Глинка Александр Сергеевич
О правде и кривде

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (К вопросу о семейном разладе Л. Н. Толстого).

   Волжский А. С. О правде и кривде: (К вопросу о семейном разладе Л. Н. Толстого) // Богословский вестник 1916. Т. 2. No 6. С. 322-373 (2-я пагин.).
   

О правдѣ и кривдѣ.

(Къ вопросу о семейномъ разладѣ Л. Н. Толстого) 1).

   1) Статья написана болѣе пяти лѣтъ тому назадъ, вскорѣ послѣ смерти Л. Н. Толстого. Если она печатается теперь, то только потому, что съ намѣченной точки здѣсь зрѣнія Толстой и толстовское не нашли себѣ освѣщенія въ посмертной литературѣ. А между тѣмъ и такъ, съ такого угла зрѣнія, подумать о Толстомъ людямъ, ищущимъ правды, нужно: быть можетъ, кто-нибудь изъ соблазняющихся и еще несоблазненныхъ задумается. Только это и позволяетъ автору печатать статью, несмотря на сознаніе всѣхъ недочетовъ написавшаго тогда. Весьма замѣтныя въ статьѣ недоговоренность и вмѣстѣ переговоренностъ происходятъ какъ разъ отъ внутренней обязательности выговорить то, что оставалось, остается невыговореннымъ о Толстомъ и что такъ трудно поддается выговариванію. Только невозможность при современныхъ настроеніяхъ печати провести статью черезъ какой-нибудь общій литературный органъ вынуждаетъ автора обременять страницы "Богословскаго Вѣстника" разборомъ семейной драмы Л. Толстого.
   
   "Возсмердѣша и согниша раны моя, отъ лица безумія моего. Пострадахъ и слякохся до конца, весь день сѣтуя хождахъ: яко лядвія моя наполнишася поруганій, и нѣсть исцѣленія въ плоти моей" (Псаломъ 37).
   
   Когда хочется понять, хочется уловить живую правду о чемъ-нибудь, всегда вѣрнѣе обращаешься къ выразительнымъ мелочамъ, къ частностямъ и случайностямъ жизни, къ маленькимъ черточкамъ, къ тѣмъ безконечно-малымъ психологіи человѣка, въ которыхъ правда, какъ равно и неправда, чаще всего и схватывается живьемъ. Здѣсь, въ этихъ извилистыхъ складочкахъ, пестрѣющихъ подкладочкахъ, маленькихъ узелкахъ, въ тѣни незамѣтныхъ уголковъ неслышно прячется самая интимная, потайная душевная глубь, та тончайшая цвѣтистая пыльца, изъ которой только и добывается медъ внутренняго пониманія, безъ которой душевный міръ теряетъ всѣ свои очарованія и краски. Здѣсь, въ этихъ невидимыхъ пылинкахъ и пушинкахъ, въ этихъ неразложимыхъ психологическихъ атомахъ, въ этихъ дифференціалахъ души, трепетно бьется самое сердце жизни, загадочно темнится клубокъ противорѣчій, тѣхъ противорѣчій, которыми жизнь живетъ и дышетъ, и движется, и растетъ. Только здѣсь можно разслышать тихій, едва-слышный шопотъ той стыдливой, внутренней правды, которая боязлива на громкія слова и видные поступки, на внѣшнія, показныя заявленія и замѣтныя выраженія, для которой такъ больно, такъ странно выговаривать себя... Безъ вниманія-же къ этимъ чуткимъ малостямъ пониманія всякая правда похожа на ложъ, всякое знаніе о чемъ-либо становится обидно-безжизненнымъ, безпсихологическимъ, безкровнымъ, отвлеченно-пустымъ, слишкомъ общимъ и общественнымъ.
   Конецъ семидесятыхъ годовъ, годы передъ "Исповѣдью" -- время самаго остраго кризиса въ жизни Л. Н. Толстого, время перелома, а вмѣстѣ и начало пока еще смутнаго, только еще надвигающагося разлада въ семейныхъ отношеніяхъ Толстыхъ. "Исповѣдь" пишется въ 1879--81 гг.; но пережитое въ ней падаетъ на предшествующіе годы, Бирюковъ считаетъ ихъ съ 1876 г.
   Левъ Николаевичъ пишетъ "Исповѣдь", а Софья Андреевна записываетъ 8-го ноября 1878 г. въ своемъ дневникѣ: "Левочка теперь совсѣмъ ушелъ въ свое писаніе. У него остановившіеся странные глаза, онъ почти ничего не разговариваетъ, совсѣмъ сталъ не отъ міра сего и о житейскихъ дѣлахъ рѣшительно неспособенъ думать".
