# Андре Фонтена

Реми Де Гурмон

Перевод Елизаветы Блиновой и Михаила Кузмина (1913).

## Реми де Гурмон


## Андре Фонтена


Есть люди, у которых ум полон желаний. Высшее их наслаждение -- впитывать краски и образы. Лихорадка мысли возбуждает деятельность их мозга. Перед ними дилемма: или постоянно воплощать себя в чем-нибудь, или умереть. Другие же, после короткого периода творчества, погружаются в какой-то сон. Воображение их работает очень медленно, и нужны годы, чтобы оно, как мука на мельнице, полилось у них дождем. И тут все дело в характере жерновов, а не в качестве их. Альфред де Виньи был одним из самых крупных, но и самых медлительных поэтов нашего века.

Если говорить о явлениях, проходивших перед нашими глазами, -- с какой величавой осторожностью Леон Диер усыпал путь свой цветами благородными и печальными! Малой производительности некоторых поэтов удивляться не следует. Причину отыскать не трудно: это или презрение, или пресыщение, или сомнение, или, наконец, желание покоя.

Андре Фонтена не кажется поэтом бурных и часто рождающихся чувств. В нем тишина защищенных от ветра озер и непричастных ни к каким трагедиям дворцов. Жизнь для него лишь предлог отдаться мечте, прислушаться к звукам редкой музыки, следить полуоткрытым, утомленным взглядом за тихими видениями дальних горизонтов. Но утомляясь скоро, он отворачивается от них со смиренным чувством, не лишенным некоторой горечи.

Я усталый рыцарь, и надежда не искушает более меня.

Все же было бы неправильно приписывать ему чувства разочарованного всадника, чьи вздохи звучат отчаянием:

В тоскующей душе возможно ль повстречать

Желанье пожелать, мечтанье помечтать?

При таком душевном состоянии заниматься поэзией невозможно. Между тем Андре Фонтена писал стихи и притом прекрасные. Значит, были в нем какие-то чувствительные нервы и артерии, способные вздуться желанием, гневом или любовью. Это подтверждает грустная нежность поэмы "Les Vergers Illusoires" ["Призрачные сады" (фр.; книга стихов, 1892)]:

Вхожу в фруктовый сад, далеко от аллей,

Ведущих к призрачным, мечтательным бассейнам,

Вхожу полянкою при ветре тиховейном,

А куст азалии мне пахнет все сильней.

Радостей, которых поэт не нашел во внешнем мире, он уверенно просит у церкви, чья открытая дверь давно ожидала искателя приключений. Такова тема "Enfant prodigue" ["Блудный сын" (фр.; поэма)]. Тут поэт с чувством некоторого самодовольства окончательно погружается в столь для него отрадный покой.

Стихи Фонтена, наверное, создавались среди полного одиночества в пустыне. Они отработаны с необыкновенной методичностью, точно вычеканены из бронзы, которую очистили от всего случайного, наносного. Профиль их необычайно чист. Линии точны, внешность гармонична, очертания открыты. В них чувствуется что-то солидное, серьезное, устойчивое. Если в его поэмах, при отшлифованном стихе, почти всегда мало фантазии, мало неожиданного, то зато сколько в них убежденности, благородства, законченности, силы. Даже отдаваясь фантазии, Фонтена сохраняет при этом ясность зрения, точность восприятия. Сны его, как у Расина, полны логики и ясновидения. Отчетливые сплетения чувств и образов проходят перед глазами, полные высочайшей согласованности.

Величавые корабли качаются на длинных канатах...

В чудесном и мудром произведении отразилась красота и холод римского сада. Чтобы почувствовать разницу между поэтом мысли и поэтом порыва, надо сравнить эту поэму с "Bateau ivre" Рембо. Тут характерные черты каждого из них выступают с полною отчетливостью.

По месяцам, как скот, исполненный тревоги,

Носился с бурей я, что осаждает риф,

Не думал, что Марий блистательные ноги

Могли бы зыби вод коснуться, усмирив.

Достиг я, знаете ль? неведомой Флориды;

Цветы там смешаны со взглядами пантер,

С людскою кожею, а радуги -- Ириды

Натянуты уздой заоблачных химер.

И затем:

Глаза наши хотят ослепительных миражей и, усталые от жизни и ее однообразных равнин, хотят потеряться в бесконечных холмах светил блестящих: стройные леса и торжественное золото осени окаймляют пруды задумчивые и усыпленные под вечер смутными и разлитыми поцелуями аргемонов.

Тут отразились два темперамента: у одного -- случайность ощущений, образы, в резких контурах выхваченные из окружающего мира, травы, смешанные с цветами, кипящая жизнь улья под лучом солнца, прорвавшегося между двух туч. У другого -- чувство, сдавленное рассудком, рождающее спокойные и разумные картины, комбинация слов, правдивых и ясных, воображение логичное, мудрое и спокойное. Есть какое-то безрассудство в нелепом, но ошеломляющем и увлекательном образе: "скот, исполненный тревоги", и слишком осторожно слово "аргемоны". Предполагается, что если мы случайно узнаем в этом растении туманный колючий мак, мы охотно примем усыпляющую нежность его поцелуев.

Как все поэты, твердо владеющие техникой и уверенные, что от избытка волнения у них не задрожит рука, Фонтена проявляет в стихах своих необычайную виртуозность. Он не злоупотребляет своим искусством смешивать звуки и образы, быть может, просто из чувства пренебрежения. Но он мог бы создавать поэмы законченные, сложные и безотрадные. Вот страница, которая могла бы стать сикстиной, если б этого пожелал поэт. Тогда Банвиль привел бы ее среди других примеров образцового искусства. Она кажется цветком, как бы упредившим цветение будущих времен.

При входе гротов каменных, спокойных,

Что фукусом златым и мхом подводным

Покрыты, медленно дрожат, где волны,

Вдруг зацвели роскошеством подводным,

Цветы, что чаши, шпажников спокойных.

И тайна, где умрут с роптаньем волны,

Дарит ласканье отсветов спокойных,

И розовый коралл кустом подводным

Протягивает цвет цветов спокойных,

Что отражают стихнувшие волны.

И вот ты садом заперта подводным, --

Ночную песнь поют далеко волны --

Царица взглядов и лучей спокойных,

Подобных шпажникам, что высят в волны

Слезницы нежные цветов подводных.

По силе это, без сомнения, лучше того, что исходило от целого ряда отдельных поэтов: на арене искусства каждый имеет свое место и свою задачу.

В томике Фонтена я нашел следы удачной аллитерации и повторений. Он пока очень умеренно пользуется этими приемами, иногда необходимыми, потому что внутреннее созвучие слогов значительно усиливает иногда выразительность ритма. