# Еще о механических гражданах

Максим Горький

## Максим Горький


## Еще о механических гражданах


Судя по количеству откликов справа и слева, заметка "Механическим гражданам" имела успех "лекарства по недугу". "Механические граждане" рассердились, неистово ругаются, грозят мне "судом народа", а некоторые из них, заграничные, считая себя хитрецами, притворяются, будто бы они страшно обрадованы фактом бытия "механических граждан" в Союзе Советов. Один заграничный даже напечатал на эту тему статейку, озаглавив её "Благая весть", хотя какая же благость в том, что существуют люди, которые сами говорят о себе: "Да, вы правы, - мы безвольны, мы слабы, мы рабы от рождения, терпели татарское иго, терпели самодержавие, терпим большевиков", - как пишет мне некая дама, одновременно хвастаясь тем, что она "тоже сидела за народ". Не имею права сомневаться в том, что корреспондентка эта вполне искренно "сидела за народ", но не могу не напомнить ей, что очень многие "сидели" за него лишь потому, что надеялись сменить сидевших на шее народа и самим сесть на это место. И не только "сидели", а, как сказал дон Аминадо, поэт белоэмигрантов, "до изнеможения ходили в народ и обратно". Радость, вызванная тем, что "механические граждане" ещё живы и скрипят, вполне естественна у людей, которые хотели бы видеть весь трудовой народ механически безвольно и безропотно исполняющим их волю.

Другой обрадованный пишет так: "Вспомните, что сказано у Ефрема Сирина, - писатель IV века, не марксист: "И возвеселится враг, егда узрит разрушение трудов твоих рукою его, и насытит сердце свое горем твоим". Едва ли это сказано у Ефрема Сирина, но это знакомая цитата, помнится, я её читал в письмах Святогорца, и кажется мне, что из неё выпало одно слово о сердце - "злое" сердце. Человек этот убеждает меня "сказать правду"". С удовольствием, вот она: власть должна принадлежать трудящимся, и, хотя это неприятно хищникам, бездельникам и всем, "иже с ними", это неизбежно будет.

"Скептик" убеждает меня: "Чего вы горячитесь? Всё идёт своим порядком, "рак пятится назад", "щука тянет в воду", хорошо зная, что она затем и существует, "чтоб карась не дремал", а безграмотные ваши рабочие скоро очутятся у "разбитого корыта", так же, как у этого корыта оказалась вся наша интеллигенция - лебедь, который "рвётся в небеса"". Вот я тоже "горел любовью к народу..." Ох, не верю я цитатам и пословицам! Ну, как, например, можно повторять, что "чёрного кобеля не вымоешь добела" после того, как бывшие черносотенцы превратились в "белых", а розовые идеалисты густо почернели, видя, что возлюбленный ими "народ" решительно не желает жить механической жизнью раба? К тому же: горение есть окисление, а так как гниение тоже окисление, то многие, изгнивая, думают, что они сгорают ярким и красивым огнём.

"От какой-то незаметной точки между революцией и культурой начинается трещина, - пишет "Скептик". - Начинается, ползёт дальше, становится глубже и приводит к тому, что лозунг "культурной революции" служит источником "уклона вправо", а понятия "пролетарской революции", "диктатуры пролетариата" приобретают характер, враждебный культуре". О чём, о какой культуре идёт здесь речь? О той, которая признаёт за меньшинством право воспитывать - в своих интересах - разум и волю большинства и бессмысленно эксплуатировать его энергию? О культуре "духа"? Чёрт его возьми, этот "дух", если для роста его необходимо существование господ и рабов, необходимо угнетение человека, необходимы кровавые бойни!

