Григорович Дмитрий Васильевич
Корабль "Ретвизан"

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.00*5  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Год в Европе и на европейских морях)
    Путевые впечатления и воспоминания Д.В. Григоровича. .

   Д. В. Григорович

Корабль "Ретвизан"
(Год в Европе и на европейских морях)

ГЛАВА I

Что заставило автора переменить почву мирного сельского конопляника на корабельную палубу - Визиты - Кронштадт - "Ретвизан" и Купеческая гавань - Морская поговорка - Винт с флюсом - Поэтические мечты, вызванные созерцанием Кронштадта - Таинственный подводный враг - Док снова принимает "Ретвизан" в свои отеческие объятия - На рейде - Проводы - Лейтенант В. - На "Ретвизане" оказывается знаменитый итальянец - Первые впечатления на юте и на баке - Очевидность прогресса - Корабельные звуки - О.Р.Ш. - Повар турецкого посланника - Гогланд - Ревель - Ретвизанская кают-компания - Море

   В первых числах мая 1858 года автор этих похождений, столько же сухопутных, как вы увидите, сколько и мореходных, - смиренно проживал в одном из самых глухих, отдаленнейших уголков России, когда неожиданно получено было им письмо такого содержания:
   "Корабль "Ретвизан" сымается с якоря пятнадцатого мая, с тем чтобы отправиться на годичное плавание в Средиземное море. Предупреждаю: корабль уходит из Кронштадта 15 числа "наверное" (последнее слово было дважды подчеркнуто); примите же ваши меры и Бога ради не опоздайте..."
   Письмо было от одного из моих литературных товарищей.
   Дня два спустя я сидел в вагоне железной дороги и стремительно летел в Петербург.
   Но здесь читатель, заинтересованный не столько, конечно, личностью автора, сколько странностью новых отношений литературы к кораблям и экспедициям, скажет, вероятно: "С какой же стати литератору писать другому литератору о таком предмете? Корабль, сколько нам до сих пор известно, - сам по себе, - литератор также сам по себе; первый составляет неотъемлемую принадлежность Морского министерства, второй, сколько известно, не принадлежит никакому ведомству и министерству; связи между ними никогда не существовало; решительно нет ничего общего... Общее в том разве, что корабль строится из дуба, тогда как перо литератора добывается из гуся или выбивается из стали..."
   Все это, прибавлю я со своей стороны, - как нельзя более справедливо.
   Вот в чем дело, однако ж, и как все это случилось.
   Месяцев за шесть до описываемых событий в доме одного литератора говорили о превосходных статьях г. Шестакова в "Морском сборнике".
   - Кстати, о морях и мореходах, - сказал П., хозяин дома, - нынешний год снова назначены морские экспедиции, даже целых три: одна на Амур, другая в Пирей, в Грецию, третья в Средиземное море; Морское министерство не шутя начинает вести дела свои по-крупному!.. Знаете ли также, что на каждую из этих экспедиций приглашаются литераторы? Я знаю это из самых достоверных источников; меня просили даже узнать, нет ли желающих... Не хотите ли, господа? Стоит сказать "да" - я передам об этом кому следует, и дело решено! Не угодно ли, например, кому-нибудь на Амур?
   - Слишком уж что-то далеко... - отозвались присутствующие.
   - Ну, так в Пирей, в Грецию...
   - На сколько времени?
   - Не знаю наверное... кажется, на год...
   - Слишком неопределенно...
   - Ну, так в Средиземное море...
   - На сколько времени?
   - На год! - всего только на один год, господа! - сказал П. несколько даже умиленным голосом. - Такой экспедиции у нас еще не было; это, собственно, не столько сухая, скучная экспедиция, сколько пикник.
   - Как пикник?
   - Да, пикник! Мне говорил об этом один господин, которому дело знакомо, как собственная ладонь; начать с того: корабль - одно из лучших судов нашего флота; на нем восемьсот человек экипажа и восемьдесят четыре пушки... Но, впрочем, для вас, я полагаю, это вовсе не интересно; главное то, что корабль зайдет поочередно во все порты Европы; из Кронштадта он отправится в Копенгаген, оттуда в Шербург (заметьте: рукой только подать до Парижа!), - потом пойдут в Кадикс; в Кадиксе верно воспользуются случаем и съездят в Севилью; там в Ниццу, Геную...
