Гофман Модест Людвигович
Капитанская дочка

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА.

Быть можетъ, волею небесъ,
Я перестану быть поэтомъ,
Въ меня вселится новый бѣсъ.
И Фебовы презрѣвъ угрозы,
Унижусь до смиренной прозы:
Тогда романъ на старый ладъ
Займетъ веселый мой закатъ.
Не муки тайныя злодѣйства
Я грозно въ немъ изображу,
Но просто вамъ перескажу
Преданья русскаго семейства,
Любви плѣнительные сны,
Да нравы нашей старины.

   Такъ говорилъ Пушкинъ за 12 лѣтъ до появленія въ печати "Капитанской Дочки", говорилъ, обращаясь съ улыбкой къ прозаическимъ бреднямъ, "къ пестрому сору" Фламандской школы, но сквозь эту улыбку, сквозь этотъ юморъ прорывалось искреннее влеченіе къ этому пестрому сору, и въ этихъ немногихъ словахъ сказалось предвидѣніе художникомъ своего будущаго. По мѣрѣ того, какъ наставалъ полдень поэта, по мѣрѣ того, какъ поэтъ прощался со своей легкой юностью и пускался въ новый путь "отъ жизни прошлой отдохнуть" -- романъ "на старый ладъ" все болѣе и болѣе останавливалъ на себѣ его вниманіе и въ 1834--1836 гг. Пушкинъ осуществилъ программу, начертанную имъ въ 1824 г. Предвидѣніе художника оказалось слишкомъ точнымъ: этотъ романъ на старый ладъ -- "Капитанская Дочка" -- дѣйствительно занялъ закатъ поэта... "Капитанская Дочка" -- вѣнецъ творчества Пушкина-прозаика -- является завершеніемъ стремленій Пушкина, уходящихъ въ глубь 20-хъ годовъ, а послѣдовательными ступенями ихъ были: "Арапъ Петра Великаго", "Повѣсти Бѣлкина", "Дубровскій"... Общее всѣмъ имъ -- простой пересказъ "смиренной прозой" преданій русскаго семейства, да нравовъ нашей старины.
   Ни одно изъ произведеній Пушкина, за исключеніемъ "Евгенія Онѣгина", не занимало такъ долго его вниманія, какъ "Капитанская Дочка" и недаромъ Бѣлинскій называетъ ее "Евгеніемъ Онѣгинымъ" въ прозѣ: "Капитанская Дочка" писалась4 года, создавалась же болѣе 10лѣтъ -- корни "Капитанской Дочки" уходятъ, какъ мы видѣли, къ 24--26 году, къ той порѣ, которую можно охарактеризовать, какъ окончаніе періода Stürm'омъ и Dräng'омъ, какъ пору примиренія съ жизнью или лучше, словами самого поэта,-- какъ пору его полудня
   Очень трудна задача полнаго возстановленія процесса созданія "Капитанской Дочки", процесса выполненія программы романа, обѣщаннаго въ шутливой формѣ Пушкинымъ въ "Евгеніи Онѣгинѣ". Можно только набросать планъ этого процесса, показать слагаемыя романа.
   

I.

   Въ 1824 году Пушкинъ говорилъ о прозѣ съ оттѣнкомъ шутливаго презрѣнія -- онъ предвидитъ, что въ него вселится новый бѣсъ, что онъ "унизится" до "смиренной прозы".
   Въ 1826 году поэта
   
   Года къ суровой прозѣ клонятъ.
   Лѣта шалунью риѳму гонятъ,
   И я, со вздохомъ признаюсь,
   За ней лѣнивѣй волочусь.
   Перу старинной нѣтъ охоты
   Марать летучіе листы;
   Другія хладныя мечты,
   Другія, строгія заботы
   И въ шумѣ свѣта и въ тиши
   Тревожатъ сонъ моей души.
   
   Къ 30-мъ годамъ Пушкинъ перестаетъ быть лирикомъ въ собственномъ смыслѣ, не оставляя поэзіи, не оставляя поэтической формы. Творчество его, по самой природѣ своей объективное, теряетъ совершенно характеръ поэтическаго дневника, лирическихъ признаній.
   Въ 30-хъ годахъ, сверхъ того, мы замѣчаемъ пониженіе поэтическаго творчества Пушкина, и часто слышимъ мы сѣтованія поэта, что риѳмы бѣгутъ отъ него. Съ тѣмъ большею энергіей поэтъ обращается къ прозѣ.
   Не слѣдуетъ забывать и другихъ стимуловъ устремленія Пушкина къ прозѣ. Пушкинъ вполнѣ сознавалъ, что искусство поднято имъ на небывало высокую ступень въ Россіи. Поэзіи, бывшая до Пушкина чѣмъ то въ родѣ пріятнаго прохладительнаго напитка, становится жречествомъ, поэтъ получаетъ званіе жреца и пророка. Но проза.... проза, разбуженная Карамзинымъ, въ эпоху Пушкина еще только выходила изъ младенческаго состоянія. "Положимъ что русская поэзія достигла уже высокой степени образованности,-- писалъ Пушкинъ {О предисловіи г-на Лемонте къ переводу басенъ И. А. Крылова.}: просвѣщеніе вѣка требуетъ пищи для размышленія, умы не могутъ довольствоваться однѣми играми гармоніи и воображенія, но ученость, политика и философія еще по-русски не изъяснялись; метафизическаго языка у насъ вовсе не существуетъ. Проза наша такъ еще мало обработана, что даже въ простой перепискѣ мы принуждены создавать обороты для изъясненія понятій самыхъ обыкновенныхъ, такъ что лѣность наша охотнѣе выражается на языкѣ чужомъ, коего механическія формы давно готовы и всѣмъ извѣстны". Пушкинъ не могъ себѣ представить нашихъ дамъ съ "Благонамѣреннымъ" въ рукахъ, письмо Татьяны, его милой Тани, онъ принужденъ переводить съ французскаго. Татьяна, какъ и Полина (въ отрывкѣ "Рославлевъ"), не читала по-русски по той простой причинѣ, что ничего и не писалось. Дама, отъ лица которой ведется разсказъ въ "Рославлевѣ", говоритъ: "Дѣло въ томъ, что мы и рады бы читать по-русски, но словесность наша, кажется, не старѣе Ломоносова и чрезвычайно ограничена. Она, конечно, представляетъ намъ нѣсколько отличныхъ поэтовъ, но нельзя же отъ всѣхъ читателей требовать исключительной охоты къ стихамъ. Въ прозѣ мы имѣемъ только "Исторію" Карамзина; первые два или три романа появились два или три года тому назадъ; между тѣмъ, какъ во Франціи, Англіи и Германіи книги, одна другой замѣчательнѣе, поминутно слѣдуютъ одна за другой... Вѣчныя жалобы нашихъ писателей на пренебреженіе, въ коемъ оставляемъ мы русскія книги, похожи на жалобы русскихъ торговокъ, негодующихъ на то, что мы шляпы наши пока паемъ у См. х леръ, а по довольствуемся произведеніями костромскихъ модистокъ..." Дать въ руки русскимъ читателямъ русскую книгу, которая оставляла бы далеко позади себя "произвело и і я костроме к и хъ модистокъ"-толпы подражателей Вальтеръ Скота, помѣриться силами и, быть можетъ, превзойти самого "шотландскаго чародѣя" -- задача эта становится на очередь уже съ середины 20-хъ годовъ. Еще въ юности своей Пушкинъ совѣтовалъ писателямъ прислушиваться къ рѣчамъ московскихъ просвиренъ, и самъ Пушкинъ не переставалъ учиться русскому языку... Поэтъ говорившій, что "la langue de l'Europe m'est plus familière que la nôtre", создалъ простой, безыскусственный и полный необычной для того времени красоты языкъ -- въ Борисѣ Годуновѣ.
   Первое прозаическое произведеніе -- неоконченный романъ" Крапъ Петра Великаго" свидѣтельствуетъ уже о необычайномъ развитіи Пушкинскаго прозаическаго языка. Съ тѣхъ поръ Пушкинъ не перестаетъ писать прозой ("Повѣсти Бѣлкина", "Дубровскій" etc.), съ тѣхъ поръ языкъ Пушкина, обработанный классическій языкъ, не перестаетъ эволюціонировать, обогащаясь съ искусствомъ у потребленными архаизмами, неологизмами и варваризмами. Завершеніемъ этой эволюціи прозы Пушкина является а Капитанская Дочка" -- самое совершенное и самое безукоризненное произведеніе его въ художественной прозѣ.
   Въ эпоху созданія "Капитанской Дочки" Пушкинъ уже не могъ говорить, что "la langue de l'Europe m'est plus familière que la nôtre: въ 20-хъ годахъ Пушкинъ писалъ по-русски, думая по-французски, въ 30-хъ онъ и пишетъ и думаетъ по-русски, только по-русски. {Самымъ очевиднымъ и нагляднымъ доказательствомъ тому служатъ письма Пушкина къ женѣ, всѣ написанныя на русскомъ языкѣ. Говоря о "Капитанской Дочкѣ", какъ о совершеннѣйшей прозѣ Пушкина, мы колеблемся -- не слѣдуетъ ли на первое мѣсто поставить его письма...}
   

II.

   "Въ наше время подъ словомъ романъ разумѣемъ историческую эпоху, развитую въ вымышленномъ повѣствованіи. Вальтеръ Скоттъ увлекъ за собой цѣлую толпу подражателей. но какъ они всѣ далеки отъ шотландскаго чародѣя!.."
   "Дѣйствіе Вальтеръ Скотта ощутительно во всѣхъ отрасляхъ ему современной словесности..."
   Приведенные нами два отрывка изъ "Литературной" газеты 1830 г. достаточно говорятъ о пониманіи Пушкинымъ значенія и вліянія Вальтеръ Скотта. Самъ Пушкинъ -- русскій чародѣй -- подпалъ подъ обаяніе шотландскаго чародѣя. Но въ то время, какъ наши костромскія модистки жалко топтались на мѣстѣ, наивно и неумѣло подражая Вальтеръ Скотту, Пушкинъ создавалъ замѣчательнѣйшій русскій романъ: Вальтеръ Скоттъ далъ толчокъ новымъ силамъ Пушкина, до тѣхъ поръ дремавшимъ въ немъ. Начало чтенія Пушкинымъ В. Скотта надо относить къ 20 годамъ, но настоящее увлеченіе имъ къ 30 годамъ {Надо думать, что письмо Д. В. Давыдова о заочномъ знакомствѣ съ В. Скоттомъ (августъ--сентябрь 1827 г. Москва) служитъ отвѣтомъ на разспрашиваніе Пушкина; заключительная фраза этою письма "Вотъ вся исторія моего знакомства съ Вальтеръ-Скоттомъ" позволяетъ дѣлать такое предположеніе.}.
   Приведенные ними отрывки относятся къ 1830 г. Въ 1831 въ отрывкѣ "Съ французскаго", слишкомъ явно носящемъ автобіографическій характеръ (не для того ли, чтобы замаскировать послѣдній, Пушкинъ назвалъ его "Съ французскаго": извѣстно, что подобнаго рода мистификація была не чужда Пушкину), лошадь героя называется Женни (не въ честь ли Джени, героини "Эдинбургской темницы" Вальтеръ Скотта?), самъ же герой разсказываетъ о себѣ, что въ рестораціи онъ читаетъ новый романъ или журналы,-- "если же Вальтеръ Скоттъ и Куперъ ничего не написали, а въ газетахъ нѣтъ какого нибудь уголовнаго процесса -- то требую бутылку шампанскаго..." и т. д.
   По мѣрѣ того, какъ Пушкинъ все болѣе и болѣе увлекался В. Скоттомъ, "Капитанская Дочка" вырисовывалась передъ нимъ все яснѣе и яснѣе: мы не можемъ приписать простой случайности, что имя Вальтеръ Скотта встрѣчается въ письмахъ Пушкина чаще всего въ эпоху созданія и работы поэта надъ "Капитанской Дочкой".
   Въ сентябрѣ 1834 года Пушкинъ пишетъ женѣ изъ Болдина: "Читаю Вальтеръ-Скотта и Библію..." 21-го сентября 1835 г. (ей же "Я взялъ у нихъ (у Вревскихъ) Вальтеръ-Скотта и перечитываю его. Жалѣю, что не взялъ съ собою Англійскаго...", 25-го сентября (1835 годъ): "... Гуляю пѣшкомъ и верьхомъ, читаю романы В. Скотта, отъ которыхъ въ восхищеніи, да охаю о тебѣ..." Желая похвалить "Тараса Бульбу" Гоголя, онъ говоритъ, что начало его "достойно Вальтеръ-Скотта".
   Вальтеръ-Скоттъ укрѣпилъ въ Пушкинѣ его внутреннее влеченіе къ простому быту: Пушкинъ осозналъ это влеченіе (въ "Повѣстяхъ Бѣлкина" и "Капитанской Дочкѣ") къ простымъ "преданьямъ русскаго семейства" подъ вліяніемъ чтенія романовъ В. Скотта. Подобно тому, какъ В. Скоттъ воскрешалъ нравы шотландской старины XVIII вѣка, Пушкинъ въ "Капитанской Дочкѣ" воскресилъ нравы русской старины XVIII вѣка. Савельичъ -- едва ли не первый въ нашей литературѣ правдивый типъ крестьянина-слуги {См. Литературныя характеристики А. К. Бороздина.} -- написанъ подъ безусловнымъ вліяніемъ "Ламермурской невѣсты" В. Скотта, что отмѣтилъ и Бѣлинскій, назвавъ его "русскимъ Калебомъ". И дѣйствительно, Савельичъ нарисованъ подъ явнымъ вліяніемъ В. Скотта, но отличіе его отъ Калеба, точно также, какъ главное отличіе Марьи Ивановны отъ-Джени, заключается въ томъ, что Калебъ -- шотландскій крестьянинъ, тогда какъ Пушкинскій Савельичъ чисто русскій народный типъ -- отличіе слишкомъ значительное, чтобы говорить о подражательности Пушкина въ созданіи образовъ. Болѣе всего точекъ соприкосновенія, однако, "Капитанская Дочка" имѣетъ съ "Эдинбургской темницей".
   Обѣ героини (и Джени, и Марья Ивановна) отправляются въ столицу съ просьбой о помилованіи невинно осужденныхъ (сестры и жениха) {Эфи мнимая преступница, приговоренная къ смертной казни за дѣтоубійство, легко могла бы оправдаться, если бы назвала имя своего возлюбленнаго, точно такъ же какъ и Гриневъ избѣгнулъ бы своего приговора, если бы назвалъ имя Маріи Ивановны.}, останавливаются у дамъ, имѣющихъ доступъ ко двору (одна -- миссисъ Гласъ -- посредствомъ продажи табаку герцогу Аргайлю, другая -- Анна Власьевна -- черезъ своего дядю, придворнаго истопника). Обѣ героини подкупаютъ монархинь своей искренностью и этимъ всесильнымъ средствомъ добиваются помилованія. Несмотря на то, что этотъ эпизодъ (путешествіе и просьба) занимаетъ у Пушкина въ 20 разъ меньше мѣста (недаромъ необыкновенная сжатость -- характерная черта Пушкина), мы находимъ въ описаніи Вальтеръ Скотта много общихъ деталей, которыя необъяснимы простымъ совпаденіемъ {Пушкину принадлежитъ прекрасная картина свиданія Маріи Ивановны съ императрицей Екатериной: онъ не вводитъ посредниковь въ отношенія императрицы къ дочери коменданта Бѣлогорской крѣпости (такимъ посредникомъ у Вальтеръ Скотта является идеальный герцогъ Аргаqль) и, ничуть не погрѣшая этимъ противъ исторической правды, создаетъ такую великолѣпную картину, равной которой ни по замыслу, ни по краскамъ, ни по рисунку, ни по идеѣ -- тщетно искали бы мы у Вальтеръ Скотта. По тѣмъ не менѣе, нѣкоторыя детали послѣдствій перваго свиданія Маріи Ивановны съ Екатериной слишкомъ напоминаютъ послѣдствія свиданія Джени съ герцогомъ Аргайлемъ.
   Предлагаемъ читателю сравнить слѣдующіе параллельные отрывки изъ В. Скотта и Пушкина:
   