"Скептик", по его словам, смотрит "на действительность с высоты той башни, на которой человечеством зажжён маяк единой и вечной истины". Лично мне ничего не известно ни о месте, где стоит "башня", ни о "единой и вечной истине". Я думаю, что истины творятся только опытной наукой. Кто-то очень хорошо сказал, что "истина - это орудие познания", а известно, что каждое орудие изнашивается. В наши дни наука опытная выработала новое орудие познания, новую истину: электронную теорию материи, а наука о развитии человеческого общества установила как истину неизбежность классовой борьбы и необходимость для рабочего класса взять в свои руки политическую власть. Эта неизбежность и эта необходимость доказываются и оправдываются ужасающими преступлениями капиталистического строя. Ни один честный человек не может, не имеет права назвать разумной и культурной жизнь, в которой возможны такие факты, как война 1914-1918 годов. В годы этой войны было уничтожено несколько десятков миллионов рабочих и крестьян, разрушено только в одной Франции 300 тысяч домов и только одна Германия истратила на уничтожение людей свыше 40 миллионов тонн металла (недавно кто-то подсчитал, что на убийство каждого солдата империалистическая война тратила до пяти тонн металла! Вдумайтесь в этот факт, он отлично рисует "мудрость" капиталистического хозяйствования - прим. М. Г.). Если б в 1913 году политическая власть была в руках рабочих и крестьян, миллиарды рублей, истраченные капиталистами России на убийство своих и немецких рабочих людей, на разорение Восточной Пруссии, были бы истрачены так, как они тратятся теперь: на развитие сельского хозяйства, промышленности, транспорта, на культурное развитие трудового народа. Чего ради начата была эта гнуснейшая война? Ради интересов небольшой кучки тупоголовых миллионеров, ради удовлетворения их жадности, их ненасытного стремления к роскоши. И вот - ссора небольшой кучки хищников и паразитов приводит ко взаимному истреблению рабочих людей, одинаково несчастных во всех странах, - людей, у которых всюду один и тот же враг - капиталист.

Разумеется, это всем понятно, это - "азбучные истины", но я не виноват в том, что их надобно напоминать, А напоминать их надо потому, что капиталисты снова хотят заработать на крови трудового народа, снова готовятся послать миллионы рабочих и крестьян на взаимное истребление. Эта новая война будет ещё более кровавой и разрушительной. Снова будут превращать города в груды мусора, снова испортят, разроют, отравят трупами сотни и тысячи квадратных километров плодородной земли, вырубят и выжгут леса. А ведь всё, что построено на земле, принадлежит тем, кто строил, а не тем, кто заплатил за работу построения деньгами, нажитыми на труде рабочих и крестьян. Всё на земле создаётся их трудом, и главное несчастье мира, источник всех его страданий, преступлений и горя трудовых людей в том, что крестьяне и рабочие в массе своей всё ещё слепы, всё ещё не понимают по слепоте своей, что, если они крепко, дружески объединятся, - им легко будет сбросить со своей шеи капиталистов, которые давно уже перестали быть людьми, а становятся всё более хищными и кровожадными животными.


Разумеется, всё это я говорю не для "Скептика", а для той молодёжи, которая в городе и деревне идёт на смену старой гвардии большевиков - людей, которые приставили огромному телу рабочих и крестьян Союза Советов хорошую голову - партию.

"Скептик" - это "лебедь", чёрный лебедь, он "рвётся в небеса". Он, в сущности, не столько "скептик", как романтик. Он - весь в чужих словах, среди них немало старинных, когда-то "мудрых" и до сего дня очень красивых слов. Но "мудрость" его внешняя, она наклеена на нём, как обрывки старых афиш на столбе или заборе. Он пишет: "Рабочие, которым вы служите если не из выгоды, то по недоразумению, никогда не воссоздадут той духовной культуры, той красивой жизни, которую они разрушили". Он - пассивный романтик. Пассивный романтизм - это романтизм усталых мещан, он всегда является на сцену жизни после бурных общественных трагедий и на смену активному романтизму, который обычно предшествует революциям. Пассивный романтизм является под ручку с богом, одним из главных козырей его политической игры. В нём есть некая лирическая и соблазняющая юношество "красота", вернее, красивость словесных узоров, и он весьма похож на плесень, хотя плесень относится не к политике, а к микологии, науке о грибах. Но пассивный романтизм всё-таки политика, - мы живём всё ещё в условиях классового общества, а в этих условиях, как известно, нет ничего, что было бы "вне политики".

Приятно зелёненькая плесень пассивного романтизма имеет целью своей реставрацию, проще говоря - ремонт личности, разрушенной в самом корне, раздвоенной в самой основе своего "я" даже тогда, когда эта личность, столь грандиозна, как Лев Толстой. Пассивный романтизм полагает, что если вытолкнуть личность из сферы задач и вопросов социальных, погрузить и углубить её в капризную игру её чувствований и мыслей о себе самой, то этим самым в стороне от жизни личность обретёт утраченную цельность, "внутреннюю гармонию". Но, отводя личность к себе самой, пассивный романтизм только углубляет процесс раздвоения и разрушения личности.