   А лѣтомъ того же года, Л. Н., какъ сообщаетъ біографъ, въ одномъ письмѣ къ Софьѣ Андреевнѣ, пишетъ, между прочимъ и такое Во всемъ будетъ воля Божья, кромѣ нашихъ дурныхъ или хорошихъ поступковъ. Ты не сердись, какъ ты иногда досадуешь при моемъ упоминаніи о Богѣ, я не могу этого не сказать, потому что это самая основа моей жизни".
   Вотъ уже "начинается", уже образовалась трещинка, и душевный міръ семьи дребезжитъ изъ-за этихъ самыхъ безпокойствъ при упоминаніи о Богѣ, что-то есть у "него" здѣсь такое, отчего "она", добрая, религіозная женщина, любящая, близкая и родная, уже "досадуетъ", можетъ "разсердиться"... Обособляется, отвѣтвляется что-то въ ней, съ этими упоминаніями, "его" одинокими упоминаніями о Богѣ и "его" своей тревогой. Обо всемъ вмѣстѣ, о Богѣ -- вдругъ стали врозь.
   А было большое, простое и сильное, правдивое своей простотой, интимное своей глубиной, неразсказанное въ своей несказанности. А то, что было въ семьѣ Толстыхъ до разрыва, и хорошо тѣмъ, что не разскажешь о немъ: не тронутое словомъ -- правдивѣе, значительнѣе, глубже и чище тамъ "внутри-то". Заботливый и обо всемъ подробный біографъ здѣсь кратокъ.
   Беремъ бѣглыя записи изъ дневника Л. Н. передъ женитьбой.
   Опасенія: "Я боюсь себя, что ежели и это желаніе любви, а не любовь? Стараюсь глядѣть только на ея слабыя стороны и все-таки люблю". И въ другой разъ: "такъ грустно, какъ давно не было. Нѣтъ, у меня друзей нѣтъ. Я одинъ. Были друзья, когда я служилъ Мамону, и нѣтъ, когда я служу правдѣ".
   "Получивъ согласіе,-- разсказываетъ Бирюковъ,-- онъ далъ своей невѣстѣ прочесть дневники холостой жизни, въ которыхъ съ обличеніемъ и голой искренностью описаны были всѣ увлеченія молодости, всѣ паденія и всѣ душевныя бури. "Ну, конечно",-- высокопарно разсказываетъ г. Бирюковъ, "чтеніе... было ударомъ и невыразимымъ страданіемъ для молодой дѣвушки, видѣвшей въ своемъ героѣ идеалъ всѣхъ добродѣтелей. Страданіе было такъ сильно и борьба пережитая была такъ трудна, что она минутами колебалась не порвать ли уже установившуюся связь. Но любовь разрѣшила всѣ сомнѣнія и колебанія и она, выплакавъ ночами свои страданія, отдала Льву Николаевичу дневникъ, и онъ прочелъ въ ея взорѣ прощеніе и еще болѣе сильную, уже закаленную любовь".
   Они поженились, и Л. Н. писалъ Фету: "Фетушка, дяденька и просто милый другъ Аѳонасій Аѳонасьевичъ, я двѣ недѣли женатъ и счастливъ и новый, совсѣмъ новый человѣкъ".
   Много позже, когда встревоженная душа ушла въ свою, чуждую и холодную для жены, борьбу съ собой, когда проклятые вопросы душили его, Л. Н. такъ записалъ объ этомъ: "Я тогда же, быть можетъ, пришелъ бы къ отчаянью, если-бъ у меня не было еще одной стороны жизни, неизвѣданной еще мною и обѣщавшей мнѣ спасенье -- это была семейная жизнь". "...Такъ противно мнѣ стало мое вилянье въ журналѣ, состоявшее все въ одномъ и томъ-же -- въ желаньи учить всѣхъ и скрыть то, что я не знаю, чему учить, что я заболѣлъ болѣе духовно, чѣмъ физически, бросилъ все и поѣхалъ въ степь къ башкирамъ -- дышать воздухомъ, пить кумысъ и жить животною жизнью. Вернувшись оттуда, я женился. Новыя условія счастливой жизни совершенно уже отвлекли меня отъ всякаго общаго смысла жизни. Вся жизнь моя сосредоточилась за это время въ семьѣ, женѣ, въ дѣтяхъ, и потому въ заботахъ объ увеличеніи средствъ жизни. Стремленіе къ усовершенствованію, подмѣненное уже прежде стремленіемъ къ усовершенствованію вообще, къ прогрессу, теперь подмѣнилось уже прямо стремленіемъ къ тому, чтобы мнѣ съ семьей было какъ можно лучше. Такъ прошло еще пятнадцать лѣтъ ".
