Гра Феликс
Марсельцы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Les Rouges du Midi.
    Повесть из времен Французской революции.
    Текст издания: журнал "Историческій Вѣстникъ", т. 67, 1897.

   

МАРСЕЛЬЦЫ

ПОВѢСТЬ ИЗЪ ВРЕМЕНЪ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦІИ ФЕЛИКСА ГРА

(Les rouges du Midi)

ПРИЛОЖЕНІЕ КЪ ЖУРНАЛУ "ИСТОРИЧЕСКІЙ ВѢСТНИКЪ"

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
ТИПОГРАФІЯ А. С. СУВОРИНА. ЭРТЕЛЕВЪ ПЕР., Д. 13
1897

ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКА.

   Современная провансальская литература, за исключеніемъ поэзіи Мистраля, почти неизвѣстна, а потому появленіе на французскомъ и англійскомъ языкахъ перевода провансальскаго беллетристическаго произведенія очень рѣдкое явленіе. Тѣмъ болѣе шума надѣлала повѣсть Феликса Гра "Les rouges du Midi" (Красные Юга), которая появилась въ Америкѣ въ англійскомъ переводѣ и разошлась въ нѣсколько мѣсяцевъ въ шести изданіяхъ, а затѣмъ переведена по-французски и напечатана въ фельетонахъ газеты "Temps". Авторъ ея, поселянинъ по происхожденію, родился въ деревнѣ Мальморъ, въ департаментѣ Ваклюзы въ 1844 г., и вступительная глава повѣсти, имѣя чисто автобіографическій характеръ, рисуетъ картину его дѣтства. Сдѣлавшись замѣчательнымъ провансальскимъ поэтомъ, онъ издалъ четыре тома своихъ произведеній, написалъ на томъ же мѣстномъ нарѣчіи сборникъ разсказовъ и помѣщалъ разнообразныя статьи въ журналѣ общества провансальскихъ писателей, извѣстнаго подъ названіемъ "Felibrige", главой котораго онъ состоитъ со времени смерти другаго извѣстнаго провансальскаго поэта, Руманиля. Первый его опытъ въ историческомъ романѣ имѣетъ громадный успѣхъ, и какъ въ Америкѣ, такъ въ Англіи и Франціи, критика отнеслась къ нему самымъ сочувственнымъ образомъ. Такіе выдающіеся люди, какъ американскій публицистъ Ричардъ Стоддардъ и Гладстонъ, заинтересовались этимъ романистомъ-поселяниномъ и его новымъ произведеніемъ. Первый пишетъ въ "Record": "Повѣсть Феликса Гра отличается удивительной силой и необыкновенными эффектами, выведенныя имъ лица умно и прекрасно задуманы; среди блестящихъ картинъ поразительныхъ перипетій французской революціи, развивается поэтическій, нѣжный, какъ благоуханіе лиліи, романъ. Феликсъ Гра первый показалъ въ настоящемъ свѣтѣ дѣйствія марсельскаго баталіона, который состоялъ изъ пламенныхъ патріотовъ, а не изъ бѣшеныхъ головорѣзовъ и поддонковъ общества, какъ ихъ изображали впродолженіе ста лѣтъ". Эта историческая сторона разсказа Феликса Гра обратила на себя вниманіе и Гладстона, который чутко слѣдитъ не только за политическими событіями, но и за литературными явленіями; онъ вступилъ съ нимъ въ переписку насчетъ тѣхъ матеріаловъ, которыми пользовался провансальскій романистъ для своего замѣчательнаго произведенія, и тотъ откровенно обнаружилъ всю подкладку своего разсказа. "Что касается фактовъ,-- говоритъ Гра въ письмѣ къ Гладстону, которое служитъ лучшимъ предисловіемъ къ "Марсельцамъ",-- то я частью взялъ ихъ изъ словъ самого Паскаля, а частью моего дѣда Доменика и моей матери, еще находящейся въ живыхъ, хотя ей уже 91 годъ. Она часто описывала мнѣ сцену въ мальморской больницѣ, гдѣ папистскіе роялисты, переодѣтые монахами, убили либераловъ. Эпизодъ нанесенія ударовъ отцу Паскаля основанъ на дѣйствительномъ происшествіи, случившемся съ моимъ собственнымъ прадѣдомъ. Хотя простой поселянинъ, онъ имѣлъ мула, на которомъ привозилъ жатву съ поля домой; однажды онъ возвращался съ своимъ муломъ въ деревню, какъ вдругъ повстрѣчалъ маркиза Годаня, который ѣхалъ верхомъ, и тотчасъ свернулъ въ канаву, чтобъ предоставить маркизу всю дорогу, бывшую довольно узкой, но онъ сдѣлалъ это не довольно скоро, и маркизъ ударилъ его два раза по лицу своимъ бичемъ такъ сильно, что слѣды этихъ ударовъ оставались на его лицѣ впродолженіе многихъ дней. Мой прадѣдъ и вся его семья очень боялись, чтобъ это происшествіе не имѣло дурныхъ послѣдствій, и впродолженіе нѣсколькихъ недѣль его тщательно скрывали изъ страха, чтобъ его не подвергли тѣлесному наказанію или не посадили въ тюрьму. Подобные факты тогда не составляли ничего необыкновеннаго, и нашъ знаменитый поэтъ Фридрикъ Мистраль, съ которымъ я однажды бесѣдовалъ о жестокомъ обращеніи въ старину помѣщиковъ съ поселянами, разсказалъ мнѣ, что его дѣдъ получалъ такіе же побои и за то же самое отъ какого-то аристократа. Что касается документовъ, то можно видѣть въ авиньонской библіотекѣ постановленіе папскаго вице-легата, одобренное французскимъ королемъ, въ силу котораго наказывалось "палками, галерами или смертной казнью", согласно доброй волѣ легата, "самое пустое нарушеніе закона, за что въ настоящее время взыскивается штрафъ въ одинъ франкъ. Еще скажу, что существуетъ переписка Барбару, безспорно устанавливающая тотъ фактъ, что Сантеръ, подъ предлогомъ болѣзни, измѣнилъ своему обѣщанію принять участіе въ нападеніи на Тюльери и ждалъ неудачи этого предпріятія, чтобъ оказать помощь королю; эта же переписка подтверждаетъ, что и за Петіономъ зорко слѣдили все время съ цѣлью помѣшать ему воспрепятствовать рѣшительному шагу марсельцевъ. Вообще моей цѣлью было писать не исторію въ полномъ смыслѣ этаго слова, а краткій историческій разсказъ доказывающій, что Марсельцы, поднявъ возстаніе, обезпечили торжество революціи, и что среди нихъ раздался первый протестъ противъ заблужденій, жестокостей и крайностей Террора". Въ своемъ отвѣтѣ, отъ 3-го сентября настоящаго года, Гладстонъ замѣчаетъ: "въ Англіи и, я полагаю, въ другихъ странахъ насъ учатъ съ юности смотрѣть съ ужасомъ на крайности французской революціи, но книги, подобныя вашей, научатъ насъ, что главная отвѣтственность за эти крайности лежитъ на системѣ и людяхъ, которые впродолженіе многихъ поколѣній старались изгладить изъ ума народа идею закона и права, общественнаго, гражданскаго и личнаго".
   Дѣйствительно, разсказъ Феликса Гра, напоминающій нѣсколько романы Эркмана-Шатріана, но отличающійся болѣе свѣжимъ, безъискусственнымъ колоритомъ, основанъ въ своей исторической подкладкѣ на новѣйшихъ архивныхъ розысканіяхъ, доказавшихъ, что марсельскій батальонъ, игравшій въ событіи 10-го августа такую рѣшающую роль, состоялъ не изъ злодѣевъ и бѣглыхъ арестантовъ, какъ долго увѣряли враги революціи, но изъ пламенныхъ патріотовъ, почти исключительно бывшихъ національными гвардейцами въ своемъ родномъ городѣ. Самый эпизодъ похода марсельцевъ на Парижъ тѣмъ интереснѣе, что они первые пѣли гимнъ Руже-де-Лиля и доставили ему такую популярность, что его назвали "марсельезой" въ честь этихъ первыхъ его пѣвцевъ.
   

ВМѢСТО ПРОЛОГА.
Мои посидѣлки.

   Когда онъ постарѣлъ, очень постарѣлъ, когда ему пошелъ десятый десятокъ, нашъ добрый сосѣдъ Паскаль, сынъ старухи Патины, уже только болталъ безъ всякаго смысла; а прежде онъ намъ разсказывалъ подробно и основательно, во время долгихъ зимнихъ посидѣлокъ, свой походъ съ марсельцами на Парижъ и свои кампаніи во время имперіи, отъ битвы подъ Пирамидами до Ватерло. И постоянно онъ повторялъ:
   -- Я скоро умру. Я скоро умру. А послѣ меня умретъ сейчасъ же и мой братъ Ланжъ. Тогда некому будетъ смотрѣть за нашимъ муломъ.
   Бѣдный Паскаль! Грустно было видѣть, что онъ дошелъ до этого, онъ, который своими эпическими разсказами заставлялъ насъ сидѣть цѣлые вечера, разиня рты, слушая какой нибудь эпизодъ изъ исторіи революціи, или войнъ съ нѣмцами, русскими и англичанами.
   Мнѣ кажется, что я вижу теперь передъ собою, какъ онъ сидитъ по срединѣ длинной скамейки, стоявшей вдоль стѣны въ мастерской сапожника, гдѣ мы и всѣ сосѣди собирались по вечерамъ на посидѣлки.
   Одна и та же лампа служила сапожнику и его ученику, но каждый изъ нихъ имѣлъ свой стеклянный шаръ съ водой, въ которомъ свѣтъ лампы принималъ солнечный блескъ, отражаясь на ихъ работѣ. Подлѣ скамейки находилась большая печь, накаленная докрасна, такъ что въ комнатѣ было до того жарко, что мы всѣ казались мокрыми курицами. Когда старикъ Паскаль доходилъ въ своихъ разсказахъ до патетическихъ моментовъ и начиналъ выражаться если не стихами, то риѳмованной прозой, то даже сапожникъ и его ученикъ повертывались спиной къ свѣту и, не смотря на гнѣвные взгляды хозяйки, прекращали работу. Какъ могли они колотить молоткомъ по подошвѣ, когда они, подобно намъ всѣмъ, широко открывали глаза и развѣшивали уши, чтобы не проронить ни одного слова старика.
   А я, мальчикъ восьми и девяти лѣтъ, ощущалъ въ эти минуты самое большое наслажденіе въ жизни.
   Отправляясь спать, я всегда сожалѣлъ, что вечеръ такъ скоро кончился, и ждалъ съ нетерпѣніемъ слѣдующаго дня, чтобы снова усѣсться на скамейкѣ въ уголку рядомъ съ кошкой, и дослушать прерванный разсказъ о какой нибудь битвѣ.
   Поэтому легко представить мое отчаяніе, когда десяти лѣтъ меня заперли въ Сенъ-Гардскую школу. Я очень хорошо помню, какъ меня отвезла рыжая лошадь моего отца, запряженная въ таратайку, въ которой лежали мой матрасъ и кожаный чемоданъ. Не успѣли мы въѣхать во дворъ школы, какъ выбѣжали два человѣка и взяли вещи, а отецъ спустилъ меня на землю, поцѣловалъ на обѣ щеки, сунулъ въ руку горсть мѣдныхъ монетъ и быстро уѣхалъ. Старый привратникъ Викторъ, съ козлиной бородкой, ввелъ меня въ домъ и заперъ за собою дверь на ключъ.
   Пока было свѣтло, я не скучалъ: я считалъ свои деньги и, бросая ихъ на полъ, прислушивался къ ихъ звону. Потомъ я познакомился съ полдюжиной новыхъ учениковъ, такъ же, какъ и я, запертыхъ на ключъ. Но при наступленіи ночи, послѣ ужина, пришлось идти спать, и тутъ-то охватило меня жгучее горе. Я вспомнилъ, что моя мать развязывала мнѣ башмаки, чтобы я поскорѣе улегся спать, въ тѣ вечера, когда я возвращался домой усталый изъ дома сапожника, повторяя мысленно все, что я слышалъ отъ стараго Паскаля. При этихъ воспоминаніяхъ слезы потекли у меня по щекамъ, пока дѣтскій, безмятежный сонъ не сковалъ мнѣ глазъ.
   Проснувшись на слѣдующее утро, я съ грустью сказалъ себѣ, что цѣлый день мнѣ не видѣть матери, а вечеромъ не слышать разсказовъ Паскаля. Снова ночью я плакалъ и снова утромъ мрачно смотрѣлъ на жизнь.
   По прошествіи недѣли пріѣхали ко мнѣ мать и отецъ, чтобы меня провѣдать и узнать, хорошо ли я сплю, и привыкаю ли къ новой жизни. Какъ они удивились, услыхавъ отъ меня, что я хочу вернуться домой и не буду ни ѣсть, ни спать въ этой противной школѣ.
   -- Ну, красавчикъ мой,-- сказалъ отецъ:-- тебѣ надо учиться, а то, что ты сдѣлаешь, какъ станешь большимъ?
   -- Я хочу вернуться домой. Я и такъ достаточно знаю.
   -- Что же ты знаешь?
   -- Я умѣю читать.
   -- А еще что?
   -- Умѣю считать.
   -- Это хорошо, но надо еще научиться многому кое-чему: напримѣръ, латинскому, да греческому языку.
   -- Я не хочу этому учиться и желаю вернуться домой.
   -- Полно, полно. Вѣдь ты хочешь быть докторомъ, нотаріусомъ, адвокатомъ, или патеромъ? А вѣдь для всего этого надо знать полатыни и погречески.
   -- Я не хочу быть ни докторомъ, ни патеромъ, ни адвокатомъ, ни нотаріусомъ.
   -- Ты хочешь быть поселяниномъ? Нѣтъ, это плохое ремесло, повѣрь мнѣ. Да что съ тобой говорить, твоя дурь скоро пройдетъ.
   -- Я не хочу быть поселяниномъ, а хочу вернуться домой.
   Моя мать все время молчала и только, качая головой, чистила мнѣ печеные каштаны, которые я ѣлъ, споря съ отцемъ.
   -- Будемъ говорить напрямикъ,-- сказалъ онъ наконецъ съ нетерпѣніемъ:-- чѣмъ же ты хочешь быть?
   -- Я хочу быть сапожникомъ.
   -- Ахъ, ты дуракъ!-- воскликнулъ отецъ:-- вишь, что задумалъ! Да кто тебѣ внушилъ такую дикую мысль?
   Я опустилъ глаза, покраснѣлъ и не смѣлъ признаться, что я хотѣлъ идти въ ученье къ сапожнику только потому, чтобы вѣчно слушать разсказы стараго Паскаля. О, для этихъ разсказовъ можно было рѣшиться на все!
   Предчувствуя, что время все уладитъ, отецъ уговорилъ меня остаться въ школѣ до конца мѣсяца и обѣщалъ тогда взять меня домой и отдать въ обученіе сапожному мастерству, если я къ тому времени не привыкну къ своей новой жизни. Но, чтобы придать школѣ нѣкоторую прелесть въ моихъ глазахъ, онъ обѣщалъ устроить мнѣ уроки рисованія и музыки, а то и другое было моей страстью. Съ этой цѣлью онъ купилъ мнѣ тотчасъ ящикъ съ красками и флейту. Все это меня очень обрадовало и успокоило, такъ что, прощаясь съ матерью, я шепнулъ ей на ухо:
   -- Я теперь останусь въ школѣ, только пришли мнѣ тѣ пять маленькихъ томиковъ, которые я читалъ во время моей послѣдней болѣзни. Ты знаешь, тамъ говорится объ Улиссѣ и Ахиллѣ.
   -- Да, да, знаю, это исторія осады Трои. Я тебѣ ее пришлю при первой возможности.
   Такимъ образомъ, благодаря ящику съ красками, флейтѣ и троянской войнѣ, я не сдѣлался сапожникомъ, а привыкъ къ школьнымъ занятіямъ, и старикъ Гомеръ заставилъ меня забыть старика Паскаля.
   А все-таки, раздумывая о моей прошедшей жизни, я часто спрашиваю себя: не лучше ли было бы, если бы я пошелъ въ сапожники? По крайней мѣрѣ, тогда сколько бы я наслушался прекрасныхъ разсказовъ, которыми старикъ Паскаль постоянно утѣшалъ своихъ слушателей въ продолженіе двадцати лѣтъ въ долгія зимнія посидѣлки въ моемъ родномъ селеніи Мальморѣ. А теперь я могу только передать вамъ одинъ изъ его разсказовъ, слышанный мною въ дѣтствѣ.
   

I.
Бѣдняки.

   Однажды вечеромъ всѣ по обыкновенію были на своихъ мѣстахъ. Я прижался въ уголокъ со своей кошкой и думалъ про себя: какъ бы это кто нибудь попросилъ старика Паскаля начать новый разсказъ, такъ какъ онъ только наканунѣ окончилъ свое повѣствованіе о битвѣ подъ Ватерло.
   -- А знаете, что, Паскаль,-- сказалъ неожиданно Матеронъ:-- я уже давно хотѣлъ у васъ спросить, какъ это вы, поселянинъ изъ Мальмора, попали въ марсельскій баталіонъ, который ходилъ на Парижъ въ первый годъ революціи?
   -- Благодаря нищетѣ,-- отвѣчалъ Паскаль своимъ звонкимъ мелодичнымъ голосомъ.
   И мы всѣ уставились на него глазами.
   -- На что могутъ теперь люди жаловаться,-- продолжалъ онъ:-- развѣ только на излишекъ? Въ настоящее время каждый поселянинъ имѣетъ свой клочекъ земли, а земля даетъ ему кусокъ хлѣба! Но я, напримѣръ, двѣнадцати лѣтъ отъ роду, никогда не видывалъ ни квашни, ни боченка изъ-подъ вина, въ несчастной хижинѣ, гдѣ жили мои родители по милости маркиза Амбрена. На шестнадцатомъ году я впервые отвѣдалъ супа съ гнилымъ свинымъ саломъ. До тѣхъ же поръ мы жили только тѣмъ, что могли извлечь отъ небольшаго участка плохой земли, которую маркизъ намъ жаловалъ за сборъ испола желудей въ его помѣстьѣ. На своемъ участкѣ мы только могли сѣять горохъ, бобы, чечевицу, благодаря которымъ мы втроемъ: отецъ, мать и я, не умирали съ голоду съ пожиравшими насъ благодаря грязи насѣкомыми. Только разъ въ годъ мои родители отправлялись въ сосѣднюю деревню и пекли тамъ хлѣбъ изъ бобовъ, желудей и щепотки ржаной муки. Этотъ хлѣбъ каждое утро рубилъ на ломти отецъ, а подъ конецъ года топоръ притуплялся: такъ крѣпокъ былъ черствый хлѣбъ.
   Впервые я отвѣдалъ бѣлаго хлѣба въ одинъ прекрасный день, проходя мимо двора замка. Дочь маркиза, Аделина, бывшая одинаковыхъ со мною лѣтъ, подошла ко мнѣ и, отломивъ кусокъ, отъ ломтя, который она держала въ рукѣ, подала мнѣ. Но маркиза побранила ее за это.
   -- Аделина, Аделина, зачѣмъ ты даешь хлѣбъ этому воришкѣ? Не надо пріучать его къ бѣлому хлѣбу, а то онъ, пожалуй, когда нибудь вырветъ его у тебя! Ступай прочь, нищій мальчишка, или я натравлю на тебя собакъ.
   Я бросился бѣжать со всѣхъ ногъ, но крѣпко сжималъ кусокъ, хлѣба, который потомъ показался мнѣ удивительнымъ лакомствомъ.
   Въ другой разъ я пробирался голодный по задкамъ скотнаго двора и вдругъ замѣтилъ въ канавѣ выброшенную кочерыжку капусты. Я съ жадностью бросился туда, чтобы ее поднять, но въ ту же минуту съ другой стороны поспѣшила къ той же кочерыжкѣ жирная большая свинья со слѣдовавшими за нею поросятами. Я ускорилъ шаги, чтобы опередить ее, но мнѣ перерѣзалъ дорогу скотникъ, человѣкъ очень злой и грубый, онъ ударилъ меня изо всей силы палкой, и я, предоставивъ кочерыжку свиньѣ, пустился бѣгомъ домой. Но позади я слышалъ голосъ маркиза, который кричалъ изъ окна:
   -- Такъ ему и надо, негодяю! Онъ хотѣлъ обидѣть господскую свинью. Мерзавцы эти крестьяне! Они насъ съѣли бы живьемъ, если бы мы только поддались.
   Эти два случая запали въ мою память и наполняли горечью мое сердце.
   Поэтому я не могъ хладнокровно видѣть, какъ при проходѣ мимо нашей хижины маркиза, его жены и сына, служившаго въ королевской арміи, мой старикъ отецъ и добрая мать выходили на порогъ и, становясь на колѣна, кланялись имъ въ землю. Мнѣ было стыдно, и я едва сдерживалъ овладѣвавшій мною гнѣвъ.
   -- Что же ты прячешься,-- говаривалъ мнѣ отецъ послѣ удаленія маркиза и его семьи:-- я тебя другой разъ заставлю преклонить колѣна передъ нашимъ добрымъ господиномъ.
   Наивная простота отца еще увеличивала мои душевныя страданія.
   Изъ всей семьи маркиза Амбрена я только видалъ съ удовольствіемъ маленькую Аделину, которая наградила меня кускомъ бѣлаго хлѣба; ей я кланялся охотно и съ уваженіемъ. У нея глаза были такіе мягкіе, нѣжные, и она всегда улыбалась, встрѣчая меня.
   Однажды вечеромъ, въ недѣлю всѣхъ святыхъ, мы сидѣли вокругъ котла съ бобами, какъ вдругъ отецъ сказалъ:
   -- Завтра намъ надо идти собирать желуди въ Неске. Пора сдѣлать запасъ на зиму: она, говорятъ, будетъ тяжелая. Я, право не знаю, что и думать, но творятся странныя дѣла: въ Авиньонѣ люди рѣжутся, какъ звѣри, а въ Парижѣ революція, и маркизъ отправляется туда со своей семьей, чтобы оказать помощь королю, которому грозитъ большая опасность.
   Въ первый разъ я тутъ услышалъ, что во Франціи есть король, и тотчасъ мнѣ пришла въ голову мысль, что если маркизъ идетъ на защиту короля, то было бы недурно пойти противъ него.
   Слова отца меня удивили, но потомъ я забылъ объ нихъ, тѣмъ болѣе, что на другой день мы отправились на сборъ жолудей.
   Погода была ужасная: мы встали рано и пошли въ темнотѣ по мерзлой дорогѣ. Вѣтеръ дулъ холодный и рѣзалъ лице, словно иглами. Уже начинало свѣтать, какъ мы добрались до Неске, гдѣ были купы громадныхъ дубовъ.
   Ужасно тяжело было собирать окоченѣвшими руками скользкіе желуди. Бѣдный отецъ, въ грубой рубашкѣ, шерстяной курткѣ, короткихъ штанахъ, дырявыхъ чулкахъ и деревянныхъ башмакахъ, ежился и кряхтѣлъ при каждомъ порывѣ леденящаго вѣтра, а я кутался, какъ могъ, въ накинутую на плечи овечью шкуру.
   Мы работали молча, какъ вдругъ я услыхалъ лай собакъ маркиза на другой сторонѣ горы. Черезъ минуту показался заяцъ, преслѣдуемый собаками. Онъ быстро несся на насъ, и я уже хотѣлъ бросить въ него камнемъ, какъ хитрый звѣрекъ, увидѣвъ грозившую ему опасность, свернулъ въ сторону и исчезъ въ лѣсу. Собаки съ громкимъ лаемъ бросились туда же.
   Отецъ ничего этого не видѣлъ и продолжалъ собирать желуди. Неожиданно на гребнѣ горы показался сынъ маркиза, офицеръ; онъ быстро бѣжалъ внизъ, держа въ одной рукѣ ружье, а въ другой хлыстъ. Увидавъ его, отецъ опустился, по обыкновенію, на колѣна, но жестокосердный Роберъ, не говоря ни слова, ударилъ его такъ сильно хлыстомъ по лицу, что тотъ повалился на землю. Видя это, я бросился бѣжать въ гору и почти ползкомъ взобрался на верхъ, слыша удары, наносимые отцу офицеромъ, который громко кричалъ:
   -- Ахъ, ты мерзавецъ! Ты испортилъ мою охоту, ты спугнулъ зайца.
   И удары сыпались на несчастнаго. Но, повидимому, этого было мало, и на помощь Роберу явился лѣсникъ громаднаго роста и нѣмецъ по происхожденію. Его имя было такое странное, что никто изъ насъ не могъ его произнести, и мы звали этого негодяя Сурто. Онъ также набросился на моего отца и сталъ осыпать его новыми ударами. Я уже былъ тогда на гребнѣ горы и при видѣ этого ужаснаго зрѣлища не выдержалъ, схватилъ большой камень и бросилъ его изо всей силы. Онъ пролетѣлъ мимо головы лѣсника и ударился объ ногу Робера.
   -- Ай, ай!-- воскликнулъ онъ и, обернувшись, увидалъ меня.
   Онъ схватилъ ружье, прицѣлился и выстрѣлилъ два раза кряду.
   Пули просвистѣли въ деревьяхъ, а я уже былъ далеко въ лѣсу.
   Хотя я былъ тогда почти ребенокъ: мнѣ не было четырнадцати лѣтъ, но я все-таки понялъ, что мнѣ угрожала опасность, если я вернусь домой засвѣтло, и до ночи скрывался въ лѣсной чащѣ.
   Какъ длиненъ показался мнѣ этотъ день! Чтобы утолить голодъ, я имѣлъ только одинъ ломоть черстваго хлѣба, но онъ былъ такъ крѣпокъ, что приходилось разбивать его камнемъ на мелкіе кусочки и смачивать слезами.
   Когда наступили сумерки, я тихонько пробрался на то мѣсто, гдѣ утромъ избили моего бѣднаго отца. Я боялся, что увижу его тамъ мертвымъ или безъ чувствъ, какъ его оставили злодѣи; но его тамъ не было. Это меня нѣсколько успокоило: значитъ, бѣдняка унесли, или онъ самъ доплелся до дому. Какъ я желалъ отравиться туда же, но боязнь, чтобы лѣсникъ не подсторожилъ меня около хижины, заставила меня снова бѣжать до тѣхъ поръ, пока я не достигъ границы владѣній маркиза Амбрена. Тамъ я былъ внѣ опасности, но зато далеко отъ дома, отъ бѣдной матери, которая, конечно, плакала, не зная, что сталось съ ея Паскалэ.
   Мысль о матери, однако, пересилила мой страхъ, и я рѣшился подъ покровомъ ночи повидать ее хоть въ послѣдній разъ. Поэтому я вернулся назадъ, пробрался чрезъ поля и задворками къ нашей хижинѣ, приблизился къ отверстію, служившему намъ окномъ и которое мы затыкали травой, просунулъ голову и произнесъ шепотомъ:
   -- Мама, мама.
   Но никто мнѣ не отвѣчалъ.
   Кровь моя закипѣла. Я подумалъ, что убили отца и мать. Я обѣжалъ кругомъ хижины. Дверь ея была широко открыта. Тогда я забылъ о лѣсникѣ и сталъ громко кричать:
   -- Мама, мама! Папа, папа! Гдѣ вы? Я пришелъ, я, вашъ Паскалэ.
   Бросившись на землю, я сталъ въ отчаяніи валяться, оглашая воздухъ криками и рыданіями. Наконецъ, я усталъ кричать и, чувствуя, что не могу отомстить за мое несчастіе, рѣшилъ покончить съ собой. Не вдалекѣ находился прудъ, въ которомъ мѣсяцъ передъ тѣмъ утопилась красавица Анетта, такъ же, какъ и я, приведенная въ отчаяніе. Я бросился бѣжать и, увидавъ издали блестящую поверхность пруда, сказалъ себѣ: Вотъ гдѣ рай! Я закрылъ глаза, разбѣжался и прыгнулъ.
   -- Но,-- прервалъ тутъ свой разсказъ старикъ Паскаль:-- уже поздно, и я вамъ въ другой разъ окончу свою исторію.
   Мы всѣ разошлись, и по дорогѣ я спросилъ у дѣда, который велъ меня за руку:
   -- А что, дѣдушка, онъ потонулъ?
   -- Погоди, мы узнаемъ завтра, что съ нимъ сталось.
   

II.
Добрый патеръ.

   На слѣдующій день за ужиномъ я торопился ѣсть и не жевалъ мяса изъ боязни опоздать къ началу разсказа старика Паскаля. И все время меня преслѣдовала мысль: а что если Паскаль займется какимъ нибудь дѣломъ и оставитъ насъ въ дуракахъ. Но это не помѣшало мнѣ съѣсть всю мою порцію печеныхъ каштановъ и корку хлѣба отъ ломтя дѣда, который ѣлъ только мякишъ. Мать смотрѣла съ удовольствіемъ на мою прожорливость, такъ какъ обыкновенно у меня не было никогда аппетита.
   Еще съ полнымъ ртомъ я вскочилъ, вынулъ изъ шкафа фонарь, зажегъ его и подалъ дѣду.
   -- Куда ты торопишься, мальчуганъ?-- сказалъ старикъ.
   -- Пойдемъ, пойдемъ, дѣдушка, а то Паскаль начнетъ безъ насъ,-- отвѣчалъ я съ нетерпѣніемъ.
   Дѣдъ былъ такой добрый, что исполнялъ всѣ мои желанія. Мы отправились въ путь и вошли въ домъ сапожника вмѣстѣ съ Паскалемъ. Посидѣлки уже начались, и комната была почти полна: дымъ трубокъ и запахъ кожи стояли въ воздухѣ, такъ что трудно было дышать, хотя быстро можно было привыкнуть къ этой тяжелой атмосферѣ.