   Я стал внимательно прислушиваться.
   - Из Генуи, - подхватил П., заметив мой взгляд и преимущественно обращаясь ко мне, - из Генуи пойдут в Чивитта-Веккию (заметьте опять, рукой подать до Рима!), из Рима в Неаполь, из Неаполя в Сицилию. Вы увидите Палермо, Сиракузы, Мессину...
   Я сделался еще внимательнее.
   - Повторяю вам, господа, - продолжал П., заметно воодушевляясь, - все это, в общей сложности, составит очаровательнейшую, поэтическую прогулку, какую когда-либо приходилось делать человеку!.. Не будь у меня на руках действительно серьезных дел по журналу, не будь я связан теперешними обстоятельствами, - я бы ни на секунду не призадумался... Вот вы, - промолвил он, - неожиданно становясь передо мною, - вы, который слушает теперь с таким вниманием, - скажите на милость, отчего бы вам, например, не поехать? Вы, с тех пор как я вас знаю, - а это очень давно, - вы не перестаете мечтать и говорить о путешествиях за границу, вы так страстно порывались всегда в Италию, - вот случай! Другого такого случая никогда уже не встретится!..
   - Все это очень хорошо, - промолвил я, - но нельзя же вдруг...
   - В чем же остановка? - нетерпеливо перебил П.
   - Желательно было бы знать прежде всего, - продолжал я, - с какою целью пригласят меня на корабль? Чего там от меня потребуют, что имеется при этом в виду? Что лежит в основании этой экспедиции по Средиземному морю?..
   - Цель экспедиции мне незнакома, - возразил П., - но дело не в этом; дело в факте, а факт тот, что вам представляется удивительный случай ехать в Средиземное море и побывать в Италии, которую вы так любите.
   Что ж касается собственно до цели, с какой приглашают в экспедицию литератора, - цель самая простая, естественная: вы поедете на том же основании, как Гончаров ездил в Японию, - с тою разницею, однако ж, что Гончаров плавал три года, испытывал всевозможные невзгоды, бури, штормы и проч. - с вами ничего этого не случится... Средиземное море, сравнительно с другими морями и океанами, это салон, гостиная; оно от них отличается столько же изяществом и прелестью своих форм, сколько утонченною деликатностью обращения... Обязательства ваши в отношении к Морскому министерству будут заключаться в следующем: изощряйте вашу наблюдательность и передавайте на бумагу как можно более правдиво и живописно ваши впечатления. Статьи ваши будут печататься в "Морском сборнике"; цель этого издания вам известна: цель - польза, которая непосредственно истекает из правды, - той правды, которой мы до сих пор так боялись! Зная направление журнала, вам тем более легко будет удовлетворить его требованиям, что сами вы всегда разделяли его убеждения...
   - Действительно, все это очень соблазнительно, - сказал я.
   - Еще бы! - радостно воскликнул П. - Главное, такого случая уже более не повторится, - ловите его, дорогой друг; ловите, говорю вам, ловите! - присовокупил он, разгорячаясь и убедительно размахивая руками.
   - Что ж, я не прочь... - вырвалось у меня невольно.
   - По обыкновению своему, Г. (т.е. Григорович) не шутя начинает, кажется, увлекаться, - сказал, посмеиваясь, один из собеседников, - о! велика ты, твердость воли и несокрушимая сила убеждений! Вспомните, однако ж, господа, зачем час тому назад явился сюда Г.! Он явился, питая в душе твердое, непоколебимое намерение уехать в свое захолустье, в свой конопляник, как выражается П., - с тем чтобы прожить там безвыездно год и писать роман...
   - Скажи, пожалуйста, - перебил П., раздражаясь, - какое тебе дело до этого?
   - Дела нет никакого...
   - Из чего же ты горячишься и хлопочешь? - продолжал П.
   - А ты из чего горячишься и хлопочешь? - спросил собеседник.
   - Я убеждаю Г. ехать, имея в виду его же собственную пользу; я знаю, как он любит путешествовать, и хочу, чтобы он увидел Италию... Оставь, пожалуйста, Г. увлекаться сколько ему угодно...
   - Но Г. так охотно соглашается потому только, что понятия не имеет о море; бьюсь об заклад, Г. кроме как на картинках не видал даже моря...
   - Почти что так...
   - Вы не плавали даже по Финскому заливу дальше Петергофа?