   Но семейная жизнь не спасла, и эти 15 лѣтъ стали чувствоваться какъ тяжесть, какъ помѣха въ проснувшихся мысляхъ о Богѣ. Въ годы смутныхъ исканій, неразрѣшившихся томленій -- "она отвлекала отъ всякаго исканія общаго смысла жизни",а теперь, когда Толстой нашелъ "самую основу своей жизни", семья тяготитъ, давитъ, ломаетъ крылья... Въ томъ же 1879 году -- въ дневникѣ записано отъ 28 октября: "Есть люди, равномѣрно отращивающіе себѣ крылья и медленно поднимающіеся и взлетающіе. Монахи. Есть легкіе люди, воскрыленные, поднимающіеся легко отъ тѣсноты и опять спускающіеся -- хорошіе идеалисты. Есть съ большими сильными крыльями, для похоти спускающіеся въ толпу и ломающіе крылья. Таковъ -- я. Потомъ бьется съ сломаннымъ крыломъ, вспорхнетъ сильно и упадетъ. Заживутъ крылья, воспарю высоко. Помоги Богъ". Что же мѣшаетъ летѣть? Не то-ли давящее сознаніе связанности съ своимъ близкимъ, земнымъ, родной берегъ, семья своя родная, жена своя, очень личная. Земнородная, она вся о земномъ, и сыта, довольна, и крѣпка, любовна этимъ влажнымъ дыханіемъ земли, землистымъ испареніемъ.
   А мучительно томящія упоминанія о Богѣ у Льва Николаевича, отслояющія отъ "своего" летучія исканія общаго смысла жизни, обособляющія его въ этомъ общемъ, слишкомъ общемъ, своемъ, одиноко-душевномъ, немного пустомъ, отвлеченномъ, холодномъ и чуждомъ "ей", всѣ эти "религіозности" его -- для ея чувства только подозрительное религіозничанье, умности, грозящія обезсмыслить, уничтожить ее, жену его, Софью Андреевну, со всѣмъ, что въ ней, что за ней, тамъ въ узорчато-плотяномъ, цвѣтисто-землистомъ, бытовомъ, житейскомъ покровѣ. И не могла она, послушная волѣ жизни,-- доброй-же, хорошей, религіозно-праведной житейской правдивостью -- послушная, непосредственно, а не черезъ посредство гордаго своеволія смиренная, любящая и заботливая, не могла она со всей необходимой для ея непосредственно-цѣлостной, женски-дѣятельной натуры правдивостью и цѣльностью искренно и безбольно отдаваться дребезжащей, испытующей, вымогательской правдѣ "его" религіозныхъ порывовъ. Что-то жестокое, чужое и холодное было для нея въ этой правдѣ. И вотъ что находимъ у Софьи Андреевны въ записяхъ того, времени 8-го поября 1878 г. "Левочка теперь совсѣмъ ушелъ въ свое писаніе. У него остановившіеся странные глаза, онъ почти ничего не разговариваетъ, совсѣмъ сталъ не отъ міра сего и о житейскихъ дѣлахъ рѣшительно не способенъ думать". 5-го марта 1879 г. "Левочка читаетъ, читаетъ, читаетъ... пишетъ очень мало, но иногда говоритъ: теперь уясняется, или: ахъ, если Богъ дастъ, то то, что я напишу, будетъ очень важно". И еще съ ноября 1879 г. "...Левочка все "работаетъ", какъ онъ выражается: но -- увы,-- онъ пишетъ какія-то религіозныя разсужденія, читаетъ и думаетъ до головныхъ болей, и все это, чтобы показать, какъ церковь несообразна съ ученіемъ Евангелія. Едва-ли въ Россіи найдется десятокъ людей, которые этимъ будутъ интересоваться. Но дѣлать нечего, я одно желаю, чтобы ужъ онъ поскорѣе это кончилъ и чтобъ прошло это, какъ болѣзнь"... {Бирюковъ. Л. Н. Толстой, біографія, т. II-й.}.
