Гофман Эрнст Теодор Амадей
Сказка о щелкуне

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Nußknacker und Mausekönig.
    Текст издания: Москва, в типографии Лазаревых, 1835.

СКАЗКА О ЩЕЛКУНѢ.

СОЧИНЕНІЕ ГОФМАНА.

(Переводъ съ Нѣмецкаго.)

МОСКВА,
въ типографія Лазаревыхъ
института Восточныхъ языковъ.
1835.

   

Печатать позволяется

   съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлены были въ Цензурный Комитетъ три экземпляра. Москва, 19 Марта 1834 года.

Центръ Николай Лазаревъ.

   
   Въ Сочельникъ, передъ Рождествомъ, дѣти Доктора Медицины Коллежскаго Совѣтника Штальбаума, цѣлой день не смѣли входить въ середнюю горницу, которая была подлѣ парадной гостиной. Ѳединька и Маша сидѣли прижавшись другъ къ другу, въ углу своей дѣтской. Давно уже смерклось, и имъ было немного страшно сидѣть безъ свѣчекъ, какъ обыкновенно въ тотъ день случалось, Ѳединька шепталъ на ухо меньшой сестрѣ своей, (а ей недавно минуло семъ лѣтъ) какъ онъ съ самаго ранняго утра слышалъ, что въ запертой горницѣ возятся, шумятъ и что-то колотятъ; Недавно прокрался туда маленькой человѣчикъ въ черномъ платьѣ, съ большимъ ящикомъ, и не смотря на черное платье, онъ узналъ дядю Дросельмейера. Тогда Маша радостно всплеснула ручонками и сказала: "Ахъ! Дядя Дросельмейеръ вѣрно выдумалъ для насъ что нибудь прекрасное!" -- Статскій Совѣтникъ Дросельмейеръ былъ не очень красивъ гобою; немножко черезъ чуръ худъ и черезъ чуръ не великъ ростомъ; на лицѣ множество морщинъ; на мѣсто праваго глаза большой черный пластырь, а на головѣ ни одного волосика. За то онъ носилъ прекрасный бѣлый парикъ, изъ тонкихъ стеклянныхъ ниточекъ, очень искусно оработанный. Да и самъ дядя Дроселмейеръ быль большой искусникъ, зналъ Механику и могъ даже дѣлатъ часы; когда случалось, что которые ни будь изъ прекрасныхъ стѣнныхъ часовъ въ домѣ Доктора Штальбаума, занемогали, и переставали пѣть, то дядя Дросельмейеръ тотчасъ являлся, снималъ стеклянный парикъ свой, скидавалъ желтоватый сертукъ, подвязывалъ синій фартукъ и острымъ инструментомъ кололъ внутренность часовъ, такъ, что Машѣ всегда было ихъ жалко; а часы опять жить начинали, начинали весело стучать, и звенѣть, и нѣтъ; и въ домѣ всѣ радовались.-- Онъ всегда приносилъ въ карманѣ что нибудь прекрасное для дѣтей: иногда мальчика, который ворочалъ глазами и шаркалъ ногою, что очень было смѣшно; иногда табатерку, изъ которой вылетала птичка; и многое подобное. Къ Рождеству же онъ всегда приготовлялъ имъ какой нибудь отличный подарокъ, надъ которымъ самъ долго трудился; за то дѣтямъ его и не давали, а Маминька запирала къ себѣ подъ ключъ.