   - Нет...
   - Не видали даже в глаза линейного корабля? -Нет!
   - Я вижу, только вижу, что насколько мне хочется, чтобы Г. ехал на корабле, настолько тебе этого не хочется, - перебил П. - Повторяю тебе: из чего ты хлопочешь?
   - А я повторяю: из чего ты хлопочешь?
   - Я уже сказал, что убеждаю Г., имея в виду исключительно его пользу...
   - Не веришь ли ты также в его влеченье к морю?.. - смеясь, перебил собеседник. - Взгляни на него: взгляд этот должен убедить тебя сразу в его неспособности к морским похождениям; у него нет морских ног, - это очевидно, и сверх того, - это мое убеждение, - он в сильнейшем градусе должен быть подвержен морской болезни... Г. думает, вероятно, что море, по которому он собирается странствовать, то же, что море ржи и конопляника, которое описывает он в своих романах...
   - Не думаю... - возразил я, невольно настраиваясь под общий веселый лад, - если на то пошло, я скажу вам, что постоянно, всегда чувствовал большое влечение к морю.
   - Где это?.. Не в Тульской ли губернии?..
   - Именно.
   - Этого только недоставало!
   - Берусь даже доказать это.
   - Долго будет продолжаться доказательство?
   - Нет, всего минуту.
   - Доказывайте!
   - Извольте; если хотите знать, море, или вода, все равно, увлекают меня с самого детства: лет четырех, переезжая на лодке через большую реку, я повис на руле - оборвался и упал в воду: лет тринадцати, купаясь в Петергофе, я сел верхом на одно из бревен, которыми обнесено место для купанья, - перевалился на другую сторону - и пошел ко дну, как камень; лет двадцати, стоя на плоту на речке Смедве, я поскользнулся и прямехонько шлепнулся в воду; далее, когда я вступил уже в зрелые лета, - и это засвидетельствует присутствующий здесь П., я с особенным удовольствием ездил к нему в Ораниенбаум на дачу и там, по целым дням, с утра и до вечера прогуливался по берегу Финского залива, - и как еще прогуливался, - не выпуская из рук зрительной морской трубы!.. Все это ясно, кажется, говорит в пользу моего влеченья к воде... Но если мало вам таких доказательств, - я заключу тем, что совершенно соглашаюсь с П. и готов самым серьезным образом принять приглашение Морского министерства!
   - Не может быть, - воскликнули все в один голос.
   - Серьезно...
   - И вы не шутите? - спросил П., подпрыгивая от восхищенья.
   - Нисколько.
   - Браво! - закричал П., открывая мне свои объятья. Мы обнялись и тут же разразились самым неистовым смехом, какой выходил только из груди человеческой.
   Разговор этот, имевший от начала до конца шутливый характер, решил, однако ж, тем не менее мою судьбу по крайней мере на год.
   На другой же день получил я форменную, официальную бумагу; Морское министерство приглашало меня идти в Средиземное море и просило письменного согласия, в случае если я согласен.
   Случись все это дня через два или три - я бы, по всей вероятности, отказался, - тем бы, конечно, дело и кончилось. Но после вчерашнего разговора мысли настроены были к путешествиям; к тому же доводы П. живо еще представлялись памяти и подогревали воображение. Я подписал бумагу.
   Начало плавания назначено было на май, а тогда был январь месяц; в ожидании будущего странствия я отправился в свое захолустье, где и прожил до той минуты, пока не получил письма, выставленного в начале главы.
   Сколько я себя помню, - меня постоянно преследует страх не поспеть ко времени, преследует мысль, что я непременно опоздаю на свидание или не явлюсь к назначенному сроку. На этом основании я всю жизнь мою являюсь на вечера прежде, чем там зажгут свечи и лампы, - являюсь на железную дорогу часа за два до отправления, - на свиданье, назначенное приятелем, в то время, когда приятель спит еще крепким сном, и т.д. Можете судить, что сталось со мною при получении этого письма.
   "Сегодня пятое число, - говорил я, суетясь, как человек, запертый в комнате в такую минуту, когда кругом раздаются крики "пожар!", - "Ретвизан" сымается с якоря пятнадцатого; остается всего, следовательно, десять дней... Десять дней! - и в это время надо успеть доехать до Москвы, приехать в Петербург, успеть сделать кой-какие распоряжения и необходимые дорожные покупки..."
   Дней пять спустя я подъезжал уже к Петербургу.
   Первым делом моим было броситься в дрожки и поскакать в Адмиралтейство.
   При входе в главные ворота этого здания я почувствовал, однако ж, что надо поневоле укротить порывы своего нетерпения и охладиться. Я увидел себя в положении человека, попавшего в страну совершенно незнакомую - точно в другой мир какой-то.
   Вправо шла галерея со сводами, которая тянулась бесконечно и, казалось, пропадала в неизвестности; налево точно в зеркале отражалась такая же точно перспектива; там и сям сновали люди в фуражках и куртках со светлыми пуговицами.
   - Скажите, пожалуйста, - обратился я к первому встретившемуся туземцу, - где здесь можно узнать о кораблях, которые отправляются из Кронштадта в заграничное плавание?
   - Не могу знать! - возразил туземец, вытягиваясь по швам.
   Он очевидно был из русских; меня это значительно ободрило: я поочередно начал обращаться с моим вопросом к каждому, кто только попадался навстречу.
   Ответ был неизменно один и тот же.
   Не знаю, сколько пришлось бы бродить по этому лабиринту, если б не выручил офицер; он очень обязательно объяснил мне, что такие справки получаются в инспекторском департаменте, находящемся в том же здании.
   Инспекторский департамент найти было не очень трудно: "Язык доведет до Киева", - говорит пословица.
   - Кого надо? - спросил меня часовой, приставленный к дверям инспекторского департамента.
   - Генерала! - сказал я наобум.
   Часовой обомлел и вытянулся; я вступил в комнату, наполненную офицерами, просителями и писарями.
   - Что вам угодно? - спросил один из офицеров.
   Я рассказал ему, в чем дело; он передал меня на руки адъютанту, который выслушал меня, наклонив набок голову; после этого адъютант передал меня на руки полковнику, который также выслушал меня, наклонив набок голову; затем полковник передал меня другому адъютанту, и я введен был куда следует.
   Но, увы! - в инспекторском департаменте решительно ничего не было известно о сроке ухода "Ретвизана". Я узнал только, что "Ретвизан" действительно существует, узнал, что "Ретвизан", точно, не шутя идет в Средиземное море; мне показали даже список господ офицеров, назначенных на "Ретвизан"; но когда корабль сымается с якоря, - на это инспекторский департамент не мог дать никакого ответа.
   - Нельзя ли узнать, по крайней мере, где живет капитан "Ретвизана"? - спросил я как бы по вдохновению.
   "Капитан, - думал я, - должен же знать что-нибудь определительнее об этом предмете; иначе быть не может..."
   Было бы проще, конечно, отправиться прежде всего к П. и справиться, на чем основывал он письмо свое; но когда уж человек сбит раз с толку и засуетится, ему свойственнее еще больше запутываться и усложнять дело; простые способы - ведь это, некоторым образом, яйцо Колумба, - они обыкновенно последними приходят в голову.
   Адрес капитана был тотчас же мне доставлен.
   "Теперь одиннадцать часов, - подумал я, спускаясь с лестницы департамента, - кронштадтский пароход отходит в двенадцать; мне остается ровно столько времени, чтобы не опоздать на пристань".
   В двенадцать часов пароход отвалил от набережной Васильевского острова, а в два часа я пристал к Кронштадту.
   Я никогда прежде не бывал в Кронштадте; к сожалению, на этот раз я ничего не могу сказать вам об этом городе; дул сильный ветер, и так как в Кронштадте приходится проезжать сначала большую немощеную площадь, потом длинную улицу, в которой вымощена одна только половина, - ветер держал в воздухе такую страшную тучу пыли, что надо было избрать одно что-нибудь: или открыть глаза и ослепнуть; или зажмурить глаза и не видать Кронштадта; я решился на последнее. Я открыл глаза тогда только, когда извозчик остановился у подъезда капитанской квартиры.
   Подымаюсь по лестнице, звоню; выходит человек с белокурыми завитками на голове.
   - Здесь живет капитан Т.?
   - Здесь.
   - Можно его видеть?
   - Никак нет-с; их дома нет; они в гавани. Сажусь на извозчика и лечу в гавань.
   - Капитан Т. здесь?
   - Капитан только что уехал домой; работы кончились, и команда села обедать.