   Но онъ такъ и не кончилъ,-- а обиженный за него Бирюковъ приписываетъ послѣ этихъ словъ "неразумной жены": "Жизнь разсудила ипаче., Милліоны людей интересуются теперь тѣмъ, что тогда писалъ Л. Н--чъ". И дальше пытается "дать понятіе о самой сущности этой гигантской работы".
   Эхъ! Работа вправду гигантская, и у гиганта она брала, надо думать, всѣ силы, всасывала въ себя всѣ живые соки, всю питательную влагу и тепло души, такъ что засыхало вокругъ самое близкое, отчуждалось самое родное, холодѣло и замерзало. И вотъ образовывался уже нѣкоторый легонькій ледокъ отношеній, нечувствіе того, что "здѣсь", "подлѣ" и несочувствіе "своего", "своихъ" насчетъ жгуче-совѣстливаго порыва участія къ "тамошнему", "дальнему", любви и пониманія "общаго" "чужого", любовь къ настоящему, живому ближнему изсыхала, сжималась, переливаясь и расплываясь въ любви къ дальнему. Устающее любить сердце для оживленія и освѣженія требовало дали, перспективы, и вотъ особенную силу забрала тогда въ Толстомъ его давняя тяга къ народу, къ "простому рабочему человѣку". Извѣданная и уже необѣщавшая больше спасенія семейная жизнь не питала душу; звала къ себѣ, тянула, обѣщала спасеніе жизнь простыхъ людей, манила надеждой обрѣсти ею -- Бога. И опять шелъ на зовъ, и опять радовался, обрѣтая, опять: "новый -- новый человѣкъ"... У Льва Н--ча идетъ сближеніе съ разными людьми изъ простого народа, зоркое око ощупываетъ находку, смотритъ еще и еще, извиваясь въ сладостяхъ добра, а Софья Андреевна продолжаетъ безпокоиться... Наконецъ, со многимъ примирилась, обжилась, поняла и по-своему приняла. "Если-бы,-- пишетъ С. А. своему брату,-- ты зналъ и слышалъ теперь Левочку. Онъ много измѣнился. Онъ сталъ христіанинъ самый искренній и твердый. Но онъ посѣдѣлъ, ослабъ здоровьемъ и сталъ тише, унылѣе, чѣмъ былъ. Если-бы теперь послушалъ его слова, вотъ когда вліяніе его было-бы успокоительно твоей измученной душѣ" (3-го февраля 1881 г.). А въ дневникѣ Л. Н. 5-го мая записано: "Вчера разговоръ съ В. И. о Самарской жизни. Семья -- это плоть. Бросить семью -- это второе искушеніе -- убить себя. Семья -- одно тѣло. Но не поддавайся третьему искушенію, служи не семьѣ, по единому Богу".
   Въ свое время, отъ перваго искушенія,-- отъ соблазна убить себя,-- Л. Н--ча непосредственно-то удержала не столько слабость нерѣшающагося на самоубійство человѣка, даже не огромная животная жажда жить, а больше всего неувѣренность, неполная увѣренность въ отчаянности своего положенія я связанная съ нею неуспокоенность, исканіе большого Толстовскаго ума -- разума. "И мнѣ приходило въ голову: а что, какъ я чего-нибудь не знаю?"... {"Исповѣдь".}. И теперь удерживаетъ его отъ "второго искушенія", быть можетъ, та-же неполная увѣренность въ правотѣ своего отпаденія отъ "плоти" -- семьи, плоти жизни всего прежняго житья-бытья. И смутное, глухое сознаніе того, что не все ясно въ томъ, отъ чего отвращается дута, чѣмъ тоскуетъ, на что жалуется, вызываетъ тяжесть, духоту, неясное томленіе. Томленіе переходитъ въ досаду, даже въ раздраженіе. Обвиненіе за неудачу обновленія, за "поломанныя крылья", за безсиліе вспархиваній переносится, по стародавнему человѣческому навыку, на "нихъ", на людей своихъ близкихъ, на обстановку, на бытъ. Вотъ и "Фетушка", "дяденька", чужимъ, далекимъ кажется и даже "враждебнымъ". "Милый другъ Аѳанасій Аѳанасьевичъ", такой всегда нужный Толстому своей оземлившейся, сочно-красочной душевностью, вдругъ сталъ, вправду сказать, постылый недругъ, чужой человѣкъ. Жена, Фетъ, друзья, знакомые, всѣ они не понимаютъ, дѣлаютъ большіе глаза, противятся ему и, главное, такому, "какимъ* онъ еще не сдѣлался, тому, "что" онъ еще не сдѣлалъ. "Враги человѣку домашніе его" -- это евангельское указаніе лежитъ придорожнымъ камнемъ на пути идущаго ко Христу. Идущій-же по "своему" пути,-- прежде всего самъ врагъ домашнимъ. Вотъ запись дневника, словно изваяніе, высѣченное на камнѣ рукою скульптора-гиганта: "Прошелъ мѣсяцъ. Самый мучительный въ моей жизни. Переѣздъ въ Москву. Всѣ устраиваются, когда же начнутъ жить? Все не для того, чтобы жить, а для того, что какъ люди. Несчастные. И нѣтъ жизни". Или: "Вонъ, камни, роскошь, нищета, развратъ. Собрались злодѣи, ограбившіе народъ, заорали солдатъ, судей, чтобы оберегать ихъ оргіи, и -- пируютъ. Народу больше нечего дѣлать, какъ пользуясь страстями этихъ людей, выманивать у нихъ назадъ награбленное. Мужики на это ловчѣе. Бабы дома, мужики трутъ полы и тѣла въ баняхъ и ѣздятъ извозчиками".