"Эдинбургская темница".

   Слѣдующій день начался тѣмъ же образомъ. По передъ обѣдомъ хорошо одѣтый джентльменъ зашелъ въ лавку миссисъ Глассъ, и спросилъ молодую женщину изъ Шотландіи...
   Понятно, что Джени не заставила себя ждать долго, но она едва чувствовала подъ собою свои ноги, когда спускалась внизъ по лѣстницѣ.
   -- Я долженъ васъ просить поѣхать со мною,-- сказалъ Арчибальдъ, вѣжливо поклонясь ей.
   -- Я готова, сэръ,-- отвѣчала Джени.
   -- Если моя родственница выѣзжаетъ, мистеръ Арчибальдъ, то я должна сопровождать ее...
   Джемсъ Расперъ, смотри за лавкою... Мистеръ Арчибальдъ,-- продолжала она, подставляя ему банку съ табакомъ,-- прошу наполняйте себѣ табакерку ради стараго знакомства, пока я переодѣнусь; это тотъ самый табакъ, который употребляетъ его свѣтлость.
   Мистеръ Арчибальдъ пересыпалъ немного табаку изъ поданной ему банки въ свою табакерку, но сказалъ, что обязанъ отказаться отъ удовольствія взять съ собою миссисъ Гласъ, такъ какъ ему приказано было привезти только одну молодую особу.
   Одну молодую особу!-- воскликнула миссисъ Гласъ.-- Это, кажется, необычайно, мистеръ Арчибальдъ.
   По его свѣтлость лучше знаетъ приличіе, а вы мистеръ Арчибальдъ, степенный человѣкъ. Я-бы не пустила своей родственницы съ любымъ человѣкомъ изъ знатнаго дома...
   Но, Джени, вамъ нельзя идти по улицамъ съ мистеромъ Арчибальдомъ съ вашимъ тартаномъ на плечахъ, какъ будто вы гоните стадо скота на горахъ. Подождите. я вамъ принесу шелковую шаль, иначе за нами будетъ бѣгать чернь. Джени не знала какъ отдѣлаться отъ услужливости доброй лэди, но ее выручилъ мистеръ Арчибальдъ.
   -- У меня здѣсь коляска,-- сказалъ онъ,-- притомъ намъ нужно торопиться, и нѣтъ времени для перемѣны одежды.
   

"Капитанская Дочка".

   Хозяйка побранила ее за раннюю осеннюю прогулку вредную, по ея словамъ, для здоровья молодой дѣвушки. Она принесла самоваръ и за чашкою чаю только было принялась за безконечные разсказы о дворѣ, какъ вдругъ придворная карста остановилась у крыльца, и камеръ-лакей вошелъ съ объявленіемъ, что Государыня изволитъ къ себѣ приглашать дѣвицу Миронову.
   Анна Власьевна изумилась и расхлопоталась.
   "Ахти, Господи" закричала она, "Государыня требуетъ васъ ко двору. Какъ же это она про васъ узнала? Да какъ же вы, матушка, представитесь къ Императрицѣ? Вы, я чай, и ступить по придворному не умѣете... Не проводить ли мнѣ васъ? Все-таки, я васъ хоть въ чемъ-нибудь да могу предостеречь. И какъ же вамъ ѣхать въ дорожномъ платьѣ? Не послать ли къ повивальной бабушкѣ за ея желтымъ роброномъ".
   Камеръ-лакей объявилъ, что Государынѣ угодно было, чтобъ Марья Ивановна ѣхала одна и въ томъ, въ чемъ ее застанутъ.
   Дѣлать было нечего: Марья Ивановна сѣла въ карету и поѣхала во дворецъ, сопровождаемая совѣтами и благословеніями Анны Власьевны.
   
   Сжатая сцена вторичнаго свиданія Маріи Ивановны съ Екатериной превосходить многословное описаніе В. Скотта разговоровъ герцога Аргайля съ королевой Каролиной и послѣдней съ Джени -- обѣ монархини щедро одарили своихъ просительницъ. Когда наши героини вернулись домой, обѣихъ ждали разспросы.
   

"Эдинбургская темница".

   Миссисъ Гласъ давно уже волновалась отъ нетерпѣнія и любопытства; она стремительно бросилась на нашу героиню и засыпала ее вопросами:
   -- Видѣли вы герцога, герцогиню, молодыхъ лэди? Видѣли вы короля,-- Господь благослови его,-- королеву, принца Валлійскаго, принцессу, или кого-нибудь изъ королевской фамиліи? Добились ли вы помилованія? Полнаго или только смягченія наказанія? Куда и какъ далеко вы ѣздили? Кого видѣли? О чемъ говорили? Кто задержалъ васъ такъ долго?
   Таковы были вопросы, которыми миссисъ Гласъ забросала Джени съ такою поспѣшностью, что даже желающій не могъ бы отвѣтить на нихъ...
   На всѣ эти отвѣты Джени отвѣтила уклончиво...
   

"Капитанская Дочка".

