Гирс Александр Александрович
Россия и Англия в Турции в 1876 -- 1877 гг.

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

А. А. Гирс

Россия и Англия в Турции в 1876 -- 1877 гг.

   В первой книжке "Revue d'histoire diplomatique" за 1896 год появилось начало исторического очерка, озаглавленного "Англия и Россия на Востоке 1876 -- 1877 гг." Редакция обозрения не сочла возможным сообщить имени автора этого очерка, умершего ныне дипломата (как она заявляет). Обстоятельство это, однако, нисколько не умаляет значения самого труда, обнаруживающего, в авторе близкое знакомство с предметом и, в особенности, с деятельностью ближайших участников событий, предшествовавших русско-турецкой войне.
   Распознать истину -- такова задача, которую поставил себе автор, сознавая в то же время ясно и всю трудность ее.
   Приводим его слова:
   "Несмотря на печать, вещающую на все четыре стороны, на телеграф, на разные книги: "синие, желтые и красные", современные нам историки передадут грядущим поколениям лишь истину приправленную личною оценкою газетных писателей, официальными речами министров и разъяснениями, полными недомолвок, делаемыми в парламентах и на политических сходках. Лишь много позднее беспристрастному и терпеливому исследователю удастся, быть может, открыть то, что для массы современников осталось неизвестным.
   "В обнимаемую рассказом нашим эпоху, стоустая молва, более, чем когда-либо, находила благосклонных слушателей, веривших в преувеличенные и лживые сведения, настойчиво распространяемые и истолковываемые без всякой заботы об истине.
   "Каких только драматических зрелищ Восток не представил нам в ту пору? Банкротство страны, революция, низложение властелинов, массовое избиение населения, без различия возраста и пола, насилия, грабежи, поджоги и, наконец, война между империею, признанною в упадке, и государством, слывущим непобедимым и встречающим неожиданное для него сопротивление.
   "Неудивительно, что в пылу расходившихся страстей, ложно объясняли происхождение тех и других фактов и приписывали разные деяния не тем, кому следовало.
   "Восстановить явления в их истинном свете и указать участие и степень вины каждого из действующих лиц разыгравшейся драмы -- такова цель настоящего труда".
   Предлагая с своей стороны русским читателям в переводе выдержки из означенного очерка, мы имеем в виду дать им богатый, несмотря на скромные рамки, материал для ознакомления с тем, что принято называть "борьбою влияний на Босфоре" и дать беспристрастную оценку событий, на которые привыкли смотреть через призму известных вожделений, или негодований, или разочарований.
   Идет ли речь, как тогда, о турецких зверствах пли, как ныне, об устроении судьбы армян, или о восстановлении нормальных отношений между Россиею и молодым болгарским государством, -- во всем сквозит лишь одно, беспомощность Турции, во всем чувствуется, что дело не в армянах и не в болгарах, а в дальнейших условиях бытия империи османов и в грядущей роли России.
   Поэтому, изучая внимательно все то, что творилось и творится в Турции, знакомясь с разными отзывами о нашей деятельности в разные эпохи развития Восточного вопроса, мы, русские, спокойно можем идти навстречу всяким случайностям, во всеоружии не одних лишь военных сил, но и подготовленности, исключающей и праздные вожделения и напрасные разочарования.
  

I.
Банкротство Турции. -- Беспорядок в администрации. -- Турецкая конституция. -- Низложение султана Абдул-Азнса. -- Восшествие на престол Мурада

   Известно, что беда беду родит и бедой погоняет. В эпоху 1876 и 1877 годов, катастрофы обрушивались на Турцию одна за другою. Их легко мог предвидеть всякий, кто обратил бы внимание на главные причины волнений и смут, охвативших всю империю.
   Главнейшею из них, было финансовое расстройство. Уже с давних пор чрезвычайный источник государственного кредита, став источником обыкновенным, порождал самые прискорбные злоупотребления и беспредельно увеличивал дефицит. Накопление займов, заключенных на тяжелых условиях, уплата по которым процентов и погашения поглощала более 1 мил. турецких лир* на 18 мил. общего дохода, -- довело государственную казну до полного истощения и вызвало возвышение налогов и сборов, подрывавших все отрасли производительности в их источнике. Земледелие было угнетаемо, промышленность и торговля парализованы. Беспокойство и волнения обнаруживались во всей империи; недовольство проникало во все слои общества и проглядывало все яснее и яснее.