Наивно думать, что возможна гармоническая "красивая жизнь" при отвратительных и неустранённых условиях классового общества, при условии всеобщей анархической борьбы, при наличии зависти, жадности, подневольного и - часто - бессмысленного труда. Нелепо и бесстыдно думать, что кто-то - кто бы он ни был - имеет право строить себе уютное гнёздышко для красивой личной жизни в те дни, когда социальная жизнь становится всё более откровенно цинической, грязной, отравленной многообразными преступлениями против человека.

Мещанское содержание того пассивного романтизма, который сейчас постепенно, осторожно развивается в Союзе Советов, совершенно ясно. Романтизм этот ползёт по двум параллельным путям: по одному - к самоуглублению личности в свой мирок, в своё микроскопическое "я", по другому - к идеализации труда серпа и плуга, к идеализации труда, который ставит целью себе возрождение и развитие дешёвенькой, уютненькой, индивидуальной собственности. Тут - не только поэзия, но и соображения удобства, потому что на шее крестьянина безопаснее, удобней сидеть, чем на шее рабочего. Героический труд молота, который куёт действительно новую, коллективную жизнь, органически чужд и даже враждебен пассивному романтизму мещан, любителей "красивой жизни" и "духовной культуры".

Один из "культурных" наших людей, раньше - когда это было в моде - причислявший себя к революционерам, а впоследствии черносотенец, сказал в минуту откровенности:

- В сущности, какая у нас духовная культура? У нас - кабацкая культура: цыганские песни, венгерские скрипки и вообще - кабацкий романтизм. Существует небольшая группка людей, которые о чём-то философствуют, но еврей Гершензон чувствует подлинную Русь лучше русского.

На мой взгляд, в этих словах есть значительная доля правды. О "кабацком романтизме" сказано хорошо, он - что-то специфически русское. Чем сентиментальней "романтический" вой, тем оглушительнее действует он на людей ресторанной культуры. И невольно думаешь, что главным содержанием "красивой жизни", которую эти люди ныне оплакивают, наиболее вкусной духовной пищей их была именно пёстренькая, слащавая грязишка дорогих кабаков, - грязишка, которую люди эти сами же восторженно и творили. И, эмигрировав, они оказались наиболее способными к ресторанной деятельности, к песням с "тоской" и пляскам с удалью.

Романтизм людей этого типа ещё ниже, ещё жалобнее романтизма моего нижегородского соквартиранта Николая Пряхина, почтово-телеграфного чиновника. Сей рыжий юноша, скромный и всегда чисто вымытый, аккуратно одетый, насмотрелся потрясающих и бездарных драм Невежина, Шпажинского, вообразил себя безнадёжно влюблённым в актрису и решил прервать свою рыженькую жизнь.

Он пожелал сделать это "красиво". Достал бутылку из-под шампанского "Клико", наполнил её пивом, вынул из киота бумажные цветы, украшавшие икону, разбросал их перед собой по столу, выпил стакан пива, выстрелил в правый висок свой из револьвера Лефоше и, ослепнув на оба глаза, остался жить.

Рассказывая об этом своём геройстве, он добавлял:

- Вот какая насмешка коварной судьбы.

И осторожно щупал палочкой землю вокруг себя, глядя прямо на солнце, невидимое ему.


Некоторые из "механических граждан" упрекают меня в том, что будто бы я искусственно подбираю цитаты из глупых писем, а мудрые "обхожу молчанием". Это - неверно, граждане! Я очень внимательно читаю все письма и усердно ищу в каждом "признаков объективной истины". Но - или её нет, или я действительно так "плохо воспитан", что мне "истина химически несродна".

Вот предо мною огромное письмо - десять страниц не почтовой, а писчей бумаги, исписанной мелким почерком; на чтение такого письма нужно затратить по меньшей мере двадцать минут. Оно подписано: "Сибиряки", значит - "коллективное". Это усиливает его значение и моё внимание к нему. Однако речь его ведётся от первого лица, - от "я", а не от "мы".


