# Несправедливость

Зинаида Николаевна Гиппиус

З. Н. Гиппиус


Несправедливость


З. Н. Гиппиус. Арифметика любви (1931-1939)

СПб., ООО "Издательство "Росток"", 2003


Весенний сад. На скамейке, в тени высоких акаций -- две девочки. Перед ними, на грядках, разноцветные тюльпаны. Вдали, сквозь зелень, белеет дом, -- почти дворец: он на выезде старого городка в Малороссии.

Лида, старшая, лениво говорит:

-- Значит, в Петербург переезжаете. Ты рада, Катрин?

-- Не знаю. Я никогда не рада, чего не знаю.

-- А что ж ты там будешь делать?

-- Не знаю. Учиться, верно.

Лида сгримасничала. Ее правильное, нежное лицо с узким лбом и тупым носом от этого не подурнело: в нем все равно не было очарования -- и не предчувствовалось.

-- Учиться? Ты и здесь -- один учитель не кончил, другой уж дожидается. Мне Гапка говорила.

-- Надо же учиться. Я маленькая.

Катрин хотела просто сказать, что в ее годы (ей 12 лет) все учатся; но она в самом деле "маленькая девочка". И не потому так не похожа на подругу, что у нее длинные каштановые косы, а бело-розовая Лида рыжевата, что темные глаза ее не Лидины, бледно-голубые; но видно сразу: Катрин -- маленькая, а Лида, пожалуй, уж большая, хотя старше и немногим. Сами подруги об этом, впрочем, не знают.

-- Вот ты жалела, Катрин, что мы не мальчишки. Что тогда бегать свободнее. А я ничуть не жалею. Ведь сколько мальчикам надо учиться! Без конца. И не говори: сама гувернанток не любишь.

-- Да разве оне -- ученье? -- рассмеялась Катрин. -- Совсем наоборот. Последнюю, старую, -- вот я изводила! Пока сам папа не увидал, что гадкая. Отправили. А ты на Каролину Петровну жалуешься, ну и спровадь.

-- Она ничуть не гувернантка. Она всегда с нами живет, у нее с мамой... дела, что ли. Занимается, правда, со мной, и следит... ох, ну ее! Злая.

Девочки помолчали.

-- А что, Катрин, ты гордишься, что твой папа -- барон?

Катрин поглядела на подругу с недоумением. Отца она любит восторженно, со скрытым восхищением, но гордиться, что барон? Никогда в голову не приходило.

-- Ну что ж, -- произнесла Лида с таинственной улыбкой. -- А во мне зато графская кровь.

-- Какая графская?

-- Да уж такая...

Опять странное в Лиде, непонятное. Катрин сжала брови. Вернулось то самое чувство, от которого она была несчастна с раннего детства. Все вокруг -- страшное, потому что все непонятно, неизвестно. Куда ни посмотри -- тайны, стены тайн. Никто не замечает... или притворяются? Или нельзя говорить об этом?

Но Катрин уже не ребенок и теперь часто пытается рассуждать. Про себя, конечно. Ведь не все же другие непонятны, и не все же сплошь. Ведь есть же такое, ну хоть маленькое, что можно объяснить, если подумать. Катрин догадывается, что есть объяснения, которых она еще просто не знает. Но чтобы кому-нибудь решительно все было понятно -- в это она верить не может.

Раздумывая о Лидиных словах, Катрин сомневается: какая она графиня? Графиня Винниченко? Мать ее, Алена Филипповна, похожа на простую бабу, толстая, крикливая; и говорит, как баба. Богатая, положим: дом этот белый она сдает семье Катрин, а сама, с Лидой и Каролиной Петровной, живет в подвале, в трех комнатах, приспособленных под жилье. Там низкие, сводчатые потолки и теснота от всяческой старинной мебели... Катрин пускают туда к Лиде редко. Зато, если пустят, бежит к подруге сейчас же, со всякой новой книгой... Вот как третьего дня со "Старосветскими помещиками". Папа дарит Катрин одного Гоголя за другим, и она ужасно любит читать его Лиде вслух.

Задумавшись о Гоголе, Катрин потеряла нить рассуждений.

-- Лида, а правда, про колдуна -- ужасно? И непонятно. Неужели так долго мстит? Да колдун и не виноват сам, он в своем виноват, но это другое дело...

-- Пойдем теперь, -- сказала Лида. -- А что ты все с книгами, так вот есть у меня одна -- интересная!

-- Какая? Как называется?

-- Она не моя. И про нее нельзя говорить. Она у меня под матрасом, чтоб Каролина не выследила. Ее отдать надо, только я раньше спишу оттуда кое-что...

-- А почему нельзя говорить про книгу?

-- Потому что, -- отрезала Лида и встала. -- Пойдем, тебя все равно сейчас искать будут.


-----


Папа уехал куда-то на два дня и оставил Катрин "Мертвые души". Позволил читать все, целиком. Завтра Катрин отпросится вниз, прочитает Лиде "Коробочку".

Но сегодня явилась Каролина Петровна -- и прямо к маме в будуар. Сидела долго, а когда ушла, мама позвала Катрин. Лицо у мамы было такое расстроенное, что Катрин испугалась.

-- Откуда это? Как ты могла заставлять Лиду писать такие ужасы? Лида все рассказала. Каролина Петровна едва говорить могла от волнения. Какой стыд!