   ______________________
   * Турецкая лира стоит около 9 рублей.
   ______________________
   К расстройству финансовому вскоре присоединилась неурядица в управлении. Введенные в разные эпохи реформы не только не доставляли населению благоденствия, но, наоборот, лишь расшатали старый порядок вещей, и турецкие чиновники или не хотели, или не умели согласовать своего образа действия с требованиями новых учреждений. Отсюда двойственность, роковая для интересов управляемых. Можно сказать, что чем реформы были радикальнее и глубже, тем большую смуту они вносили в обязанности должностных лиц, тем бессвязнее были получавшиеся результаты управления. Для примера возьмем крупную реформу, известную под именем "закона о вилаэтах". Закон этот должен был возродить империю осуществлением столь усердно рекомендованной державами децентрализации. И что же? Единственным последствием он имел то, что центральная власть была заменена властью в а л и (генерал-губернатора области), ставшего независимым от всяких учреждений, чем-то в роде проконсула, преспокойно заносившего в избирательные списки имена тех лиц, которые должны были войти в состав областного совета. Поэтому, эти члены совета, вместо того, что быть умеряющим элементом необычайно обширной власти, делались податливыми сотрудниками, порою даже настоящими соумышленниками.
   Прочие реформы в разных отраслях управления не имели лучшей участи. Преподавать советы было легко послам и консулам; их расточали и в столице, и в провинции. Для выработки законов был создан государственный совет; советы министерств должны были наблюдать за начальниками ведомств, т.е. за министрами; совет префектуры направлял деятельность городских советов столицы. Наконец, переустройство судов всех инстанций должно было завершить эту обширную сеть реформ. Осуществлением желания держав полагали даровать населению империи все благодеяния хорошего управления и увеличить общее благосостояние.
   Но и тут, к несчастью, события не оправдали ожиданий. Законодатель мог преобразовать учреждения, но не мог создать судей разумных, образованных и бескорыстных, деятельных и просвещенных администраторов. Человек ускользал от влияния законодательства; он оставался, так сказать, продуктом нравов и обычаев, а нравы не переделаешь, как законы, одним почерком пера. Поэтому суды, с их медлительностью и сложною процедурою, вызывали всеобщие жалобы.
   Требуя исполнения массы формальностей и прохождения через бесчисленные иерархические ступени, администрация как бы находила удовольствие в том, что ставила препятствия пользованию самыми священным правами и воздвигала затруднения для самых законных ходатайств.
   Если прибавить к этому, что внешний вид законности часто служил лишь прикрытием для величайшей продажности, то не трудно будет убедиться в том, что реформы, не достигнув цели, породили лишь развитие недовольства, глухого, но глубокого и готового проявиться при первом благоприятном случае.
   Это еще не все. Положение осложнялось враждебностью отношений мусульман к христианам.
   Со времени уничтожения буйной милиции янычар и до Парижского трактата (1866 г.) нравы правоверных существенно смягчились, и религиозный фанатизм значительно ослабел. Турки как будто поняли, что политическое существование их находится в зависимости от проявляемой ими терпимости; что они не могут требовать преобладания над христианскими народами империи, а должны предоставить им, на совершенно равных условиях, пользоваться всеми правами и выгодами, даруемыми новыми учреждениями. Равенство между победителями и побежденными с важным днем приобретало почву и, если не считать некоторых отдельных вспышек фанатического усердия и насилия над христианами, можно было думать, что взаимная терпимость между мусульманами и христианами была довольно искренна, и что они могли жить вместе, под одним скипетром и под управлением одних законов.
   Но, странное дело! Европа, долгими и тяжелыми усилиями счастливо добившаяся некоторого умиротворения, побудила, сама того не сознавая, сынов ислама вернуться к старым порядкам. и оставить тот хороший путь, на который они ступили*.