   Анна Власьевна, нетерпѣливо ожидавшая ея возвращенія, осыпала ее вопросами, на которые Марья Ивановна отвѣчала кое какъ. Анна Власьевна хотя и была недовольна ея безпамятствомъ, по приписала оное провинціальной застѣнчивости и извинила великодушно. Въ тотъ же день Марія Ивановна, не полюбопытствовавъ взглянуть на Петербургъ (какъ Джени не полюбопытствовала взглянуть на Лондонъ), обратно поѣхала въ деревню...
   
   Продолженіе романа о томъ, какъ Джени вышла замужъ за Бутлера, какъ они спокойно и мирно жили на фермѣ, производя потомство -- занимаетъ болѣе 100 страницъ у Вальтеръ Скотта, у Пушкина продолженіе романа пересказано въ двухъ словахъ:
   "Вскорѣ потомъ Петръ Андреевичъ женился на Марьѣ Ивановнѣ. Потомство ихъ благоденствуетъ въ Симбирской губерніи. Въ тридцати верстахъ отъ *** находится село, принадлежащее десятерымъ помѣщикамъ". Вотъ и все, что сказалъ Пушкинъ, о дальнѣйшей судьбѣ Гринева и Марьи Ивановны и фантазія читатели не нуждается ни въ какихъ дополненіяхъ и объясненіяхъ: наша фантазія сама заполняетъ эти контуры.}.
   Кромѣ того, что Пушкинъ обязанъ "шотландскому чародѣю" пробужденіемъ новыхъ силъ, дремавшихъ доселѣ въ немъ. Подъ вліяніемъ Вальтеръ Скотта Пушкинъ осозналъ свое внутреннее природное влеченіе къ простому русскому быту, онъ позаимствовалъ отъ Вальтеръ Скотта и нѣкоторые внѣшніе пріемы писанія -- напр., эпиграфы изъ писателей XVIII вѣка и народныхъ пѣсенъ и пословицъ, что придавало извѣстный колоритъ его повѣствованію. Пользовался Пушкинъ иногда (очень рѣдко и притомъ сильно измѣнялъ) рисункомъ Вальтеръ Скотта, но краски находилъ всегда на своей палитрѣ, краски свѣжія, яркія и оригинальныя, никогда не впадалъ въ монотонность, размазываніе и повтореніе, чего не избѣгаетъ В. Скогтъ при всемъ своемъ огромномъ талантѣ. Говорить о подражательности Пушкина -- смѣшно: вліяніе, которое испытывалъ Пушкинъ, надо понимать не какъ подчиненіе себя другому писателю, но только какъ возбужденіе, какъ стимулъ творчества.
   Нѣтъ надобности сколько нибудь детально доказывать, что Пушкинъ не былъ и ученикомъ Загоскина, Лажечникова, Булгарина и прочихъ "русскихъ Вальтеръ Скоттовъ", которые также безусловно повліяли на Пушкина -- Бѣлкина. Несомнѣнно, однакожъ, что только среди безчисленныхъ романовъ толпы подражателей Вальтеръ Скотта могла появиться "Капитанская Дочка", только на этомъ фонѣ "русской Вальтеръ-Скоттовщины" становится понятнымъ созданіе Пушкинымъ "Капитанской Дочки". Но только одинъ Пушкинъ могъ стать настоящимъ русскимъ Вальтеръ Скоттомъ -- чародѣемъ.
   

III.

   Исторія Пугачевскаго бунта (или, какъ ее назвалъ Пушкинъ "Исторія Пугачева") дала фонъ для семейной хроники Гриневыхъ. "Капитанская Дочка" (со всѣми своими недостатками, обусловленными "Исторіей Пугачевскаго бунта") немыслима внѣ занятій Пушкинымъ Пугачевщиной; также немыслимъ и весь второй, зрѣлый періодъ творчества Пушкина внѣ его занятій исторіей. Своей гармоніей, своимъ олимпійскимъ величіемъ Гете немало обязанъ занятіямъ естественными науками; Пушкинъ своей гармоніей, своимъ мягкимъ человѣчнымъ всеоправдывающимъ объективизмомъ сильно обязанъ занятіямъ исторіей, которая научила его безпристрастно и справедливо смотрѣть на вещи Зрѣлый Пушкинъ, по его собственному свидѣтельству, на все взираетъ очами исторіи. Пушкина влекла къ исторіи его природа и интересъ къ ней начинаетъ въ немъ пробуждаться очень рано. Еще на лицейской скамьѣ онъ зачитывается "Исторіей Государства Россійскаго" Карамзина. Карамзинъ былъ первымъ наставникомъ Пушкина въ исторіи и ученикъ скоро уже высказываетъ недовольство, неудовлетворенность своимъ учителемъ и въ 1818 году пишетъ эпиграмму на Карамзина:
   
   Послушайте: я вамъ скажу про старину,
   Про Игоря и про его жену,
   Про Новгородъ, про время золотое,
   И наконецъ про Грознаго Царя.
   -- И, бабушка, затѣяла пустое:
   Докончи лучше намъ Илью богатыря.
   