-- Что-то приготовилъ намъ дядя Дросельмейеръ? повторяла Маша. Ѳединька думалъ, что на этотъ разъ онъ вѣрно сдѣлалъ имъ крѣпость; въ крѣпости множество солдатъ разныхъ полковъ, маршируютъ, и выходятъ на ученье; а потомъ приходятъ къ крѣпости другіе солдаты и хотятъ войдти въ нее, а изъ крѣпости солдаты не пускаютъ, и храбро стрѣляютъ въ нихъ изъ пушекъ, и все вокругъ гремитъ и дрожишь отъ грома.-- Нѣтъ, нѣтъ! перервала Маша! Дядя Дросельмейеръ разсказывалъ мнѣ однажды, что есть прекрасный садъ, въ саду большое море, а но морю плаваютъ прекрасные бѣлые лебеди, съ золотыми ошейниками, и поютъ прекрасныя пѣсни; въ саду гуляетъ маленькая дѣвочка, подходитъ къ морю, лебеди къ ней приплываютъ и она кормитъ ихъ сахарными бисквитами.-- Лебеди не ѣдятъ бисквитовъ, отвѣчалъ съ досадою Ѳединька; да и какъ же можетъ дядя Дросельмейеръ сдѣлать цѣлый садъ? По настоящему о дядиныхъ игрушкахъ и думать нечего: онѣ у насъ не остаются; тѣ, которыя дарятъ намъ Папинька и Маминька гораздо лучше: изъ нихъ мы можемъ дѣлать все что хотимъ.-- Тутъ дѣти опять начало отгадывать, какіе будутъ имъ подарки на нынѣшній годъ. Маша говорила, что Софья Николаевна (большая ея кукла) очень въ нравѣ перемѣнилась; стала такая неуклюжая, безпрестанно падаетъ на полъ, и встаетъ всякій разъ съ исцарапаннымъ лицемъ, а платье ея всегда такъ запачкано, что ужь и брань никакая не помогаетъ. Еще же Маминька засмѣялась, когда она хвалила ей зеленый Лилинькинъ зонтикъ. Ѳединька въ свою очередь увѣрялъ, что въ конюшнѣ его необходима рыжая лошадь, а въ войскахъ большой недостатокъ въ кавалеріи, и что Папинькѣ это очень извѣстео.-- Дѣти знали, что родители покупаютъ имъ очень хорошіе подарки, но знали и то, что Рожественскіе доставятъ радость больше всякихъ другихъ. Старшая сестра, Луиза, напомнила дѣтямъ, что и теперь наступаетъ Рождество, и что родители приготовятъ дѣтямъ тѣ подарки, которыхъ имъ больше всего хочется, и потому должно не только желать и надѣяться, но скромно и молчаливо ожидать своей участи. Маша послушно притихла, а Ѳедя прошепталъ въ полголоса: мнѣ бы очень хотѣлось и гусаровъ и рыжую лошадь!
   Между тѣмъ совсѣмъ стало темно. Ѳединька и Маша прижались другъ къ другу и не говорили ни слова: имъ казалось; будто надъ ними вѣютъ тихія крылья, будто гдѣ-то играетъ дальняя музыка. Вдругъ яркая полоска свѣта явилась на стѣнѣ; въ то же мгновеніе раздался звонкій, серебристый звукъ; клингъ! клиггъ! клингъ!-- двери разговорились, и яркій блескъ разлился изъ освѣщенной парадной гостиной. Ахъ! ахъ!-- вскрикнули дѣти, вскочили, но отъ радости не могли тронуться съ мѣста. Отецъ и мать подошли къ нимъ, взяли за руки, и сказали; "Пойдемте же, дѣти! пойдемте! посмотрите ваши подарки."
   