   ______________________
   * Что автор настоящего исследования -- французский дипломат, в этом едва-ли можно сомневаться; тем большее значение имеет то обстоятельство, что Парижский конгресс обозначен им как событие завершающее эпоху умиротворения внутренней политической жизни Турции, начавшуюся с момента истребления янычар (в 1826 г. при султане Махмуде II). Этим автор решительно уничтожает укоренившуюся среди французских историографов и публицистов легенду (ее придерживаются такие выдающиеся новейшие исследователя как Alphonse d'Avril, Р. de la Gorce и др.) -- что парижский трактат, введя Турцию в семью Европейских государств, положил начало ее мирному и нормальному развитию. Трактат этот, как теперь вполне выяснилось, положил начало смутам, приведшим к последней (1877 г.) русско-турецкой войне, и до сей поры характеризующим внутреннюю жизнь Турции.
   ______________________
   В числе благодеяний западной цивилизации, преподнесенных Турции, допущенной в европейский концерт, находилась печать. С ее ежедневными вызовами, с ее неоспоримым влиянием на общественное мнение, печать является могучим рычагом и обоюдо-острым оружием.
   Была ли она благодеянием для Турции? Не знаем. Как бы ни было, она не замедлила быстро развиться, облюбовать в коллекции современных утопий принцип национальностей и сделать его предметом особого изучения с точки зрения ислама. Она указала на солидарность и узы, порождаемые в народах общностью крови и веры и обеспечивающие, при объединении всех сил, национальное величие и сохранность политического и церковного принципа. Почему рядом с славизмом, германизмом и эллинизмом не занять место на солнышке и исламизму? По численности в империя он превосходит все остальные. Постепенно увлекаясь, редакторы турецких газет, по их собственному признанию, незнавшие до последнего времени общего числа мусульман на земном шаре, приняли и возвестили с гордостью цифру в 240 миллионов; число это больше действительного на 100 миллионов, но таковы уже были настроение и степень увлечения. Что касается самой религии, то, опираясь на хвалы и симпатию некоторых выдающихся писателей Франции и Англии, они давали понять, что с очей их спадала завеса: -- читатели турецких газет нередко находили в них угрозы какой-то отместки, какой-то борьбы на жизнь и смерть, какого-то сокрушительного задора по адресу христианства со стороны ислама, объединенного и неумолимого. Этот поход усилился настолько, что некоторые серьезные люди поверили существованию организации, уже действующей, на подобие франкмасонству, насчитывающему в своих ложах изрядное число мусульман.
   Думали, что шла подземная работа, направленная к объединению и слиянию правоверных в разных частях света к общему и одновременному восстанию против властителей.
   Нашлись поэтому люди, которые прокричали "янгин вар" (пожар!).
   Достоверно то, что турки продолжали содержать многочисленных эмиссаров в странах ислама.
   Этим объясняется готовность, с которою мусульманские царьки Кокана, Кашгара, Бухары и Кабула посылали приветствия халифу, о существовании которого как будто не знали в течение целых веков. Отправляя к нему специальных послов, они ясно доказывали, что примыкали к святой лиге. Во всяком случае, для нас нет сомнения, что среди сынов пророка неожиданно пробудились патриотизм и приверженность к вере.
   Такое расположение и такие чувства в мусульманах Турции, бредивших исламизмом, позволяли предвидеть, что правоверные отныне сбавят терпимости по отношению к христианскому населению или встанут к нему в недоброжелательные отношения.
   Какая же степень ответственности в смуте и печальном положении империи выпадала на долю ее повелителя?
   В последние годы своего царствования султан Абдул-Азис не был популярен в своем народе, и до некоторой степени -- заслуженно. Он пренебрегал обрядами религии и даже по пятницам, за полдневной молитвой, не нагибался, не преклонял колен и не делал всех требуемых движений головой и руками.
   В извинение приводили тучность монарха, опасность прилива крови к голове. Но это касалось одних правоверных. Но как правоверные, так и гяуры (христиане) единодушно упрекали его в расхищении казны и в накоплении в подвалах громадных, по народному представлению, запасов денежных ценностей и драгоценных металлов. Его упрекали, наконец, рядом с ненасытной алчностью, в безумных расходах, которые он считал возможным производить на украшение многочисленных дворцов, па зверинец, которым он лично занимался, на всякого рода вооружения, на броненосные корабли, построенные в Лондоне, на пушки, заказанные в Германии, и на ружья всяких образцов, сотнями тысяч закупаемые в Америке и Бельгии.