-- Мама, я не знаю... Про что это?

-- Не притворяйся! Отлично знаешь, какие гадости заставляла Лиду писать. И откуда это у тебя?

-- Какие... я? Мама, я ничего не заставляла...

-- Довольно. Все открылось. Лида заболела даже. Иди к себе. Завтра приедет папа, тогда поговорим. И тебе не стыдно его так огорчать?

У Катрин холодок пробежал по спине. Хотелось опять, еще раз, про то же, что она не знает и ничего не делала, но вдруг ослабела как-то; и постояв, -- вышла.

Постояла еще в темной зале. Потом неожиданно бросилась на лестницу -- вниз. И сразу в ту комнату, где, за перегородкой, спали Каролина Петровна и Лида.

-- Тише! -- встретила ее немка. -- Лидочка только что уснула. Что тебе надо?

Под затененной лампой немка раскладывала пасьянс. Лида лежала в постели с закрытыми глазами.

-- Каролина Петровна, милая... -- зашептала Катрин. -- Вы маме сказали... я даже не знаю, про что. Я ничего не писала. И Лида тоже ничего. Все неправда...

Каменное лицо немки. Холодный взгляд сквозь очки. И Катрин опять ослабела. Шепчет -- лепечет что-то снова про неправду, и что она не знает... но вот уже и ничего не говорит -- плачет. Только плачет, тихонько всхлипывая. "Очень хорошо, -- говорит немка, -- ты сожалеешь, раскаиваешься. Теперь иди домой". В последний раз Катрин пытается прошептать, что не кается, что не знает... но зачем? Все равно, все равно, ничего нельзя понять, ничего нельзя сказать.


-----


Отец приехал на другой день. С мамой о чем-то говорил (Катрин догадывалась, о чем), но в будуар ее не позвали. Пришел учитель, потом второй... свободна она будет только в шесть часов.

Катрин сегодня другая. Что-то решилось в ней, едва увидела отца, милую, худую его фигуру в дорожном пальто, серые глаза, золотое пенсне. Да, это последнее. Потому что разве можно тут, среди такого, жить? Вспомнила свои стихи (тайком писала): "Пора мне к нему устремиться и жизнь загробную начать". Когда писала -- не очень понимала, а теперь... о, теперь так ясно, что больше жить здесь нельзя. И не надо. И никого не жаль здесь. Вот только...

В шесть часов Катрин направилась к двери кабинета, постучала и вошла. Отец сидел за письменным столом. Поднял голову. Несколько мгновений они молча смотрели друг другу в глаза, -- большой человек с седеющими висками и маленькая девочка. Потом девочка сказала:

-- Тебе говорила мама про меня. Они все не верят, что я -- правду, что я даже не знаю, про что это. Я никакой книги у Лиды не видела, или что она писала -- тоже. Они все думают, что я нарочно, и не верят. Мне надо знать, как... как ты: поверишь или не пове...

Не кончила, перевела дыханье. Все так же смотрела отцу в глаза. Он тихонько взял ее за руку.

-- Поди, сядь сюда, -- сказал серьезно. -- Я верю тебе. Я знал.

О, как все изменилось! Катрин рядом с папой, в том самом кресле, где сидит, когда он читает ей свои переводные стихи из Ленау и другие разные. И так же смотрит на нее, чуть-чуть улыбаясь. Все, как прежде! А вчера... да никакого "вчера" будто и не было вовсе.

-- Не думай больше об этом, Катрин, -- говорит папа. -- Сказала правду -- и довольно. Посмотри лучше, какую я тебе красивую записную книжку привез, -- нравится?

Господи, как хорошо жить на свете!


-----


Вечером мама зачем-то пошла вниз, вернулась только к чаю. Входя в столовую, Катрин слышала, что она говорит отцу: "...ну да, конечно. Теперь уверяет, будто ее Лидочка только со страху это о Катрин выдумала. Что Катрин, мол, скорей простят. И что вчера не спала, когда Катрин у ее постели плакала, очень жалела, а сознаться не осмелилась. Катрин ни при чем".

-- Вот видишь, мама... -- начала, было, Катрин -- и рассмеялась: уж очень ей весело сегодня целый день.

Ложась спать, припомнила, однако, мамины слова, немку, Лиду... удивительно! Так удивительно, -- нельзя понять. Хотела еще подумать -- не успела, заснула.

Только раз еще встретила Лиду Катрин, перед самым отъездом из N, из белого дома-дворца госпожи Винниченко, -- он, впрочем, назывался в городе домом Милорадовича.

Катрин обрадовалась Лиде, спрашивала о здоровье (говорили ведь все время, что Лида больна), просила писать ей в Петербург. О том удивительном, странном случае едва вспомнилось. В Лиде всегда было столько странного, непонятного... Положим, не в одной Лиде. Всюду кругом и во всех других -- удивительное, непонятное, необъяснимое. Но что делать?


КОММЕНТАРИИ


Впервые: Последние Новости. Париж, 1939. 2 июля. No 6670. С. 3.

"Коробочку" -- имеется в виду третья глава романа Н. В. Гоголя "Мертвые души" (1842).

Дом Милорадовича -- очевидно, речь идет о Чернигове, где было родовое гнездо Милорадовичей. В конце XVIII в. генерал-поручик А. С. Милорадович (1726--1796) был черниговским губернатором.