, его любовницей и квартирной хозяйкой произошла ссора, во время которой Иосиф Гонзличек выбросил после жестокой борьбы в открытое окно со второго этажа на улицу сперва госпожу Энгельмюллер, а затем свою любовницу Анну Энгельмюллер, и наконец выпрыгнул сам с криком: "Они еще шевелятся!" Обе женщины умерли при перевозке в больницу, а Иосиф Гонзличек сломал себе обе ноги и был отправлен в тяжелом состоянии в городскую больницу".

-- Это неправда!-- вскричал я и вдруг неожиданно увидел зеленый свет висящей лампы.

"Езус-Мария, да ведь я лежу на постели у Энгельмюллер",-- подумал я, а пани Энгельмюллер кричит:

-- Ну как, Ося, вам уже лучше?

Я осматриваюсь. Ноги у меня здоровы,-- значит, мне приснилось все это. Ноги у меня целы, и никого я не убил. И от сожаления я расплакался.

-- Ну, так видите, Осик,-- услышал я скрип ее голоса,-- вы, наверное, раскаиваетесь, что обманули наше доверие?

-- Оставь меня в покое, старая карга,-- воскликнул я со слезами на глазах,-- а то я выброшу тебя из окна!

Она мне закатила такой подзатыльник, что я съежился под периной, а потом грозно сказала:

-- Утром я вам покажу плод вашей грешной любви, и мы увидим, за кем останется победа. У меня есть ваши письма.

В самом деле, у нее есть мои письма,-- я посылал их во время своих разъездов и писал, что мне надоели до тошноты венские котлеты, что я соскучился по гуляшу, который так хорошо умеет приготовить Анна, а в конце посылал низкий поклон.


## VIII. Я окончательно становлюсь отцом


На другой день я лежал в постели, как загнанный олень в траве. На ночном столике у меня стояла чашка кофе, но я его даже не попробовал. Я не боялся отравления, потому что был уверен, что они будут стремиться сохранить мне жизнь до тех пор, пока я не возьму замуж эту лгунью, эту мошенницу.

Я решил не признаваться. Три раза у меня уже была повивальная бабка с каким-то маленьким существом и говорила ему:

-- Посмотри, вот твой папа.

Я делал вид, что сплю, и во время таких визитов я походил на невинного агнца.

Затем открылись двери, и я услышал голос:

-- Где этот негодяй? В комнате? Хорошо!

Ко мне в комнату ворвался человек со шляпой на голове и без всякого приглашения подставил стул к моей постели. Я притворился, что сплю, но он потряс мою голову и сказал:

-- Не спите, я опекун бедняжки Анны, директор школы Вилим. Хотя для вас ничего нет святого, но я все же не ожидал такого позора. Что теперь делать с бедной матерью, моей сестрой, панной Энгельмюллер?..

-- Я клянусь вам...

-- Не клянитесь,-- перебил он меня,-- девушка сама поклянется, когда пойдет в суд. Она поклянется, а вы должны будете взять ее замуж после такого позора. Ваше положение на службе, ваша репутация будут поколеблены. Вы сделаете лучше всего, если вернете ей честь, которую вы отняли у нее таким способом, на который способны только шарлатаны. А мы вас считали порядочным человеком. Это неслыханно, это гнусно, это безобразно, это по-хулигански, это позорно! Это подлость, безобразие, жестокость, преступление, и это сделали вы, вы -- несчастный, ничтожество, выродок, преступник, чудовище!

Он набрал духу и продолжал дальше:

-- А она, доброе, честное дитя, поверила вашим словам, обещанию, что ее возьмут замуж, и села, как неопытная невинная мушка, на яд, который казался ей сладким и заманчивым, не подумала, что через десять месяцев у нее родится ребенок, у которого не будет отца, потому что он убежал в гостиницу, чтобы там переждать бурю. Но мы вас поймали, вы в наших руках. Вот что, голубчик, другого выхода нет. У нас в руках доказательства. Во-первых, этот новорожденный -- самое лучшее доказательство. Затем у нас в руках несколько писем, самое главное, случай на прогулке в лесу, когда она напомнила вам ваше обещание взять ее замуж, а вы ее ударили палкой. Да, у вас хватило духу сделать это. Невинность для вас ничто, вы втерлись в доверие честной семьи. Вспомните, во время какой ужасной дороговизны мы считали вам обеды по семьдесят геллеров, а в воскресенье вы платили восемьдесят геллеров, и вы объедались досыта, а наевшись, бесстыдник, еще срывали цветы невинности. Кофе к обеду вы получали даром, за него вы ничего не платили. Обеими руками вы хватали не только сдобные булки, но и честь невинной девушки. Вы съедали до двадцати восьми вареников со сливками и после этого шли еще воровать честь девушки. Три отбивных котлеты вы получали к обеду и, съев их, шли ее соблазнять. Вы клали себе по четыре котлеты величиной с кулак, а потом шли позорить невинную девушку. А огромные куски жареной свинины, копченого мяса и кнедликов? Вы всегда к гуляшу брали их шесть штук, а потом шли добиваться льстивыми словами того, чтобы она вам поверила и отдала вам все, что может предоставить невинная девушка любимому человеку. Мы делали вам бифштексы такие большие, что они едва помещались на тарелке, и за это вы нас хорошо отблагодарили. Когда подавался гусь, обе ножки вы ломали для себя, накладывали капусту, наедались до отказа, а затем говорили невинной девушке о преданной и жгучей любви. Что вы, несчастный, на это ответите?

Я молчал.

В это время вошла повивальная бабка с моим предполагаемым сыном.

-- Вы видите, он похож на вас, как две капли воды!-- воскликнул пан Вилим.-- Те же глаза; волос, как и у вас, на голове нет, и, кроме того, он, как и вы, мужского пола. Значит ребенок ваш.

-- А то чей же?-- раздалось в дверях, и пани Энгельмюллер встала передо мной с засученными рукавами.-- Моя дочь не лжет. Я знала уже давно, что у вас с ней связь; разве однажды я не поймала вас в темной комнате? Вы были один? Анны не было дома? Это не важно; вы ждали, пока она придет с прогулки, а девушек не ждут в темных комнатах. Не был налит керосин? Ну, вот видите, теперь вы признались, что ее ждали. Подпишите, вот чернила и перо. Я вам прочту: "Настоящим подтверждаю, что с Анной, дочерью пани Иозефины Энгельмюллер, я имел интимную связь, которая не осталась без последствий, и что я обязуюсь в течение трех месяцев взять Анну Энгельмюллер замуж".

И они так закричали на меня, что я взял перо и подписался: "Иосиф Гонзличек".

Что подумает обо мне тот, кто прочтет эту исповедь? Какая непоследовательность в моем поведении! Но лучше всего во всей этой истории то, что я сумел притвориться. Все случилось не так, как я здесь описал. Я действительно имел связь с Анной Энгельмюллер и хотел выставить себя перед общественным мнением невинным мучеником, как все старые холостяки, лгуны и преступники.


## ПРИМЕЧАНИЯ


"Как я спас утопающего" и следующие рассказы: "Как пан Караус начал пить", "Трезвенники", "Исповедь старого холостяка", "Счастливый очаг" публикуются по тексту "Новеллы", Псковское областное газетно-книжное издательство, 1950. Переводчики данных рассказов не указаны.