ПОДАРКИ.

   Теперь обращаюсь къ тебѣ, благосклонный читатель или слушатель Ѳединька, -- Николинька, Андрюша, Сережа, или какъ иначе тебя зовутъ, -- и прошу припомнить послѣдніе подарки, которые ты получилъ наканунѣ Рождества, и потомъ вообразить радость, которую ощущали въ эту минуту дѣти. Они стояли молча, вытараща блестящіе восторгомъ глазки и прошло нѣсколько кинутъ, прежде нежели Маша съ глубокимъ вздохомъ сказала: "Ахъ! какъ это хорошо!" -- и прежде чѣмъ Ѳединька пять разъ вспрыгнулъ очень высоко, что ему вообще всегда удавалось. Видно, что въ этотъ годъ дѣти были очень прилежны и очень, послушны; никогда еще не бывало у нихъ такихъ красивыхъ, блестящихъ игрушекъ. Посерединѣ стола, на большой елкѣ висѣло множество золотыхъ яблокъ; пестрыя конфекты и сахарныя печенья разцвѣтали на ней, какъ цвѣточныя распукольки, и всякія сласти различнаго
   !!!!!!!!!!!Пропуск 13-14
   женъ, исчезли -- и что же увидѣли дѣть? На зеленомъ дернѣ, посреди пестрыхъ цвѣтовъ, стоялъ пышный замокъ, съ золотыми башнями и съ зеркальными окошками. Въ замкѣ заиграли колокольчики, двери и окошки разстворились и по большимъ заламъ замка стали расхаживать крошечные человѣчки: мущины въ нарядныхъ платьяхъ и дамы въ перьяхъ и съ длинными хвостами. Въ середней залѣ, которая такъ огнемъ и горѣла отъ множества свѣчекъ, зажженныхъ въ ея люстрахъ, танцевали маленькія дѣти въ красненькихъ курточкахъ и красненькихъ платьицахъ. Одинъ баринъ, въ изумрудной япанчѣ, выглядывалъ изъ окошка и опять прятался, а другой высовывался изъ за двери замка и опять уходилъ въ дверь. Этотъ другой былъ очень похожъ на дядю Дросельмейера, а ростомъ съ Папинькинъ мизинчикъ. Ѳединька, облокотясь на столъ, смотрѣлъ съ большимъ вниманіемъ на прекрасный замокъ, на танцующихъ и гуляющихъ въ немъ фигурокъ, потомъ сказалъ: "Дядя Дроселмейеръ! позволь и мнѣ пойдти въ этотъ замокъ!" -- Статскій Совѣтникъ Дросельмейеръ отвѣчалъ, что этого сдѣлать совсѣмъ нельзя; да и не глупо ли, что Ѳединька просился туда, когда замокъ, со всѣми его золотыми башнями, былъ почти одного съ нимъ роста? Ѳединька и самъ это видѣлъ. Черезъ нѣсколько минутъ, пока дамы и мущины продолжали прогуливаться, дѣти танцовать, господинъ въ изумрудной япанчѣ выглядывать изъ окошка, а дядя Дросельмейеръ высовываться изъ за двери, Ѳединькна закричалъ съ великимъ нетерпѣньемъ: "Эй, дядя Дросельмейеръ! выдь совсѣмъ изъ за двери и поди сюда!" -- Этого нельзя, Ѳединька! -- отвѣчалъ Статскій Совѣтникъ.-- "Велите же по крайней мѣрѣ, сказалъ Ѳединька, изумрудному господину перестать глядѣть въ окошко: пусть онъ пойдетъ, погуляетъ съ другими." -- И этого нельзя, отвѣчалъ Статскій Совѣтникъ.-- По крайней мѣрѣ, дайте мнѣ поближе посмотрѣть дѣтей: пускай они сюда въ садъ придутъ! -- Да и этого нельзя! съ досадою сказалъ ему Статскій Совѣтникъ; какъ тутъ однажды устроено, такъ будетъ всегда оставаться. -- "Та-акъ-то, протяжно сказалъ Ѳединька, ничего нельзя?-- Слушай, дядя Дросельмейеръ! если твои маленькія, нарядныя фигурки должны вѣчно вертѣться въ замкѣ все на однихъ мѣстахъ, то вѣдь это не весело!-- "Мои гусары лучше! Тѣхъ я буду учить маневрамъ, впередъ! назадъ! куда хочу! и не буду запирать ихъ въ золотой домъ." -- Съ этимъ словомъ побѣжалъ онъ опять къ середнему столу, и заставилъ серебряныхъ лошадей скакать, солдатъ драться и стрѣлять сколько душѣ его было угодно. И Маша тихонько отошла отъ замка, и ей надоѣло однообразное вертѣнье куколокъ, только она была учтивѣе и скромнѣе Ѳединьки.-- Тогда Статскій Совѣтникъ Дросельмейеръ съ досадой сказалъ родителямъ: "Ваши дѣти слишкомъ безтолковы; не могутъ понять какая это искусная штука. Я лучше свой замокъ уложу опять въ ящикъ." -- Мать подошла къ замку и просила показать ей внутреннее его устройство и искусную игру пружинъ, которыми куклы двигались въ замкѣ. Статскій Совѣтникъ началъ все разбирать и опять вмѣстѣ составлять. При этомъ сдѣлался онъ опять очень веселъ и подарилъ дѣтямъ нѣсколько человѣчковъ съ золочеными руками, ногами, и головами: сами они были изъ сусла и такъ сладко пахли пряниками, что Машѣ и Ѳединькѣ очень весело было ихъ нюхать. Луиза по Маминькиному желанію надѣла прекрасное платье, которое было ей приготовлено, и была въ немъ очень хороша и очень авантажна. Маша просила, чтобъ ей позволили не надѣвать теперь своего платьица съ розовыми бантиками, а такъ на не то любоваться; Маминька ей это позволила.
   