   И "томитъ его тоскою однообразный жизни шумъ", гнететъ жизни "мышья бѣготня". Облачное небо, бѣгутъ барашки зовущихъ впечатлѣній, но "бьется со сломанными крыльями, вспорхнетъ сильно и упадетъ", больно зацѣпляясь за нарядныя платья, шампанское, пеструю мишуру повседневной барской жизни. "У насъ обѣдъ огромный съ шампанскимъ. Таня наряжена. Пояса пятирублевые на всѣхъ дѣтяхъ. Обѣдаютъ, а уже телѣга ѣдетъ на пикникъ, промежду мужицкихъ телѣгъ, везущихъ измученный рабочій народъ".
   Волнующейся, волнистой линіей бѣгутъ унылые дни, а все нѣтъ лучше: "Самаринъ съ улыбочкой: "надо ихъ вѣшать". Хотѣлъ смолчать и не знать его, хотѣлъ вытолкать въ шею. Высказался. "Государство". Да мнѣ все равно, въ какія игрушки вы играете, только чтобы изъ игры ала не было" (запись 15-го мая 1881 г.), а 28 мая: "Цѣлый день Фетъ"...
   29 мая. "Разговоръ съ Фетомъ и женой. Христіанское ученіе неисполнимо, такъ оно глупость? Нѣтъ, но не исполнимо. Да вы пробовали его исполнять? Нѣтъ, но не исполнимо". А онъ самъ "пробуетъ" и "не такъ выходитъ", "не то" и становится врагомъ домашнимъ изъ-за этого "не то". Какъ раньше, обезсиливъ въ попыткахъ войти въ церковь, споткнулся тамъ объ разное и ушибся... Послѣ бесѣды съ однимъ духовнымъ лицомъ, съ сердцемъ отписалъ отказъ свой въ краткой "Исповѣди". "Я все понялъ. Я ищу вѣры, жизни, а они ищутъ наилучшаго средства исполненія передъ людьми извѣстныхъ человѣческихъ обязанностей". "Я" ищу, а "они" не ищутъ. "Я" хочу, а "они",-- Фетъ и С. А.,-- не хотятъ, говорятъ -- "неисполнимо". "Иго Мое благо и бремя легко", а Толстому вотъ дышать нечемъ, "бремя" давитъ и онъ досадуетъ, раздражается на "нихъ".