   Вооружения эти, признаваемые тогда излишними, стоили громадных денег, благодаря установленным поставщиками ценам, и нанесли окончательный удар турецким финансам.
   По убеждению многих лиц, страсть султана к редким животным всяких пород была очевидным доказательством действительного безумия.
   Непопулярность Абдул-Азиса такова, что о сдержанности в отзывах о нем не было и речи. Мусульмане, менее христиан за себя опасавшиеся, не стеснялись, при проезде султана, громко произносить на улицах, в кофейнях, во всех публичных местах самые оскорбительные о нем отзывы и посылать ему проклятия, -- многозначительный признак недовольства, которое, очевидно, должно было прорваться при первом благоприятном случае или даже при пустом предлоге.
   Такой предлог скоро представился.
   К концу лета 1876 года, назначение Махмуд-Недима-паши великим визирем возбудило среди без того уже сильно раздраженных мусульман всех классов волнение, принявшее угрожающие размеры.
   Султан, действительно, не мог сделать более несчастного выбора. Слывя за человека, проданного России, новый великий визирь имел за собою прошлое, не симпатичное для турок: своеволие, с которым он, за время прежнего бытия у дел, сокращал число чиновников разных министерств, ради облегчения бюджета.
   Невежественный и недальновидный Махмуд понимал лишь коренные и суровые меры, ни мало не заботясь об их последствиях. Честность его была более чем сомнительна. Его обвиняли, между прочим, в присвоении 100 тыс. турецких фунтов, внесенных "Оттоманским Кредитом" в счет сделанного государственного займа. Как бы то ни было, но ему следует отдать справедливость, что он был редкой твердости характера и большой личной храбрости, которую проявлял неоднократно, пренебрегая народным гневом и между прочим, по случаю своего увольнения. Приняв в Порте посланного султана, которому поручено было отобрать у него государственную печать, Махмуд, менее удивленный своею отставкою, чем раздраженный слабостью, проявленною султаном по отношению к мятежникам, быстро спустился во двор; здесь, увидев, что его карета еще не запряжена, он смело пошел пешком, пройдя твердым шагом между шпалерами вооруженных солдат, высокомерно оглядывая последних и зная при этом, что его сместили по их требованию и что они легко могли произвести над ним кровавую расправу.
   В эпоху, когда приходилось постоянно усмирять бунты янычар, во времена Солимана I или Мурада IV, Махмуд был бы, благодаря своим особым качествам, выдающимся государственным человеком; но в критическую пору, переживаемую Турциею в эту минуту, назначение подобного министра не могло не вызвать катастрофы. Так и случилось.
   Декрет 6-го октября, -- в силу которого отсрочивалась уплата половины процентов по государственному долгу, временно консолидированному ради того, чтобы отложить платеж на пять лет, -- изданный без обсуждения его в совете министров, без совещания с кредиторами, и в неведении о том, наступит ли вообще возможность выполнить новые обязательства -- декрет этот в конец раздражил общественное мнение против монарха и его первого советника. Ошибку эту поспешили, конечно, приписать генералу Игнатьеву.
   Кому же другому! Тем не менее мы утверждаем ради установления истины, что декрет этот не только не был издан по совету генерала Игнатьева, но что последний ничего не знал о подобном проекте. Действительно, на другой день после обнародования декрета, великий визирь отправился в Буюкдере извиниться перед русским послом в том, что он его предварительно не известил; Махмуд сослался на султана, распорядившегося без ведома своих министров. Но Махмуд не был ни откровенен, ни добросовестен. Если, действительно, совет министров спрошен не был, то, с другой стороны, по приказанию султана, опасавшегося сопротивления со стороны Англии, к одному именитому дипломату -- представителю королевы Виктории -- обратились с просьбою дать свое мнение. И сэр Генри Эллиотъ -- факт ныне установленный -- получив соответствующие приказания графа Дерби, заявил Порте от имени своего правительства, что мера сама по себе чрезвычайно важна, по что Англия, верная своим принципам и договорам, "ни в каком случае не вмешается в вопрос внутреннего управления и в отношения султана к его подданным".