ЛЮБИМЕЦЪ

   Маша потому не могла рѣшиться отойдти отъ дерева, что увидѣла подлѣ него еще новую игрушку. Ѳединькины гусары, разстановленные съ парадѣ около дерева, заслоняли собою премилаго маленькаго человѣчка, который стоялъ за ними чинно и скромно, и спокойно ждалъ, чтобъ до него дошла очередь. Сталъ его нельзя сказать чтобъ отличался стройностью: большое пузо немножко свисло на короткія, тоненькія ножки, а голова огромностью своей заставляла забывать о пузѣ. Щегольская одежда показывала, что онъ былъ человѣкъ со вкусомъ и воспитанъ въ хорошемъ обществѣ. На немъ было фіолетоваго цвѣту Венгерское полукафтанье, съ бѣлыми пуговками и бѣлыми снурками, такіе же фіолетовые панталоны, и свѣтлые, лакированные сапоги, какихъ не только студенту, но всякому офицеру надѣвать удавалось. Они такъ гладко обхватывали стройныя тоненькія ноги, что казалось, будто написаны на нихъ краской.-- Смѣшно было однакожъ, что къ такому изысканному наряду, надѣлъ онъ на плеча узкій, общипанный плащъ, который торчалъ совсѣмъ какъ деревянный, а на голову простую съ ушками шапку. Маша думала, глядя на него, что случается и дядѣ Дросельмейеру надѣвать очень изорванную япанчу и прегадкую шапку, да что это не мѣшало дядѣ быть очень милымъ. Еще Маша замѣтила, что еслибь дядя Дросельмейеръ одѣлся такъ щеголевато какъ этотъ малютка, то все не сравнялся бы съ нимъ красотою. Маша съ перваго взгляда очень полюбила маленькаго человѣчка, и чѣмъ больше на него глядѣла, тѣмъ больше нравилось ей доброе его лицё. Въ свѣтлозеленыхъ, выпуклыхъ глазахъ его свѣтилось ласковое доброжелательство; кроткая, веселая улыбка пунцоваго ротика была еще замѣтнѣе отъ бѣлой, изъ хлопчатой бумаги сдѣланной бороды, которая очень къ нему пристала. "Папинька!" вскричала наконецъ Маша, "скажите, пожалуста, кому принадлежитъ этотъ миленькой человѣчикъ, который тамъ стоитъ у дерева?" -- Вамъ всѣмъ, дѣти, отвѣчалъ отецъ; онъ на всѣхъ васъ будетъ работать; будетъ всѣмъ вамъ грызть крѣпкіе орѣхи, и Луиза столько же имъ будетъ пользоваться, сколько ты и Ѳединька. Сказавши это, отецъ взялъ его осторожно со стола, погнулъ вверхъ деревянный плащь и маленькій человѣкъ разинулъ огромный большой ротъ, и показалъ два ряда бѣлыхъ, красивыхъ зубовъ. Маша, по приказанію Папиньки, положила туда крѣпкій грѣцкій орѣхъ: щелкъ!-- орѣхъ разгрызенъ, скорлупа упала на полъ, а зерно къ Машѣ въ руку. Тутъ узнала Маша, и всѣ прочіе съ нею, что нарядный человѣчикъ происходитъ изъ роду орѣховыхъ Щелкуновъ, и продолжаетъ заниматься ремесломъ своихъ предковъ; она громко вскрикнула отъ радости и отецъ сказалъ ей: "Если тебѣ, Машинька, такъ нравится другъ нашъ Щелкунъ, то возьми его совсѣмъ подъ свое покровительство; береги и прячь къ себѣ, когда братъ и сестра имъ наиграются." -- Маша тотчасъ взяла его на руки и дала ему щелкать орѣхи, выбирая однако же самые маленькіе, чтобы не заставлять Щелкунчика разѣвать такой огромный ротъ.-- И точно, это къ нему совсѣмъ не пристало. И Луиза подошла къ сестрѣ; и она заставала Щелкуна грызть орѣхи; онъ дѣлалъ свое дѣло очень охотно, и пунцовый его ротикъ не переставалъ улыбаться. Между тѣмъ и Ѳединька утомился маневрами и верховой ѣздой, услышалъ какъ весело сестры щелкаютъ орѣхи, прибѣжалъ къ нимъ и во все горло хохоталъ надъ смѣшнымъ Щелкуномъ, который и началъ переходить изъ рукъ въ руки, потому что Ѳедѣ въ свою очередь орѣховъ захотѣлось.-- Ѳединька ее переставалъ пихать ему въ ротъ самые большіе и самые крѣпкіе орѣхи, вдругъ -- кракъ! кракъ!-- три зуба выскочили разомъ у Щелкуна изо рту, и вся нижняя челюсть ослабла и стала безъ зубовъ шататься.-- "Ахъ, мой милый, бѣдный Щелкунъ!" громко закричала Маша и взяла его у Ѳеди изъ рукъ, -- "Онъ глупый, безтолковый Щелкунъ, сказалъ Ѳедя; хочетъ орѣха грызть, а зубы плохіе, и кусаться не чѣмъ; -- да и ремеслу-то своему видно не умѣлъ выучиться. Подай его сюда, Маша! пусть щелкаетъ мнѣ орѣхи, пока и соціальные зубы выпалятся, и борода пусть совсѣмъ отвалился, больше онъ ни на что ее годенъ." -- Нѣтъ, нѣтъ! со слезами отвѣчала Маша; не дамъ я тебѣ моего добраго Щелкуна! посмотри, какъ жалко онъ на меня смотритъ, показываетъ свой больной, беззубый ротикъ!-- Ты жестокій человѣкъ, Ѳединька! ты бьешь лошадей своихъ, и пожалуй не задумаешься застрѣлить до смерти кого нибудь изъ солдатъ своихъ.-- "Ты этого дѣла не разумѣешь, я исполняю то что велишь долгъ службы; а Щелкуна подай сюда, онъ и мнѣ столько же принадлежитъ сколько тебѣ." -- Маша горьки заплакала и спѣшила завернуть раненаго Щелкуна въ носовой свой платочекъ. Отецъ, мать, и дядя Дросельмейеръ подошли къ нимъ.-- Дросельмейеръ сталъ оправдывать Ѳединьку, но отецъ сказалъ: "Я самъ отдалъ Щелкуна подъ особенное покровительство Машѣ; по случаю болѣзни своей онъ имѣетъ въ немъ необходимую нужду, слѣдовательно Маша вольна располагать имъ какъ ей угодно. А отъ тебя, Ѳедя, мудрено мнѣ, что ты требуешь службы отъ человѣка вовсе неспособнаго служить. Ты знаешь и по военному уставу, что раненыхъ въ строй не ставятъ." -- Ѳединькъ стало стыдно; не заботясь больше о Щелкунѣ, пошелъ онъ тихимъ шагомъ съ другому концу стола, гдѣ отведена была ночная квартира его гусарамъ, и гдѣ стояли передовые ихъ посты.-- Маша отыскала выломанные зубы, сняла съ себя бѣлую ленточку, подвязала ею бороду маленькому Щелкуну, который поблѣднѣлъ отъ боли и испугу, и еще тщательнѣе завернула его въ платочекъ.-- Такъ держала она его на рукѣ, и качала тихонько, пока разсматривала картины въ прекрасной книжкѣ, доставшейся ей вмѣстѣ съ другими подарками; она даже разсердилась, (а обыкновенно Маша никогда не сердилась,) когда дядя Дросельмейеръ на неё засмѣялся и спросилъ какъ можетъ она такъ лелѣять сквернаго, безобразнаго мужичка?-- Въ эту минуту пришло ей въ голову то сходство съ Дросельмейеромъ, которое поразило ее при первомъ взглядѣ на маленькаго ея любимца, и она отвѣчала очень важнымъ тономъ: "Кто знаетъ, Дядя! если бы ты также нарядился какъ мой милой Щелкунчикъ, если бъ и ты надѣлъ такіе же прекрасные сапожки, кто знаетъ, можетъ и ты сталъ бы такой же хорошенькій какъ онъ, -- Маша совсѣмъ не поняла чему такъ громко захохотали ея родители, почему у Статскаго Совѣтника Дросельмейера покраснѣлъ носъ, и почему онъ одинъ пересталъ смѣяться. Видно у нихъ были на все это особенныя причины"
   

ЧУДЕСА.

   Въ домѣ Коллежскаго Совѣтника Штальбаума, въ комнатѣ, которая была передъ спальней, на лѣво отъ двери, стоялъ во всю стѣну высокій, стеклянный шкафъ, куда дѣти ежегодно прятали свои сокровища. Луиза была. еще маленькая, когда отецъ заказалъ этотъ шкафъ очень искусному столяру; къ немъ полки были бѣлыя, налакированныя, и всѣ игрушки за стеклянными его дверцами казались лучше даже нежели въ рукахъ. На самой верхней полкѣ, до которой ни Маша, ни Ѳединька достать не могли, устанавливались искусныя игрушки дяди Дросельмейера. Полка подъ нею была назначала для картинъ и книгъ, а на двѣ нижнія полки Ѳединѣка и Маша могли ставишь все что имъ было угодно; случалось всегда такъ, что Маша поселяла своихъ куколъ въ самомъ нижнемъ этажѣ, а Ѳединька надъ ними располагалъ зимнія квартиры своимъ войскамъ. Такъ и теперь: пока Ѳединька устанавливалъ своихъ гусаровъ на вышней полкѣ, Маша на самой нижней положила Софью Николаевну къ сторонкѣ; новую, нарядную куклу свою посадила въ прекрасно меблированную комнату, и разложивши всѣ лакомства, пригласила себя къ ней на балъ. Я сказалъ, что комната была очень хорошо меблирована, и сказалъ правду; не знаю, есть ли у тебя, моя милая слушательница Маша, также какъ у маленькой Маши Штальбаумь, прекрасный маленькій диванъ, четыре маленькія кресла, шесть стульевъ, всѣ голубою бомбою обитые, круглый, чайный столикъ и красивая съ занавѣсомъ кровать, да которой могутъ отдыхать красавицы?-- Все это стояло у Маши въ углу шкала, стѣны въ этомъ мѣстѣ увѣшаны были разными картинками, и вы представить себѣ можете, что эта комната очень поправилась новой куклѣ, которую, какъ въ тотъ же вечеръ узнала Маша, зовутъ Мамзель АдельБыло поздно. Дядя Дросельмейеръ давно ушелъ домой, а дѣти все еще не могли отойдти отъ стекляннаго шкафа, хотя Маминька нѣсколько разъ уже посылала ихъ спать. Это правда, сказалъ наконецъ Ѳединька, бѣдному народу нуженъ покой; (онъ думалъ о своихъ гусарахъ); а покуда я на нихъ глядѣть буду, ни одинъ и вздремнуть не посмѣетъ. Съ этимъ словомъ онъ отправился спать, Маша просила у Маминьки позволенія еще немножко остаться; ей многое нужно было убрать, а послѣ обѣщала тотчасъ уйдти въ постелю. Маша была тихая и разумная дѣвочка, Маминька могла оставить ее одну съ игрушками; но для того, чтобы Маша заигравшись не забыла погасить стоящихъ около шкафа свѣчекъ, Маминька сама всѣ ихъ потушила; осталась одна лампа, которая висѣла посреди комнаты, и разливала по ней тихій и слабый свѣтъ. "Приходи же скорѣе, Маша," сказала Маминька, затворяя за собою двери, "а то завтра вставать будетъ трудно."
   Какъ скоро Маша осталась одна, то спѣшила заняться тѣмъ, что у нея было на сердцѣ, и него даже при Маминькѣ дѣлать ей не хотѣлось. Тихонько положила она больнаго Щелкунчика на столъ, распеленала платокъ, и осмотрѣла его рану. Щелкунъ былъ очень блѣденъ, однако такъ ласково и жалко улыбался, что у Машиньки совсѣмъ сжалось сердце. "Ахъ, милый Щелкунчикъ," сказала она ему тихо, "не сердись на брата Ѳединьку, что онъ тебя такъ больно ранилъ; онъ право добрый мальчикъ, и только отъ солдатской жизни своей сталъ немного жестокосердъ. Я буду за тобой ходить, пока ты совсѣмъ выздоровѣешь, а дядя Дросельмейеръ вставитъ тебѣ зубы и исправитъ горбатое плечо." -- Больше говорить Маша не могла, потому шло при имени Дросельмейера Щелкунъ скривилъ ротъ и страшно заблестѣлъ глазами. Маша не успѣла еще порядочно испугаться, а добрый Щелкунъ опять ужь смотрѣлъ на нее ласково, и Маша догадалась, что сквозной вѣтеръ подулъ на лампу и пробѣжавшая тѣнь скривила такъ лице Щелкуна,-- "Не глупая ли я дѣвочка? Чего я испугалась? Ну, могутъ ли деревянныя куклы дѣлать гримасы?-- Я буду лелѣять своего Щелкунчика, и ходить за нимъ, и лечить его." -- Съ этимъ словомъ Маша опять взяла на руки Щелкуна, подошла къ стеклянному шкафу, сѣла подлѣ него на подъ, и такъ говорила новой своей куклѣ: "Прошу васъ, Мамзель Адель! уступите вашу постелю раненому, больному человѣку; перейдите сами на диванъ, вѣдь вы совсѣмъ здоровы; это видно по вашимъ толстымъ, краснымъ щекамъ. Есть много превосходныхъ куколъ на свѣтѣ, которымъ негдѣ взять и такого мягкаго дивана."
   Мамзель Адель гордо лежала въ полномъ блескѣ своего праздничнаго наряда и не отвѣчала ни полслова. Напрасно я такъ церемонюсь, сказала Маша; вынула кроватку, уложила на нее милаго своего Щелкунчика, покрыла его наряднымъ своимъ поясомъ, и тихонько укутала почти до самаго носа. "Не надобно тебѣ оставаться на одной полкѣ съ чванной Аделью!" сказала она потомъ, и поставила кроватку съ больнымъ Щелкуномъ на верхнюю полку, подлѣ прекрасной деревня, гдѣ квартировали Ѳединькины солдаты. Тутъ Маша заперла шкафъ и хотѣла идти въ спальню; вдругъ, -- слушайте, дѣти!-- что-то -- тихонько,-- тихонько зашевелилось, зашептало и заворочалось всюду кругомъ: за печкой, за стульями, за шкафомъ;-- стѣнные часы зашипѣли громко, однако не били; большая, вызолоченная сова, которая на нихъ сидѣла, опустила длинныя свои крылья такъ низко, что закрыла почти маятникъ, и далеко вытянула свою гадкую кошачью голову съ кривымъ носомъ. Громче зашипѣли часы и Маша могла ясно разобрать слѣдующія слова: Часы, часы, часъ, часъ! тише! чтобъ не слышно васъ!-- Царь мышиный вѣдь не глухъ; поите пѣсенки не вслухъ. Пумъ, бурумх, и пумъ, пумъ, пумъ! Колокольчикъ зазвѣнитъ, и судьбу его рѣшитъ!-- И пумъ, пумъ, тихо и сипло пробили часы двѣнадцать. Машѣ было очень страшно; она хотѣла уйдти, и вдругъ увидѣла, что вмѣсто совы сидишь на часахъ дядя Дросельмейеръ, и желтый кафтанъ его, вмѣсто совиныхъ крыльевъ, виситъ по обѣимъ сторонамъ маятника. Она сквозь слезы закричала ему: "Дядя Дросельмейеръ! Дядя Дросельмейеръ! за чѣмъ ты взлѣзъ на часы? сойди сюда ко мнѣ и перестань пугать меня!" -- Тутъ пуще поднялся шорохъ, и свистъ, и шумъ по всѣй горницѣ кругомъ, и тихій шопотъ за стѣнами, какъ будто ходятъ тысячи маленькихъ ножекъ, а на полу изо всѣхъ щелей свѣтятся тысяча маленькихъ свѣчекъ.-- Однако это была не свѣчки, нѣтъ -- это выглядывали чёрные, блестящіе глазки, и Маша увидѣла, что отвсюду лѣзли и высовывались мыши; скоро по всей горницѣ; тротъ! тротъ! тротъ, гопъ, гопъ, гопъ, скакали въ галопъ и бѣгали рысью толпы мышей, потомъ собрались въ кучу и установилось въ строй, какъ солдаты Ѳединькины, когда онъ ихъ готовитъ въ сраженіе.-- Машѣ это показалось очень смѣшно; и какъ она, подобно многимъ другимъ дѣтямъ, мышей не боялась, то первый испугъ ея навѣрно прошелъ бы, еслибъ за ней кто-то не засвисталъ такъ рѣзко и такъ звонко, что у нея морозъ пошелъ по кожѣ.-- Что жъ наконецъ увидѣла она?-- Нѣтъ, почтенный мой читатель Ѳединька, хотя я знаю, что ты также не трусливъ и также отваженъ, какъ мудрый и храбрый полководецъ Ѳединька Штальбаумъ, однакоже увѣренъ, что ты убѣжалъ бы въ постелю, и закуталъ бы носъ въ одѣяло, еслибъ увидѣлъ то, что увидѣла Маша. Бѣдная Маша убѣжать не могла, потому что -- слушайте же, дѣти!-- Прямо подъ ея ногами, какъ будто какой-то подземной силой движимыя, посыпались известка, песокъ и кирпичъ, и семь мышиныхъ головъ, съ ужаснымъ визгомъ и пискомъ выкарабкались изъ скважинки пола. Потомъ мышиное туловище, на которомъ прикрѣплены были эти семъ головъ, стало вылѣзать по немногу изъ половой щели. Все мышиное войско, общимъ, троекратнымъ восклицаніемъ привѣтствовало большую мышь, потомъ все подвиглось тихо, тихимъ шагомъ: тротъ, тротъ, тротъ!-- и ахъ! прямо къ шкафу, прямо къ тому мѣсту, гдѣ стояла Маша, прижавшись къ стеклянной его дверцѣ. Отъ страха и волненія, сердце, у Маши такъ крѣпко билось, что она боялась, чтобъ оно не выпрыгнуло совсѣмъ изъ груди вонъ, и тогда ужъ непремѣино пришлось бы ей умереть; однако, вдругъ сердце биться остановилось, и кровь какъ будто совсѣмъ перестала по жиламъ течь. Почти безъ чувствъ прислонилась она назадъ, и прр -- клирръ! клирръ!