   Къ 22-му году относятся попытки Пушкина создать историческую драму или историческую поэму (сохранились программы и по одному отрывку и того и другого) -- "Вадимъ".
   Если принять за фактъ, что именно нашему поэту принадлежитъ извѣстная Эпиграмма на исторію Карамзина:
   
                            Изящность, простота
   Доказываютъ намъ безъ всякаго пристрастья
   Необходимость самовластья
   И прелести кнута,
   
   то драма Пушкина проникнута совершенно противоположной тенденціей. Возбужденная общественными устремленіями и революціонными мечтами, фантазія Пушкина взялась за "Вадима", какъ за подходящій сюжетъ для выраженія своего либерализма, своего политическаго протеста. Начало драмы свидѣтельствуетъ объ этомъ.
   
   ..... Народъ..... нетерпѣливый,
   Старинной вольности питомецъ горделивый.
   Досадуя влачить позорный свой яремъ.
   Какъ иноземный гость, невѣдомый никѣмъ.
   Являлся я въ домахъ, на стогнахъ и на вѣчѣ;
   Вражду къ правительству я зрѣлъ на каждой встрѣчѣ.
   Уныніе вездѣ: торговли шумъ утихъ,
   Умы встревожены и пламя тлѣетъ въ нихъ.
   Младые граждане кипятъ и негодуютъ.
   