   Сапожникъ и его ученикъ торопливо оканчивали свою работу, чтобы не задерживать разсказчика; удары ихъ молотковъ быстро слѣдовали одинъ за другимъ. Наконецъ послѣдняя подошва была кончена, и водворилась тишина.
   Я не выдержалъ и хотя обыкновенно не говорилъ ни слова, тутъ громко воскликнулъ:
   -- Разскажите же, Паскаль, какъ вы выбрались изъ пруда.
   Онъ какъ будто ждалъ этого вопроса и продолжалъ свой прерванный разсказъ:
   -- Ну, друзья мои, я попалъ не въ воду, а на ледъ, покрывавшій поверхность пруда. Ночь была такая холодная, что вода замерзла, и я, шлепнувшись изо всей силы, получилъ такое сотрясеніе во всемъ тѣлѣ, что нескоро собрался съ мыслямя. Съ большими усиліями я поднялся и, добравшись до берега, растянулся на замерзшей землѣ.
   Что мнѣ было дѣлать? Я былъ ребенокъ безъ отца, безъ матери, безъ дома, въ холодную ночь среди открытаго поля. Всякаго рода опасности грозили мнѣ на каждомъ шагу: въ лѣсу были волки, по дорогамъ шатался грозный Сурто, а въ замкѣ жилъ злой Роберъ. Отъ нихъ нельзя было ждать пощады. Но вотъ мнѣ пришла въ голову свѣтлая мысль, я вспомнилъ, что однажды я ходилъ на урокъ катехизиса въ деревню Мальморъ, и патеръ нашего прихода сказалъ намъ между прочимъ: дѣти, не забывайте никогда вашего Отца Небеснаго, и когда посѣтитъ васъ горе или несчастіе, то обратитесь къ Нему съ молитвой, и Онъ васъ услышитъ; а если можно, то лучше всего идите въ эти печальныя минуты въ Домъ Божій, какъ къ доброму, щедрому сосѣду, и вы увидите, что Онъ вамъ поможетъ.
   Нашего патера звали Рандулэ, и я его часто видалъ на дорогѣ въ замокъ Ла-Гарди. Но если онъ постоянно посѣщалъ семью маркиза, то нисколько на нее не походилъ. Онъ говорилъ со всѣми; встрѣчаясь съ отцомъ, пожималъ ему руку и спрашивалъ, что дѣлаютъ его жена и ребенокъ: онъ любилъ шутить и смѣяться. Вообще это былъ славный добрякъ, и его одного изъ посѣтителей замка я не боялся. Каждый разъ, какъ я его видѣлъ и почтительно снималъ ему шляпу, онъ съ любезной улыбкой говорилъ:
   -- Здравствуй, мальчуганъ.
   Поэтому не удивительно, что, вспомнивъ о немъ, я успокоился и быстро направился въ деревню Мальморъ. Но не успѣлъ я добраться до его дома, стоявшаго рядомъ съ церковью, какъ струсилъ и задрожалъ всѣмъ тѣломъ. А если онъ меня отправить въ замокъ и выдастъ злому лѣснику? Нѣтъ, это было невозможно. Онъ былъ добрый человѣкъ и, конечно, меня защититъ. Я взялся за молотокъ у двери и ударилъ три раза. Ничто не пошевельнулось въ домѣ. Я постучалъ еще три раза и, отойдя на нѣсколько шаговъ, сталъ смотрѣть въ окна, сталъ прислушиваться. Спустя нѣсколько минутъ, долетѣли голоса:
   -- Жаннета,-- кричалъ патеръ: -- кто-то стучится въ дверь.
   -- Нѣтъ,-- отвѣчала старая служанка:-- вамъ только кажется. Это шумитъ вѣтеръ.
   Собравшись съ новыми силами, я возобновилъ стукъ, и снова послышался голосъ патера:
   -- Ты слышишь? Я правъ: кто-то стучится. Поди, посмотри.
   Въ окнахъ показался свѣтъ, потомъ послышался стукъ деревянныхъ башмаковъ служанки, наконецъ послышался ея голосъ:
   -- Кто тамъ?
   -- Я.
   -- Кто ты?
   -- Паскалэ, сынъ Патины.
   Не успѣлъ я произнести своего имени, какъ дверь широко отворилась, и на меня упалъ свѣтъ лампы.
   -- Ну, входи!-- крикнула старуха:-- зачѣмъ ты шатаешься въ такое позднее время? Патеръ спитъ. Что тебѣ нужно?