# Язык драматургии Горького

Б Нейман

("Егор Булычев" и "Василий Достигаев").

## Б. НЕЙМАН


## ЯЗЫК ДРАМАТУРГИИ ГОРЬКОГО


("ЕГОР БУЛЫЧЕВ" и "ВАСИЛИЙ ДОСТИГАЕВ")


Вопрос о сценичном языке Горького, о речевом складе его персонажей -- один из основных вопросов драматургии крупнейшего писателя наших дней.

Сам Горький в своей недавней статье "О пьесах" справедливо указывает на то, что именно речевой склад действующих лиц является сильнейшим средством сценического воздействия и основным компонентом при организации драматических образов. Суть дела заключается в том, что из пьесы, "в противоположность роману, исключается автор как комментатор своих героев и их поступков. Поэтому сценические персонажи должны дойти до восприятия зрителя непосредственно, и это восприятие персонажей создается исключительно и только их речами, т. е. чисто речевым языком". Именно отсутствие поясняющей указки романиста ставит перед драматургом задачу: "Чтоб речь каждой фигуры пьесы была строго своеобразна, предельно выразительна". "Только при этом условии зритель поймет, что каждая фигура пьесы может говорить и действовать так, как это утверждается автором и показывается артистами".

Огромное значение этого вопроса, его исключительные масштабы станут ясны для нас, если мы, вслед за самим Горьким, вспомним, что "общим и печальным пороком нашей молодой драматургии является прежде всего бледность языка авторов, его сухость, бескровность, безличность".

Поэтому попытка (хотя бы и в виде нескольких кратких замечаний) вскрыть речевую характеристику персонажей Горького может иметь значение не только как средство характеристики действующих лиц через их язык, но и чисто педагогическое.

В изложении ограничимся анализом двух последних сценических произведений Горького "Егора Булычева" и "Василия Достигаева" как наиболее нам близких и актуальных созданий его драматургического творчества.

В центре обеих пьес стоят об разы, давшие названия произведениям, близким по богатству и разнообразию языкового оформления и различным по идеологической целеустремленности.

Критикой не раз было отмечено, что образ Булычева дан глубоко диалектично. Герой раскрыт писа телем, с одной стороны, как символ умирающего мира, хранящий в себе черты разлагающихся начал, и, с другой стороны, как человек, вырывающийся из старой оболочки, отбрасывающий от себя традиции и взгляды "чужой улицы"...

Если вслушаться в его взволнованные монологи, "кусающие" реплики и едкие вопросы, то заметим, что этот процесс идет по трем основным линиям, имея три об'екта стихийного возмущения. Эти об'екты -- империалистическая война как типическое выявление всей сущности старого строя, церковно-монашеское засилье как, один из пороков его и, наконец, мещанско-бытовое окружение как наиболее непосредственно ощутимое каждодневное проявление того же уклада жизни.

Разоблачение империалистической сущности войны, до понимания которой поднялся Булычев, проявляется в логико-синтаксической форме постановки уточняющих вопросов, классовая острота которых срывает оболочку "надклассового" восприятия событий.

Булычев: Ну, и что еще? Несчастная война?

Башкин: Кто же спорит?

Булычев: Для кого несчастная?

Башкин: Для нас.

Булычев: Для кого, для нас? Ты же говоришь: от войны миллионы наживают? Ну?

Башкин: Для народа... значит...

Перед нами в ослабленном, затуманенном виде логико-синтаксический прием, блистательные образцы которого мы найдем в полемических схватках оратора первых дней революции Володарского и в особенности в таких речах Владимира Ильича, как "Об обмане народа" и т. д.

По отношению к другому врагу -- церкви Горький в образе Булычева применяет серию новых приемов. Сюда относится "игра" снижающей рифмовкой. Замечание Меланьи о том, что деньги, данные взаймы Булычеву, принадлежат обители, вызывает такую малолюбезную реплику: "Ну, все единю: обители, обидели, грабители". А утверждение Павлина, что на церкви лежит обязанность "воспламенять дух", мгновенно рождает поговорочного типа ответ: "Воспламенили дух, да в лужу -- и бух". Той же цели служит пародийное снижение торжественного стиля церковников посредством разбивки высокого слова на две весьма "низкие" части.

Павлин: Злое и пагубное творится в присутствии отроковицы.

Булычев: От рукавицы, от рукавицы.

Той же цели служат иронически-интонированные "почтительные" обращения типа: "Садись... преподобная" и т. д.

Особо удачно своеобразное применение церковно-славянских цитат. И едва ли в восторге была бы Меланья, пришедшая к Егору за возвращением денег, если бы она услышала от него то, что он ей предполагал сказать: "И остави нам долги наша".

Те же приемы снижения применены Булычевым для борьбы с мещанством окружающей среды.

Иная целевая установка центрального образа второй пьесы -- и иные средства осуществления ее.

Но в языковом отношении он не менее ярок, чем его бивший компаньон и герой предыдущей пьесы. И если вождь местных черносотенцев Нестрашный невольно восторгается остротой его языка ("Ловок на язык", "Все знают, что ты прибаутками богат"), то это естественная дань своеобразному языковому дару "героя". Да и сам Достигаев знает силу своего языкового обаяния. В обычном своем жанре пословиц он недаром говорит о себе: "Ну, пойму, помолчу, язык поточу", но все его крылатые словца, разумеется, не случайны. Он их легко бросает: "Потомки, пустые котомки", "Не туда сунул валета и -- наказан за это", "Медведи -- плохие соседи". В этих лукавых блестках юмора, в наивно-рифмюванных пустячках острое жало стремящегося к власти буржуа, колкое высмеивание того, кто, разумеется, против феодальной монархии, которая мешает фабриканту, недоверчиво посматривает на соседа и готов "приспособиться" ко всякому строю, если только его можно эксплоатировать в свою пользу. Приспособленец, лишь намеченный первой частью трилогии (вспомним заключительное в "Егоре Булычеве": "Надо примкнуть"), он здесь развернулся во всем блеске своих несомненных, но весьма опасных дарований. В интимных разговорах он невольно вскрывает свою сущность повторным словцом: "Надо приспособиться", "Немцы отлично... приспосабливаются", но в беседе с посторонними он настороже и легко ускользает под защиту односложных реплик:

Нестрашный: Что скажешь, Достигаев ?

Достигаев: Слушаю.

Нестрашный: Хитришь все.

Достигаев: Учусь.

Но вот в Петрограде образовалось новое правительство, рабочее. Надо "примкнуть". Речевой стиль Достигаева мгновенно меняется. В его речи звучит "сниженная напевность". Он пробует свой голос на новый лад, разворачивает фразу с инверсированными прилагательными и глаголами, с боевым напряжением повторных вопросов: "Значит: в Петрограде образовалось новое правительство, рабочее. Ну. что ж? Деды и прадеды наши из рабочих вышли, отцы с рабочими этими трудились, почему же и мы не сумеем?" Речь звучит почти героически. Правда, "рабочий стиль" пока еще не отделен от народнического. Достигает еще не прочитал по словарю все необходимые статьи. Его "благородное". "Вот в какое преступление против народа хотел ты втянуть меня" еще недостаточна "классово" преподнесено. Он еще подучится, он еще найдет нужные слова -- пока не будет пойман среди шелухи этих слов и вырван из словесных вывертов и стилистических ухищрений своего приспособленчества.

Но Горький-драматург помнит правило Горького-теоретика: надо "чтобы речь каждой фигуры была строго своеобразна". И сила пьес Горького в том, что каждый персонаж его сценических произведений говорит своим, неповторимым голосом.

Вот группа представителей религии, с которыми Булычев ведет неорганизованную борьбу, а Достигаев -- двойственную политику. Горький нашел каждому из них классово четкую и профессионально убедительную речь. Язык Павлина не смешаешь с репликами Меланьи. Светский поп, побывавший в Думе, "нюхавшийся", по словам Нестрашного, с эсерами,-- это неизменный вития, который никак не может отказаться от стиля проповедника. Отсюда лексика, отводящая нас к тексту "священных книг", к стилю высокой книжности,. -- все эти "сей", "оный", "винопитие", "лиходей", "злокозненный", "ввергать", "подлежать" и т. п. Отсюда пристрастие к деепричастным оборотам ("взглянув же углубленно", "возвращаясь к речи"), инверсированный порядок слов ("в речи своей", "народа нашего") и многосложная витиеватость периодов.

Иное дело Меланья. Она в речи острее, напряженнее, страстнее. Ее клобук -- достаточная защита для купеческих страстей стяжания и похоти. Ее речь, ярко показанная уже в первой пьесе, заостряется во второй, полная ненависти к неизбежной победе новых сил. Ее словарь восходит к трем основным темам: к монастырской обители с ее елейностью ("помилуй бог", "господь с тобой"), а еще более -- грозными укорами ("кайся", "еретик", "кощунствуешь")-- к купеческой мошне ("деньги", "капитал") и раздраженной бранчливости, которая обострена развитием событий ("ах, негодяй", "мошенник" и пр.).

И ей не нужна защитная витиеватость Павлина.

Изумительно даны декадентствующая Антонида, провинциальный Милюков -- Звонцов, прущий напролом Нестрашный и- целый ряд других персонажей.

Группа большевиков, едва намеченная в "Булычеве", дана значительно ярче, в "Достигаеве", но широкое полотно еще впереди. Все же и теперь хочется отметить сочный язык Рябинина. Самое обаятельное в нем -- непритязательный юмор, который достигается применением отвлеченного книжного слова к отнюдь не книжным обстоятельствам (Донат: "Изобьют тебя когда-нибудь". -- Рябинин: "Это не исключается". Или: Донагг: "Тебя, слышно, прогнали сегодня с митинга-то?" -- Рябинин: "Был такой случай").

А наряду с этим -- четкость и энергичная решительность: "Значит, так: стишки к чертям собачьим. Сама сообрази: зачем печатать вредную ерунду, если можно ее не печатать. И никаких статеек об этом блаженном болване не надо. Так и скажи Тятину".

Эта речь, речь рабочего-большевика, ощутительно отличается от речи давнишней политической работницы-интеллигентки Калмыковой. Ее речь не страдает вялостью Тятина -- "Мамина", но в ней есть несомненный налет литературности ("складывается впечатление", "образумите волю", "великодушничать"). Это восприятие подчеркивается склонностью Калмыковой к четкой развернутой сложной фразе.

Об этом говорит и типически литературно поданное перечисление качеств, присущих руководителям: "Каждый из них прошел долголетнюю шкалу тюрем, ссылок, напряг женкой учебы". Пред нами именно такой человек, сочетавший "напряженную учебу" с крепкой политической линией.

Но сквозь все эти языковые характеристики, данные рукою настоящего мастера, проглядывает нечто большее, чем только уверенное искусство и высокое совершенство художника; За этим мастерством отчетливо ощущается именно пролетарский писатель, драматург к боец, который вовсе не безразличен к судьбе своих героев. Юн не вне их, он с ними, бичующий одних и превозносящий победу других. Он всеми средствами своего великого искусства разоблачает приспособленчество, мещанское убожество, пустозвонный карьеризм, ложь духовного пасторства -- все основы, весь строй старой жизни. Он весь в порывах к новому, весь в строительстве рождающегося мира.


"Литературная газета", No 56, 1933