   Снова сажусь на извозчика, снова подымаюсь на лестницу, снова звоню и снова встречаю неудачу.
   - Капитан только что вышел, - говорит человек с белокурыми завитками на голове, - они пошли в клуб читать газеты.
   Я устал жестоко, и пот катил с меня градом; но делать нечего; я решился не выезжать из Кронштадта, пока не добьюсь толку.
   Капитан действительно находился в клубе.
   Я назвал себя по имени, рассказал капитану о своем назначении и убедительно просил его сообщить мне наверное о дне, когда "Ретвизан" уйдет в море.
   Капитан посмотрел на меня с удивлением.
   - К сожалению, я ничего не могу сказать вам об этом, - произнес он ровным, спокойным голосом, - корабль только вооружается... Вообще, надо вам заметить, у нас в морском деле никогда нельзя рассчитывать или определять наверное...
   Капитан остановился; светлые глаза его ясно между тем говорили, что он еще хотел что-то прибавить, но как будто стеснялся чего-то.
   - Я должен вам сказать, - присовокупил он наконец тем же ровным, спокойным тоном, - я не получил еще никакого предписания насчет вас... Мне даже слова об этом не сказано... Признаюсь, я в первый раз даже слышу, что с нами пойдет литератор...
   При этом известии меня с головы до ног окатило холодным потом.
   "Что ж это значит? - рассуждал я мысленно. - Уж не мистификация ли все это? Не подшутил ли П. надо мною... Но нет! Быть не может! Не далее как в январе месяце получил я официальное приглашение ехать на "Ретвизане" в Средиземное море... Как же объяснить слова капитана? Где же и каким образом добиться истины..."
   П. жил в Ораниенбауме; из Кронштадта я прямо к нему отправился.
   - Откуда взяли вы, что корабль уходит пятнадцатого мая? - спросил я, передав ему все неудачи настоящего утра.
   - Мне сказал об этом Г., - возразил удивленный П., - мне, собственно, Г. и поручил передать вам это известие.
   - Сию же минуту еду отыскивать Г., - возразил я, хватаясь за шляпу.
   - Совершенно напрасно.
   - Это почему?
   - Недели полторы назад Г. уехал за границу.
   Вот тебе на! Признаюсь: этого только недоставало!
   Ясно было: пускаться в дальние хлопоты и расспросы значило только убивать золотое время; я тут же решил уложить чемодан и отправиться восвояси.
   План мой не удался, однако ж, и вот почему: пока я собирался, мне принесли пакет; в нем заключалось второе, форменное приглашение от Морского министерства.
   Я тотчас же успокоился; настолько успокоился, насколько прежде волновался: меня снова потянуло в Кронштадт; но на этот раз я поехал туда с радостным сердцем. Мне хотелось взглянуть на корабль и познакомиться с офицерами, будущими моими мореходными товарищами.
   Для человека, который незнаком с Кронштадтом, который судит о нем по наружности, который видит только стены этого города и не знает, что скрывается за этими стенами, словом, для которого сокрыт дух, смысл города, для такого человека Кронштадт не представляет ничего особенно замечательного. Впечатление, производимое Кронштадтом, можно передать такими словами: заборы, собор, казармы, опять казармы и толпы матросов, которые идут на работу или возвращаются домой, неся в руках селедку или котомку со стружками и щепками за спиною.
   "Ретвизан" стоял в Купеческой гавани, и я прямо туда отправился.
   Кто хоть раз был в Кронштадте и проникал в Купеческую гавань, тот легко согласится, что поговорку "язык доведет до Киева" можно бы с успехом заменить поговоркой "язык доведет до кронштадтской Купеческой гавани!"
   Прежде всего, вам предстоит пройти длинную-длинную дорогу, вымощенную булыжником; справа тянется широкий канал, запруженный судами всякого рода; налево, от самой подошвы дороги, расстилается широкое пространство воды, по которому снуют по всем направлениям лодки, баркасы, ялики; далее, в глубине, все заслоняется лесом мачт и снастей. Советую вам, однако ж, быть как можно осторожнее, не зевать по сторонам и не засматриваться; дорога завалена досками, бревнами, железными цепями, которые тут же красят смолою, - веревками, которые, кажется, для того только здесь и протянуты, чтобы спотыкались и кувыркались через голову люди неосмотрительные и рассеянные.