   Мы съ Вами знаемъ, что на Олимпѣ люди жили, просто греки увеличенные до размѣра боговъ и богинь. Здѣсь и бога нѣтъ, а явственно человѣкъ, большущій, большущій, огромный, непомѣрно -- сильный... Но ощущеніе "своего", нашего -- поразительное. Какъ въ кинематографѣ покажутъ вдругъ человѣчью ступню съ гору, изумишься, за то въ величинѣ съ гору -- видишь всѣ неладности, нескладности въ размѣрѣ горы-же. Толстой давно сталъ для насъ чѣмъ-то совсѣмъ "внѣ насъ", какимъ-то большимъ, большимъ человѣкомъ, почти нечеловѣческаго размѣра, сверхличнымъ, природнымъ. Громадная, прекрасная въ гигантски-сильныхъ очертаніяхъ своихъ человѣчья глыба, но совсѣмъ не въ человѣческихъ размѣрахъ; человѣческая глыба, нависшая надъ нами, хотя изъ "нашей же" плоти и крови. Пусть когда-то были люди -- богатыри десяти-саженнаго роста и жили по тысячѣ лѣтъ, но если бы среди насъ, за пашу жизнь, явился такой, что въ храмѣ Христа Спасителя въ Москвѣ не уставился..... вотъ это -- Толстой. А между тѣмъ, Толстой болѣе чѣмъ кто-либо отъ плоти и крови нашей. Увеличьте то и это, что но песчинкамъ, по крупинкамъ въ насъ, въ отцахъ и дѣтяхъ нашихъ, и вотъ Толстой. Величина до ужаса большая, почти до потери способности увеличивать, слагать, множить и возводить въ степень, но все это только математика, безконечно большое "Мы", болѣе чѣмъ кто-либо изъ другихъ великихъ людей. Чтобы не далеко за примѣромъ: какъ не увеличивайте "наше", не выйдетъ Достоевскаго, нечего и говорить не выйдетъ Франциска Ассизскаго или Амвросія Оптинскаго, а Толстой выйдетъ, но непомѣрнымъ увеличеніемъ, неисчислимой величиной такъ поднимется въ высь, въ чужь, въ природу, что на него приходится смотрѣть... ну вотъ такъ, какъ дѣти глядятъ на звѣрей (замѣчательно это ихъ въ звѣринцѣ видѣть: дѣтей смотрящихъ на звѣрей, дѣтей и звѣрей вмѣстѣ), какъ-то слишкомъ глядятъ. Такъ на Толстого смотрѣли на улицахъ, въ домахъ, такъ смотрѣть многіе ѣздили въ Ясную Поляну. Когда-то одинъ студентъ разсказывалъ мнѣ съ трепетомъ, какъ онъ видѣлъ Толстого... въ Сандуновскихъ баняхъ. Смотрятъ всѣ, какъ ребенокъ смотритъ на бегемота: у, какой! Смотритъ, ничего не понимая или все понимая, одно и то же, потому что оба -- одно, одной самости животной, природной, потому-что оба слишкомъ живутъ, слишкомъ живы въ одной стихіи, другъ черезъ друга неизъяснимо подлинные, и только размѣровъ не постигаютъ: маленькій звѣрь большого, а большой маленькаго... И какъ не жилъ Толстой подъ стекляннымъ колпакомъ, у всѣхъ на виду, какъ не много писалъ о себѣ, показывалъ, проявлялъ, себя,-- понимается онъ только черезъ такое ребячье наше на него глядѣнье, а иначе всегда останется подъ стекломъ и, притрагиваясь, почувствуешь холодъ стекла, безжизненность пониманія, мертвенность изученія: живого тепла не прощупаешь. И только изнутри увидишь этого большого человѣка нечеловѣческихъ размѣровъ растерявшимся, подавленнымъ грузностью собственныхъ переживаній.
   Сколько уже разъ сказалъ Толстой и написалъ: "нашелъ", "обрѣлъ", "понялъ", и не находитъ мѣста себѣ, мѣста не находитъ, душа мятется, мечется. Отсюда и поѣздки эти, въ Кіевъ. Оптину пустынь и т. п., но ищетъ не въ этихъ мѣстахъ, а болѣе около нихъ, въ случайныхъ встрѣчахъ на пути, въ отдѣльныхъ прикосновеніяхъ, болящихъ, по притягивающихъ, зовущимъ новыхъ трепетомъ и заставляющихъ по новому вздрагивать усталую душу. Замѣтками о встрѣчахъ, болѣе всего съ людьми простыми, полны страницы дневника этихъ лѣтъ. Читать ихъ -- удивительное ощущеніе, словно смотришь на Л. Н., ловишь безпокойныя движенія разметавшейся души заболѣвшаго большою болью великана, ощущаешь тревогу этой души и видишь узоры, что ложатся отъ міра на сѣтчатку глаза. Объять ихъ -- дѣло невозможное. Подведу имъ маленькій итогъ записью отъ 22 августа того же 1881 г. "Тургеневъ -- канканъ {Біографъ поясняетъ: "22 авг. Л. Н--ча посѣтилъ Тургеневъ. который увлекшись общимъ безшабашнымъ веселіемъ собравшейся молодежи. къ удивленію всѣхъ, протанцовалъ въ залѣ парижскій канканъ".}; грустно. Встрѣча на пути народа радостная".