-- звонко покатились стеклы шкафа изъ подъ ея локотка. Она почувствовала сильную боль въ лѣвой рукѣ, на сердцѣ однако же стало ее легче, въ ушахъ звонъ и свистъ перестали раздаваться, все утихло, и хотя она взглянуть была еще не въ силахъ, но подумала, что Мыши испугались звуку разбитыхъ стеколъ и убѣжали въ свои норы.-- Но что же вышло? Въ шкафу, за Машей, страннымъ образомъ все зашевелилось, и тоненькіе голоса говорили: "Пора въ бой!-- сонъ долой!-- станемъ въ строй!-- бодро въ бой!" -- И при этихъ словахъ раздавался тихій, пріятный набатъ колокольчиковъ, -- Ахъ, радостно вскрикнула Маша, это играетъ моя гармоника, и повернулась къ шкафу смотрѣть, что тамъ происходитъ.-- А тамъ въ шкафу возня, суета, хлопоты. Всѣ куклы бѣгали взадъ и впередъ, вооружались и храбро махали маленькими руками своими не щадя другъ друга. Вдругъ Щелкунъ поднялся съ постели, сбросилъ съ себя одѣяло и громко воскликнулъ: "Щолкъ! щолкъ!-- Глупый толкъ!-- Мышиный полкъ!-- Всѣмъ щелчка! Тра-та та!" Тутъ выдернулъ онъ изъ ноженъ маленькую свою саблю и махая ею по воздуху, произнесъ громогласно: "Любезные мои друзья и братья, хотите ли помогать мнѣ въ опасности смертельной?" -- Тотчасъ четыре Трубочиста, одинъ Паяцъ, два Скомороха, два Скрипача, три Сбитеньщика и одинъ Карабаньщикъ, въ одинъ голосъ воскликнули: "Ради съ тобой! на смерть и бой!" -- и бросились къ восторженному Щелкуну, который въ пылу отваги собрался было вмѣстѣ съ ними спрыгнуть съ верхней полки прямо на полъ!-- Да!-- имъ хорошо прыгать! на нихъ шелковыя и суконныя платья, да и внутри то ничего нѣтъ кромѣ хлопчатой бумаги и отрубей; они всѣ и бухнули преблагополучно на полъ, какъ шерстяные клубки. А бѣдный Щелкунъ, онъ конечно сломалъ бы себѣ и руки и ноги! Посудите сами! Полка, на которой онъ стоялъ, была отъ пола слишкомъ на два аршина, а все его тѣло такое вытянутое, неподвижное, прямое, какъ будто выточено изъ липоваго дерева, Щелкунъ конечно разбился бы въ прахъ, еслибъ въ то время какъ онъ прыгалъ съ верхней полки, Мамзель Адель не скочила съ своего дивана и не обхватила героя съ обнаженной саблей мягкими своими руками. "Ахъ, ты добрая, милая Адель!" со слезами сказала Маша; "какъ я напрасно тебя давича обвинила! Конечно ты сама отдала бы постель свою нашему другу, Щелкунчику!" -- Мамзель Адель не отвѣчала Машѣ, но прижимая героя къ шелковой груди, ласково ему говорила: "Для чего тебѣ, герой, пускаться въ такія опасности? Ты раненъ и слабъ! Смотри отсюда на твоихъ друзей, какъ они храбро готовятся къ сраженію и побѣдѣ! Паяцъ, Скоморохъ, Сбитеньщики, Трубочисты, Скрыпачи и Барабанщики, всѣ уже внизу, всѣ сахарныя куклы на моей полкѣ видимо встаютъ и ополчаются? Отдохни, герой, въ моихъ объятіяхъ, или съ высоты атласной моей шляпки, смотри на ожидающую тебя побѣду." -- Такъ говорила Мамзель Аделъ, но Щелкунъ болталъ ногами такъ нетерпѣливо, что Мамзель Аделъ принуждена была поставятъ его на нижнюю полку.-- Лишь только Щелкунъ очутился на ногахъ и на своей волѣ, тотчасъ сталъ на одно колѣно и тихимъ голосомъ прошептали ей: "Благодарю тебя, красавица! Никогда не забуду твоего великодушнаго участія!" -- Мамзель Адель поклонилась очень низко, подняла Щелкуна, и снявши съ себя поясъ, вышитый фольгой и золотой канителью, хотѣла надѣтъ его на шею рыцаря, но онъ отступилъ два шага, положилъ на грудь руку, и торжественно сказалъ: "Нѣтъ! нѣтъ, красавица!-- не могу я принять твоего дара! у меня --" Тутъ вздохнулъ онъ глубоко, сорвалъ съ плеча бѣлую, замаранную ленточку, которой Маша обернула его, сдѣлалъ изъ нея себѣ черезъ плечо рыцарскую перевязь, и поднявши вверхъ свѣтящуюся саблю, перепорхнулъ какъ птичка, черезъ нижнюю перекладинку шкафа.-- Замѣчаете ли вы, дорогіе мои слушатели, что Щелкунъ еще не оживши, въ деревянномъ состояніи своемъ, чувствовалъ какъ Маша съ нимъ дружно и ласково обходилась? и потому не захотѣлъ принятъ блестящаго пояса Адели, что самъ всѣмъ сердцемъ полюбилъ добрую Машу. Какъ рыцарь вѣрный, Щелкунъ охотнѣе надѣлъ дурную Машину ленточку, нежели нарядный красавицынъ по