   Миновав дорогу, вы спускаетесь на другую, но уже не каменную, а дощатую; вы, некоторым образом, уже на воде: стоит прыгнуть, чтобы сквозь щели брызнула вода на ваши панталоны. Описывая зигзаги, дорога приводит вас к мостику, который с помощью блоков поминутно опускается и подымается, чтобы дать проход баркасам и шлюпкам.
   Чем дальше подвигаешься вперед, тем шум, который раздавался еще издали, становится слышнее и слышнее. Там, вправо, где, как толпа купающихся слонов, громоздятся большие корабли, грохот делается особенно заметен: тут каскадами сыплется уголь, здесь что-то падает и обрушается в воду; в другом конце орда матросов тянет снасти, притоптывая в такт ногами и припевая во все горло:
  
   О-о, дубинушка, ухни,
   О-о, зеленая сама пойдет...
  
   С противоположной стороны, как бы в контраст, визжат тонким дискантиком немазаные блоки или раздается пискливое "о-ио!", которым английские матросы ободряют себя, когда тащат тяжести; и над всем этим, как свист ветра, немолчно заливаются на всевозможные лады свистки боцманов и унтер-офицеров.
   Описав еще два-три зигзага, плавучая дорога приводит вас к дощатому крутому помосту; вы поднялись, вы на так называемой "стенке".
   Стенка - попросту крепостная стена, вал - огибает весь Кронштадт со стороны моря. Перед вами открывается залив с кораблями, стоящими на рейде в отдалении, и пароходами, которые, дымясь и фыркая, проходят по всем направлениям. Под ногами вашими, у подошвы гранитной стены, круто упирающейся в море, плещут волны, и запах воды и пены щекочет ваши ноздри.
   Над стенкой, со стороны города, возвышаются борта кораблей, которые вооружаются. Стенка и корабли соединяются мостиками, которые качаются на блоках.
   Палубы кораблей, реи, снасти, мостки, мостики и самая стенка усыпаны сотнями матросов; все это движется, бегает, спускается, подымается, качается, тащит, отпускает, вносит и выносит те тысячи и тысячи предметов, которые служат для полного корабельного вооружения; над всем этим неумолкаемо носятся крик, гам, топанье, приправляемые неизбежными трелями сотен свистков. По самой стенке невозможно почти пробраться; чтобы двигаться вперед, приходится выделывать ногами самые замысловатые узоры.
   Все пространство стенки буквально загромождено ядрами, бочками с салом, канатами, чугунами, котлами машин, такелажем, офицерскою мебелью, гвоздями, блоками, койками, скарбом офицерского и морского походного хозяйства.
   Хаос увеличивается людьми: через каждые десять шагов встречаются артели матросов, которые, не принимая участия в общей суматохе, тем не менее стесняют дорогу; одни, сбившись тесными кружками, обедают; другие тут же легли отдыхать и вкушают сладкий farniente, не обращая внимания, что по ним ходят, наступают им на головы и переносят через них огромные тяжести. Вас поразят здесь самые невозможные, невероятные позы: у одного под головою ядро, а ноги аршином выше, на груде блоков; у другого ядро под ребрами, голова в яле, левая нога поднята бочкой, тогда как правая спряталась в паровой котел; третьего виднеются только ноги, а голова и туловище закатились неизвестно куда, и проч., и проч.
   Мне пришлось пройти всю стенку; "Ретвизан" стоял дальше всех кораблей, которые тогда вооружались.
   Вот наконец и "Ретвизан"!
   - Господи, что это за громада! - вырвалось у меня невольно.
   Корабль, по наружному виду, совсем уже был готов, так, по крайней мере, показалось тогда моему неведению: снасти, мачты, реи, все это стояло на месте; сбоку виднелся даже якорь, словом - садись да и отправляйся. А между тем, по снастям и по палубе бегали толпы матросов, которые что-то тянули; унтер-офицеры яростно свистали, перекликались с другими матросами, стоящими на стенке, и которые также что-то тянули; с наружной стороны борта, что синие пауки, качались в воздухе матросы, державшиеся одною рукою за веревку, другою рукою стукая молотом, долотом или управляя кистью с краской.
   Я машинально пошел за матросами, которые подымались по мостику, соединявшему корабль со стенкою, пролез в дыру, откуда высовывалась пушка, и очутился на верхней палубе.