   "Вопрос внутреннего управления", когда англичане были заинтересованы на 80 миллионов фунтов стерлингов!
   Англия не хотела вмешиваться в "отношения султана к его подданным", когда большинство займов было заключено в Англии, с английскими компаниями и капиталистами!
   Султан не без основания опасался рекламаций этих капиталистов и вмешательства британского правительства, но граф Дерби успокоил его величество и объявил, что англичане, ссужая свои деньги, подчинились декретам турецкего правительства, не заботясь о заключенных контрактах!
   Очевидно, документы, относившиеся до этого дела, в "Синюю книгу" не попали; в эту знаменитую книгу включают лишь то, что с руки министерству, и то после тщательной переборки. Что удивительного в том, что лондонский кабинет не желал принять перед публикою ответственности за меру, причиняющую разорение английских владельцев ренты и капиталистов! Он поэтому тщательно скрыл документы, могущие доказать его преступное потворство в этом деле.
   Тем не менее, несмотря на влияние, которым он пользовался в Диване, сэр Генри Эллиот не без озабоченности взирал на значение, которое он приписывал своему русскому коллеге, и близость отношений великого визиря к генералу Игнатьеву все более и более омрачала представителя Англии. Близость была несомненна, и сердечное соглашение между русским послом и Махмуд-пашою приобрело вскоре, в глазах сэра Генри Эллиота, размеры Весьма важного обстоятельства. Когда, благодаря разоблачениям врагов Махмуда, Эллиот получил, как ему казалось, доказательства того, что великий визирь служил посредником между султаном и генералом Игнатьевым, убеждавшим Абдул-Азиса, в выгодах русско-турецкого союза и сердечного соглашения между Россией и Турцией, соглашения, которое неминуемо подчинило бы последнюю первой, в ущерб интересам Запада, -- представитель королевы Виктории пришел в сильное беспокойство. Влияние его страны столько же, сколько и его служебный кредит, не говоря уже о его личном тщеславии, казались ему подорванными; явилось опасение, что в недалеком будущем они потерпят окончательное крушение. Следовало во что бы то ни стало положить предел фальшивому и невыносимому положению английской дипломатии в Турции, а в виду важности обстоятельств, не было времени думать о выборе средств. Эллиот показал себя, к великому изумлению публики, выдающимся заговорщиком и любителем государственных переворотов.
   Недовольные из высших сфер были многочисленны и нетерпеливы. Недовольство их на султана и на Махмуда, без того уже значительное, возросло еще более при мысли, что последние действуют в согласии с Россиею. Так как посол Англии искренно верил в существование такого соглашения, то им не трудно было привлечь на свою сторону Эллиота, который стал союзником Мидхата-паши, Халиль-Шериф-паши, Ахмеда-паши и еще нескольких других, менее выдающихся личностей.
   Вся зима 1876 -- 1876 года прошла в совещаниях о том, как спасти империю от губящих ее султана и его великого визиря. Остановились на проекте конституции, приспособленной к политическому положению страны, и редакцию поручили французскому адвокату Вардану (Bardant). Целью было наложить узду на своеволие султана, на его расточительность, на растрату им казенных денег и, заодно, положить предел постоянным требованиям России о введении реформ. Реформаторы и не подозревали, что эта конституция в широкой мере содействовала тому, что Россия решилась взяться за оружие, несмотря на конференции, протоколы и на согласие кабинетов на все ее, России, взгляды, требования и желания. -- Но вернемся к рассказу.
   Для осуществления задуманного предприятия необходимо было, за отсутствием министерского почина, располагать народом или, по крайней мере, каким-либо из его элементов. Оказалось не трудным заручиться содействием молодых людей, известных под именем софтов или учеников богословия, имевших всегда претензию быть официальными органами народа и прирожденными защитниками веры. Решили воспользоваться политическим и религиозным возбуждением софтов, подговорив их потребовать смещения великого визиря и великого муфти -- что было для вожаков движения главною целью. -- От себя они прибавили iupm desideratuin -- отозвание генерала Игнатьева.