"Пишу вам совершенно честно, не в целях обрызгать рвотной слюной колоссальную, героическую работу СССР. Не знаю сам, кто я - механический гражданин или какой-то другой квалификации. Сейчас я на советской работе. Но подошёл я к ней после отрицания её."


Прочитал я это и подумал: "Наконец что-то серьёзное!" Но - увы! Дальше следует знакомое и надоевшее:


"Народные массы шли за большевиками благодаря провокации в тылу Колчака таких героев, как пресловутый Анненков. Ему бы большевики должны поставить памятник, так как он и ему подобные завоевали Сибирь для большевизма. Эти мародёры клики Пуришкевича мечтали сразу свалить и большевиков и другие революционные партии, чтобы восстановить самодержавный сапог, и в этом духе работали, как только где-нибудь дорывались до власти."


Если допустить, что это "истина", так это будет истина только эсеровской фабрикации, а эсеры, кажется, даже и сами убедились, что они хотя и обильно, а всё-таки плохо фабрикуют "истину".

Далее "Сибиряки" сообщают, что "большевизм выполняет волю и желания Керзонов", затем идёт критика советского строительства, переписанная довольно подробно из эмигрантской прессы, затем грустные размышления о судьбе интеллигенции, которая "в огромном большинстве своём против СССР не потому только, что она - интеллигенция - продажна и служит тому, кто больше заплатит, - это огульное обвинение - глупость, которую, конечно, понимают большевики, - а, очевидно, потому, что есть что-то в СССР, что никак не даёт ей примириться с этим строем, хотя в конце концов советское правительство начинает платить интеллигенции сравнительно неплохо".

Это пишет интеллигент, точно указавший свою принадлежность к определённому политико-литературному органу. На мой взгляд, нехорошо он пишет. И едва ли советская интеллигенция скажет ему спасибо за эти - мягко говоря - неумные строки.

"Гибнет Россия по вине большевиков, - вот о чём вы должны писать", - рекомендует мне другой "печальник о горе народном". "Железа не хватает, угля не хватает", - кричит он.

Говорят, что в Европе железа осталось на шестьдесят лет, угля - на семьдесят пять и что европейская промышленность очень встревожена этим. Мне кажется, что большевики не повинны в том, что капиталистические государства тратят сотни миллионов тонн угля и металла на броненосцы, пушки, снаряды, на самозащиту и что благодаря войнам земля наша становится всё более нищей. Это распыление драгоценного металла и сжигание топлива кучкой капиталистов-анархистов, в сущности, одно из самых отвратительных преступлений против трудового народа. Был у нас замечательный, но мало известный - потому что был своеобразен - мыслитель Н. Ф. Федоров. Среди множества его оригинальных домыслов и афоризмов есть такой:

"Свобода без власти над природой - то же, что освобождение крестьян без земли". Это, на мой взгляд, неоспоримо.

Капиталистический строй добивается власти над силами природы только для того, чтобы укрепить свою власть над источником живой силы - над физической силой трудового народа.

Рабоче-крестьянская власть Союза Советов ставит перед собой иную цель: переработать возможно большее количество физической силы рабочих и крестьян в разумную, интеллектуальную силу и влиянием этой силы ускорить процесс подчинения всех энергий природы интересам трудовой массы, освобождения её от бессмысленного, каторжного труда на капиталистов. Разграблено железо, разграблен и сожжён чёрный уголь, во вред трудящимся тратится жидкий уголь - нефть - и белый - электричество, серый - торф, зелёный - дрова, солома; но остаётся ещё много углей, пользоваться которыми капиталистический строй не научился: это голубой уголь - ветер, синий уголь - морские приливы и отливы, красный уголь - энергия солнца. Всё это - источники энергии, которых хватит на тысячелетия. Необходимо, чтобы пользование этими энергиями было изъято из-под власти хищников, которые рассматривают физическую силу рабочих тоже как уголь и сжигают её для укрепления своей преступной деятельности, - эта деятельность преступна потому, что истощает сокровища земли - сжигает, распыляет их только ради укрепления своей власти над рабочими, крестьянами, а также над технической, научной и над всякой иной рабочей интеллигенцией.

Я вижу, что рабоче-крестьянская власть хорошо понимает всё это, вижу, что она смело работает в этом направлении.