   Первое впечатление было такого рода, что показалось мне, будто я вдруг сплюснулся, уменьшился по крайней мере на десятую долю против обыкновенного моего роста; веревки, казавшиеся издали обыкновенными, были толще руки, блоки, мелькавшие точками, были больше головы, мачты принимали вид обелисков; белую трубу машины принял я тут же за самую почетную, главную каюту.
   Не успел я прийти в себя, как меня окружили офицеры. Они знали уже о моем назначении: все тотчас же вызвались показать мне мою каюту.
   - Как, разве уж и каюта назначена? - спросил я.
   - Назначена, и даже отличная! Пойдемте...
   Каюта была точно отличная; одно только было в ней не совсем удобно: не было физической возможности лечь, сесть и еще менее думать о работе; от окна до двери, от стены до стенки каюта почти вплотную занята была огромной пушкой.
   - Помилуйте, господа, что же мне с этим делать? - воскликнул я с ужасом.
   - Успокойтесь, - сказал один из них, - капитан отдал уже приказание: не далее как завтра пушку вынесут, и каюта ваша будет совершенно свободна.
   Будь капитан на палубе, я бы никак не утерпел и в порыве благодарности бросился бы обнимать его; но капитана на корабле не было.
   - Все это превосходно, господа, - сказал я, когда мы несколько осмотрелись и познакомились, - но не можете ли сообщить мне, хоть сколько-нибудь определительно... не слыхали ли вы, хоть мельком, когда мы уходим?
   - Трудно это определить; невозможно... - отозвалось несколько голосов. - Вы должны знать прежде всего, что в морском деле нет ничего положительно верного и решительного.
   "Как, снова такое изречение! Надо думать, оно действительно имеет большое основание..." - проговорил я мысленно.
   Из последующих разговоров я узнал несколько подробностей о самом корабле.
   "Ретвизан" выстроен в Петербурге; 17 сентября 1855 года он спущен в Неву и в том же году переведен в Кронштадт, где был окончательно отделан. Он вмещает в себе всевозможные усовершенствования, введенные первый раз на наших кораблях и ставящие его наряду с лучшими судами иностранных морских держав. "Ретвизан" уже потому должен заслуживать наше внимание, что на нем все русское, национальное, начиная с леса и кончая машиной, которая построена на одном из лучших петербургских заводов. "Ретвизан" по-шведски значит "правосудие". Вы спросите, вероятно, почему русскому, чисто национальному кораблю дано шведское название. Вот как это произошло: не помню, в каком году, каким образом и даже каким капитаном взят был шведский корабль, носивший такое название. С тех пор имя "Ретвизан" сохранилось в нашем флоте. "Ретвизан" выражает, следовательно, две мысли, которые в одинаковой степени могут удовлетворить нашу гордость: победа над шведами и, главное, преуспевание наше в кораблестроительном искусстве.
   Вот все, что узнал я пока о "Ретвизане"; но и этого, кажется, довольно.
   После поездки этой в Кронштадт я стал приезжать туда почти каждую неделю; постепенно начал я даже перевозить свою мебель и устраивать каюту.
   А между тем, об отъезде все-таки не было помину.
   Проходили дни, недели, стали проходить месяцы, - "Ретвизан" все еще не поворачивал носа к морю и красовался в Купеческой гавани.
   - Но ради самого неба, откройте же мне наконец тайну, скажите, почему мы не уходим? - повторял я, оглядывая с недоумением корабль. - Ведь все уже, кажется, давно готово.
   - Все решительно; остаются только иллюминаторы.
   - Что такое иллюминаторы?..
   - Окна, которыми освещаются каюты на кубрике.
   - А кубрик... что же такое кубрик?
   - Третья палуба, где расположены офицерские каюты.
   Я быстро успокоился: "Иллюминаторы так иллюминаторы!" - повторял я, стараясь найти в этом повторении что-нибудь ободрительное.
   Но проходила неделя, другая, отделка иллюминаторов все еще не приходила к концу.
   Что ж бы это значило?..
   Оказалось, что в кронштадтском порту была всего-навсего одна только машина для сверления иллюминаторов; оказывалось также, что и эта единственная машина находилась в таком виде, что могла только просверливать по одному иллюминатору в день; иллюминаторов было счетом тридцать шесть; надо было, следовательно, отложить попечение об о