   Тургеневъ -- канканъ, это символъ разложенія того, что по сю сторону кризиса, а вотъ живая радость,-- какъ славно пахнуло ей въ "осунувшееся лицо" Льва Н--ча -- это радость о томъ, что открывается по ту сторону "дома", обѣщающая встрѣча на новой дорогѣ, нить спасенья, только бы тянуть, да тянуть за нее, что есть силъ. "Исповѣдь" хорошо разсказываетъ о томъ, какъ жизнь простыхъ людей своимъ непреложнымъ смысломъ спасла Л. Н. отъ гибели. "Сближался я съ народомъ, слушая сужденія его о жизни и вѣрѣ, и я все больше и больше понималъ истину. То же было со мною при чтеньи Четьи Минеи и Прологовъ: это стало любимымъ моимъ чтеньемъ. Исключая чудеса, смотря на нихъ, какъ на фабулу, выражающую мысль, чтенье это открывало мнѣ смыслъ жизни. Тамъ были житія Макарія великаго, Іосафа царевича (исторія Будды), тамъ были слова Іоанна Златоуста, слова о путникѣ въ колодцѣ, о монахѣ, нашедшемъ золото, о Петрѣ мытарѣ; тамъ -- исторія мучениковъ, всѣхъ заявлявшихъ одно, что смерть не исключаетъ жизни; тамъ -- исторія о спасшихся безграмотныхъ, глупыхъ и не знающихъ ничего объ ученіяхъ церкви". И хотя потомъ Толстой отошелъ отъ религіи народа, создавая "свое" евангеліе, "свою" вѣру, "свое" Толстовское спасеніе и "свой" Толстовскій крестъ, но жизнь народа продолжала оставаться для него всей правдой и звала къ себѣ, притягивала до ссоры съ собой, съ своими, и обезцѣнивала, обезсмысливала жизнь своихъ близкихъ, своего родного гнѣзда. Создавалась характерная для всѣхъ міровыхъ опростителей, обманчиво-завлекательная перспектива вчужѣ своей "народной правды". "Далекое", "не мое", чуждое, мужицкое, народное "ты" -- слѣпило и его зоркій, пытливый взглядъ. И "тамъ" примирялся съ фактомъ того, чѣмъ возмущался "здѣсь". Завлекался фикціей спасенія "туда", отъ того, что "здѣсь", фикціей -- не только потому, что не могъ уйти "туда", "къ нимъ", не унося съ собой "здѣшняго", "своего", не перенося въ "ты" немножечко отъ "я", а потому еще, что "тамошнее", прекрасное въ душѣ, народное "ты" также нуждается въ спасеніи, какъ и свое здѣшнее устало личное "я". Спасаться приходится не оттуда сюда, не отсюда туда, но и здѣсь, и тамъ, потому-что и тамъ, какъ здѣсь, тоже самое:-- разница количественная. Толстому же, въ увлеченіяхъ его, она, эта разница -- качественной казалась и порождала, и питала въ душѣ его стародавнюю иллюзію спасенія народомъ, томленіе о жизни простыхъ людей, какъ о зовущей дали, обѣщающей глуби. И чѣмъ дальше, недосягаемѣе эта жизнь, тѣмъ обманчивѣе перспектива, заманчивѣе иллюзія, острѣе тоска и больнѣе боль оставаться собой самимъ. Но было знаніе, было чутье народной жизни, была живая радость видѣть и любить, замѣчать и понимать вотъ "того" и вотъ "этого", это и то, все въ особенности, какъ оно есть; былъ глазъ художника, зоркій до красокъ, тѣней и оттѣнковъ, любящій, любовно сострадающій. Все это давало пищу "иллюзіи". Слишкомъ отъ народнаго корня Л. Толстой, русскій, полевой, деревенскій, барски-крестьянскій, роскошно-простой, народно-большой. Потому, быть можетъ, не раскрылъ, не разскорлупилъ этого, какъ многаго. Да и здорово было ему все это, хорошо освѣжало, бодрило. Софья Андреевна по-настоящему это видѣла. "Теперь онъ (Л. Н.),-- пишетъ она о мужѣ въ моментъ тяжелой для обоихъ жизни, какъ она сложилась съ переѣздомъ ихъ въ Москву (14-го октября 1881 г.),-- наладился заниматься во флигелѣ, гдѣ онъ нанялъ себѣ двѣ маленькія, тихія комнатки за 6 руб. въ мѣсяцъ, потомъ уходитъ на Дѣвичье Поле, переѣзжаетъ рѣку на Воробьевы. горы и тамъ пилитъ и колетъ дрова съ мужиками. Ему это и здорово и весело".