   Приподнятый тонъ этой драмы (поэма отличается меньшею приподнятостью) свидѣтельствуетъ, что эти попытки не были результатомъ очень глубокаго творческаго настроенія. Пушкинъ бросилъ ихъ незаконченными, художникъ побѣдилъ въ немъ либерала.
   Тому же 22-му году принадлежитъ "Пѣснь о вѣщемъ Олегѣ", которой уже предчувствовалось эпическое спокойствіе...
   Въ селѣ Михайловскомъ Пушкинъ углубился въ чтеніе лѣтописей, въ которыхъ "старался угадать образъ мыслей и языкъ тогдашняго времени".
   И созданіе Пушкинымъ образа лѣтописца Пимена, о которомъ (какъ говорилъ Достоевскій въ своей рѣчи на Пушкинскомъ праздникѣ) можно написать цѣлыя книги, достаточно доказываетъ, что Пушкинъ проникъ въ "образъ мыслей и языкъ тогдашняго времени". Созданіе Бориса Годунова, явившееся результатомъ изученія Шекспира и Карамзина и углубленія въ лѣтописи, раскрыло силы Пушкина sens que mon âme s'est tout-à-fait dévelopée -- je puis créer" -- писалъ Пушкинъ въ 1825 году.
   Съ тѣхъ поръ, какъ Пушкинъ угадалъ "образъ мыслей и языкъ" лѣтописца, онъ не перестаетъ заниматься исторіей. То. что въ юности Пушкина было увлеченіемъ и средствомъ,-- исторія становится теперь занятіемъ, важнымъ дѣломъ, которое онъ ставитъ иногда выше занятіи поэзіей.
   Замѣчательно, какъ интересъ Пушкина къ исторіи придвигался все ближе и ближе къ современной ему дѣйствительности: начавъ Вадимомъ и Олегомъ Вѣщимъ, Пушкинъ подошелъ къ эпохѣ смуты въ "Борисѣ Годуновѣ" и, дойдя до Великаго Петра, образъ котораго на вѣки поразилъ Пушкина, создавшаго ему апоѳеозъ въ "Полтавѣ" и обожествленіе въ "Мѣдномъ Всадникѣ" {Съ тѣхъ поръ, какъ Пушкинъ создалъ "Мѣднаго всадника". Мѣдный Всадникъ Фальконета сталъ значительнѣе въ нѣсколько разъ. Памятникъ украшающій Петербургъ, вылитъ не однимъ Фальконетомъ, но и Пушкинымъ}, онъ обращается и къ его преемникамъ, исторію которыхъ предполагалъ написать. Гриневъ, послѣднее историческое лицо Пушкина, дожилъ до "дней Александровыхъ прекраснаго начала".
   Чрезвычайно характерно, что вниманіе Пушкина привлекали страницы исторіи, отмѣченныя борьбой: бунтъ Вадима, бунтъ Стеньки Рази въ бу птъ 1h гачева. Самозванецъ Димитрій, бурная эпоха Гиганта-Петра...
   Пугачевъ привлекалъ къ себѣ Пушкина еще въ серединѣ 20-хъ годовъ, но въ это время Пушкинъ ничего не могъ узнать о немъ, такъ какъ самое имя его запрещено было упоминать (это запрещеніе было снято только Александромъ I, но фактически сохраняло свою силу и при Николаѣ) и только въ 31 году, получивши доступъ въ архивы {Во второй половинѣ іюля 1831 года Пушкинъ писалъ А. К. Бенкендорфу (Пер. No 591, т. II, стр. 278--279): "Болѣе соотвѣтствовало-бы моимъ занятіямъ и склонностямъ позволеніе заняться историческими изысканіями въ нашихъ Государственныхъ Архивахъ и библіотекахъ. Не смѣю и не желаю взять на себя званіе Исторіографа послѣ незабвеннаго Карамзина; но могу современемъ исполнить давнишнее мое желаніе написать исторію Петра Великаго и Ею наслѣдниковъ до Государя Петра III". А 21-го іюля онъ уже сообщалъ П. В. Нащокину (No 576, стр. 285): нынче осенью займусь литературой, а зимой зароюсь въ Архивы, куда входъ дозволенъ мнѣ Царемъ".}, Пушкинъ могъ поближе познакомиться съ нимъ. А разъ натолкнувшись на него, Пушкинъ не переставалъ работать надъ изслѣдованіемъ исторіи этого замѣчательнаго бунтовщика и на время отложилъ даже свою исторію Петра Великаго, для которой онъ и сталъ посѣщать архивы.
   Зимой 1832 и 1833 года Пушкинъ зарывался въ архивы, погружался въ изслѣдованія о Пугачевѣ, и та тщательность, съ которой онъ собиралъ все, что было возможно собрать, свидѣтельствуетъ о замѣчательной добросовѣстности его работы. Въ 1833 году Пушкинъ Ѣздилъ въ Казань и въ Оренбургъ, чтобы и на мѣстѣ собрать матеріалы, и въ концѣ ноября вернулся въ Петербургъ съ готовой къ печати "Исторіей Пугачева". Но печатаніе затянулось и "Исторія Пугачевскаго бунта" вышла въ свѣтъ уже къ январю 1835 года {Намъ кажется нелишнимъ отмѣтить, что и послѣ выхода въ свѣтъ "Исторіи Пугачевскаго бунта Пушкинъ не переставалъ работать надъ Пугачевымъ и продолжалъ собирать матеріалы.}.
   Разборъ "Исторіи Пугачевскаго бунта" выходитъ за предѣлы нашей темы, но намъ необходимо отмѣтить два существенныхъ недостатка: образъ Пугачева (какъ показало изслѣдованіе Дубровина), созданный Пушкинымъ, не соотвѣтствуетъ историческому Пугачеву {Говоря о такомъ историческомъ несоотвѣтствіи, мы не желаемъ вовсе дѣлать упрековъ Пушкину: Пушкинъ изобразилъ Пугачева такимъ, какимъ представлялъ себѣ его по матеріаламъ, собраннымъ имъ (а извѣстно, что далеко не всѣ матеріалы были доступны ему), и по разсказамъ его современниковъ. Въ немъ совершенно не было сознательнаго намѣренія идеализировать Пугачева. Что касается до тѣхъ мыслителей -- писалъ Пушкинъ Дмитріеву (26 IV, 1835),-- которые негодуютъ на меня за то, что Пугачевъ представленъ у меня Емелькою Пугачевымъ, а не Байроновымъ Ларою, то охотно отсылаю ихъ къ г. Полевому, который, вѣроятно, за сходную цѣну возьмется идеализировать это лице по самому послѣднему фасону..."} и соціальный элементъ движенія Пугачевщины совершенно оставленъ безъ вниманія Пушкинымъ {Вопросъ о томъ -- понималъ или не понималъ Пушкинъ соціальную подкладку Исторіи Пугачевскаго бунта"