   Манифестация эта, какою бы мирною она ни была, должна была быть исполненной людьми вооруженными, иначе она не имела бы должного значения и не достигла бы цели. В несколько дней, как по мановению волшебника, у софтов оказалось оружие всевозможное, старое и новое, всяких размеров и форм. Оружейники столицы и пригородов продали весь товар по баснословным ценам молодым людям в белых и зеленых чалмах, которые всегда слыли за голяков, содержались на счет мечетей и ходили оборванцами.
   Этот захват оружия, произведенный воинственными студентами, произвел в Пере, в Галате и во всех кварталах, населенных христианами, полную панику. Сомнений не было: мусульмане готовились к резне христиан. Объятые ужасом н опасающиеся быть захваченными врасплох, христиане кинулись к оружейникам и разобрали по еще более баснословным ценам всякие залежавшиеся остатки. По самому умеренному исчислению можно определить в 15.000 число ружей и пистолетов, купленых за эти дни паники. Но особенное удивление вызывало то обстоятельство, что в руках софтов было золото, и что они платили по 7, 8 и 10 фунтов стерлингов за револьвер. Откуда же эти молодые оборванцы брали деньги, которые оказывались в их карманах? Всеобщее любопытство было вскоре удовлетворено.
   С некоторого времени в Константинополе проживал некий англичанин, обнаруживавший пылкие симпатии к Турции и к туркам. Он, естественно, весьма скоро завел многочисленные знакомства среди выдающихся мусульман. Ахмед-Вефик-еффенди, сделавшийся потом председателем палаты депутатов, был в то время одним из главарей партии недовольных. Он взялся обучить англичанина религии и посвятить в знание гражданских и политических учреждений ислама. Монроэ-Боттер-Джонстон, новопосвященный, не желал терять ни одной минуты в деле приобщения к таким же чувствам своих соотечественников; в серии писем, изданных впоследствии в одной брошюре, он делает сравнение между Евангелием и кораном, между христианскою семьею и гаремом и между государственными учреждениями главных европейских стран и Турции. Вывод его заключается в пожелании всяких благ "славному мусульманскому племени".
   Начало было прекрасное, и останавливаться на полпути не следовало. Посвященный во все проекты заговорщиков, он узнал о совершенном недостатке денежных средств и, счастливый сознанием, что принимает участие в движении, имеющем возродить этот достославный народ, взялся достать необходимые на вооружение софтов фонды. Прежде всего он сам внес на это доброе дело сумму в 4.000 фунтов стерлингов, затем открыл подписку в Лондоне и в Константинополе, что и дало нужные деньги, поступавшие прямо в карман счастливых софтов.
   В то время, как шли деятельные подготовления к этой революционной манифестации (начало апреля 1876 г.), консулы в Салониках настойчиво извещали послов в Константинополе о признаках возрастающего среди местных мусульман возбуждения против христиан и иностранцев. И тех и других обвиняли в разорении страны, благодаря поглощению большей части доходов казны уплатою процентов по их ссудам. Им же приписывали нравственное падение страны, так как их наущения и советы клонились к требованию таких реформ, которые бесследно уничтожили бы политико-церковные учреждения империи. Кроме того, эти консулы, вынуждаемые быть особенно бдительными, указывали на одно из обстоятельств, могущее дать повод к кровавой расправе, а именно -- на похищение богатым мусульманином болгарской девушки, родители которой собирались требовать ее возврата с оружием в руках.
   Созванным генералом Игнатьевым, старейшиною дипломатического корпуса, послам было тотчас же предложено обсудить форму, в которой надлежало обратить внимание Порты на опасность, угрожавшую общественному спокойствию в Салониках, и пригласить ее действовать. На власти, которые были о том предупреждены, возлагалась ответственность за могущие произойти беспорядки. Один, из всех коллег, сэр Генри Эллиот отказался присоединиться в такому шагу: он сослался на то, что английский консул Блёнт сообщил ему самые успокоительные сведения, и что ходящие по этому предмету слухи имеют целью лишь вызвать скандал и обесславить администрацию Порты. Послы ограничились тем, что оффициозно обратились к турецкому правительству, указав ему на необходимость принять меры предосторожности.