   "Маленькія тихія комнатки за 6 р.", "пилитъ дрова съ мужиками", уйдетъ пѣшкомъ съ Хамовниковъ на Воробьевы горы, да еще Москву-рѣку переѣдетъ, это "здоровое и веселое" для Льва Николаевича всегда, всегда ему нужное -- подъ разной "идеологіей" продѣлывается имъ всю жизнь, и "до" и "послѣ" кризиса, и въ самый, самый кризисъ. Онъ здѣсь и вправду съ народомъ запросто, простонароднѣе, ближе къ правдѣ, къ воздуху, къ землѣ. Здѣсь, подъ открытымъ небомъ, натуральнѣе, безмятежнѣе. И, конечно, все это не та паутина, что "Тургеневъ -- канканъ", "пояса въ 5 рублей", "пикники, гости", "свой 6ытъ", "свои комнаты"свои дѣла". Вотъ идетъ Л. Н. въ "Оитину пустынь", и, объятый путевымъ міромъ, пишетъ съ дороги женѣ. "Главное, новое чувство -- это сознавать себя передъ собою и передъ другими только тѣмъ, что я есмь, а не тѣмъ, что я -- вмѣстѣ съ своей обстановкой. Нынче мужикъ въ телѣгѣ обгоняетъ. "Дѣдушка, куда Богъ несетъ?" -- "Въ Оптину".-- "Что жъ, тамъ и жить останешься?" -- И начинается разговоръ... "Только бы тебя не разстраивали и большія и малыя дѣти. Только бы гости не были непріятны, только бы сама была здорова, только бы ничего не случилось, только бы... я дѣлалъ все хорошее и ты тоже, и тогда все будетъ хорошо" (Іюнь 1881 г.).
   "Главное, главное" это новое, несущее новый трепетъ души, по-новому заставляющее вздрагивать усталую душу, сознавать себя тѣмъ, что, "что я есмъ". Это, пожалуй-бы, и "дома" можно -- "передъ со6ой", но передъ другими -- "дома" нельзя. Главное и новое для себя и передъ другими въ этомъ "внѣ своей обстановки". "Только бы", "только бы" -- то все "старое", "свое" осталось "по хорошему", а ему съ этимъ новымъ такъ хорошо, такъ привольно, пока влечетъ "правда" жизни простыхъ людей, и гнететъ "неправда" "своей жизни",-- жизни "своихъ". Идя на зовъ этой влекущей правды силится взлетѣть, уйти отъ того, что есть, было, бываетъ, и "пойти" на встрѣчу тому, чего не было, нѣтъ и не бываетъ, что однако, кажется,-- такъ легко можетъ быть, такъ непререкаемо должно быть. Ежечасно томящая мука обыденщины, ободнявшій, всегдашній ликъ міра сего, своей жизни кажется оскорбительнымъ и плоскимъ, душа влечется смѣнить все это на радугу небывалыхъ цвѣтовъ жизни, на неизвѣданную бездну чужой были. Чуждая быль для себя, далекаго, "свое" осудившаго, "своего" стыдящагося, минутами пебывалой правдой представляется, мучаетъ страстно, какъ нерѣшенная жизни загадка.
   Передъ переѣздомъ въ Москву это опростительская тенденція совѣстливаго народничества въ Толстомъ сказывается съ особенною силою, остротой и болью, болью отъ необходимости выносить себя такого, какой есть, и "съ своей обстановкой". Проникаясь правдой жизни простыхъ людей, не только какъ отраднымъ сердцу заманчивымъ видомъ, но скорѣе, какъ поученіемъ, болѣе -- какъ обѣщающемъ спасенье житіемъ, какъ святыней, какъ живою иконой, Толстой пытается добыть эту "ихъ" правду для себя, спастись ею, смутно допуская возможность все же остаться съ собой и своими, добыть сердцемъ "главное", "только бы ничего не случилось" и со "старымъ". Связь со своими, прежними кое-гдѣ потрескалась, но еще не разорвана; старое, прежнее осуждается во многомъ, но не осуждено совсѣмъ. Уже пережита "Исповѣдь", но пока нѣтъ еще всей полноты новаго, всѣхъ послѣдующихъ обновленій. Въ это время Л. Н. обожгла какъ огнемъ, потрясла какъ падучая болѣзнь, городская нищета своимъ тревожнымъ стыдящимъ видомъ. По-новому застыдила, опрокинула, уязвила какъ ядомъ