   Несколько дней спустя телеграф принес известие об убиении французского и германского консулов. Старейшина дипломатического корпуса снова созвал своих коллег, и старый барон Вертер, германский посол, с живостью, которой в нем доселе не подозревали, обратился к Эллиоту со словами: "ну, что, господин посол, полагаете вы теперь, что опасность, на которую мы указывали, была действительная?" Сэр Генри Эллиот, сначала несколько сконфуженный, не счел себя побежденным и политики своей не изменило. Действительно, когда Порта учредила над виновными чрезвычайный суд (с участием консулов), тот же Блёнт взялся за оффициозную защиту обвиняемых; он приложил все усилия к тому, чтобы уменьшить строгость наказаний и кончил тем, что добился смягчения для главного виновного, Мехмет-Рифаэть паши, который был приговорен лишь к смещению и к временному заключению. Чтобы дать некоторое удовлетворение возмущенному обществу, повесили, вместе с двумя неграми гораздо менее других виновными, пять человек из числа приговоренных к вечной каторге, и поплатившихся жизнью за преступления, совершенные лицами влиятельными. Последние находились под покровительством мусульманского общества и английского консула, хотя одна из жертв, германский консул Аббот, был великобританским подданным!
   В Константинополе все еще находились под впечатлением этой кровавой драмы, когда в один из майских дней 1876 г. софты, в числе от 5 до 6 тысяч, показались на главной улице, ведущей от моря к зданию Порты. Под их лохмотьями видно было оружие, умышленно плохо скрываемое. Вслед за тем они отправили своих делегатов, которым поручено было изложить их желания. На встречу им поспешили выслать камергера. Требования их уже нам известны; они добавили лишь, что требуют, чтобы Мидхат-паша заместил Махмуда, а Хайрулла-эффенди был назначен шейх-уль-исламом. Камергер обещал передать их желания султану. По вопросу о высылке русского посла камергер заметил, что это дело весьма щекотливое, что монархи сами назначают своих представителей, и было бы осторожнее не настаивать, чтобы не вызвать международных осложнений. Софты великодушно с этим согласились и отказались от означенного desideratum'а.
   С своей стороны султан, из осторожности ли, или по слабости, не счел нужным противодействовать мятежу и пошел на сделку. Действительно, уже на другой день он издал указ о смещении Махмуда-паши и назначении на его место Мехмеда-Рушди, вместо Мидхата, которого требовали мятежники; но он делал им уступку, назначив Хайрулла-эффенди на должность шейх-уль-ислама.
   По каким причинам Абдул-Азис пошел на сделку? Не зная их, трудно оценить принятое им решение. Но нам известно, что он быстро сознал всю важность манифестации и значение вырванной у него с оружием в руках уступки; утверждают, что он с совершенною ясностью усмотрел все последствия своего положения.
   Выросший, как все прочие мусульманские принцы, внутри гарема, в среде женщин и евнухов, Абдул-Азис тем не менее невеждою не был. Знакомый с литературою Востока, он слыл, по изяществу слога, за лучшего редактора в официальной сфере. Кроме, того, он был богато одарен тем царственным здравым смыслом, который во многих случаях предпочтительнее блеску ума и дает возможность угадывать то, чего не знаешь. К этому следует прибавить, что в нем было глубокое чувство личного достоинства, как человека и как монарха, чему отдавали справедливость даже мало расположенные к нему дипломаты. Тем же, которые обвиняли его в недостатке патриотизма, приходится ныне молчать, при виде того почтенного сопротивления, которое Турция оказала русским войскам, благодаря, главным образом, громадным запасам всякого оружия, накопленным султаном за пятнадцать лет царствования путем значительных расходов. Верно то, что он постоянно помышлял о доставлении стране возможности самой защищаться, на случай, если бы, при нападении одного из соседей ее, союзники ее покинули.
   Но у всякого смертного -- свои недостатки. Алчность Абдул-Азиса доходила до безумия и затмевала его качества. По его низложении, в его бумагах нашли чек на 2 миллиона пиастров, подписанный английскими финансистами, которым была поручена конверсия государственного долга. Тем не менее предполагаемых сокровищ, число которых в представлении толпы доходило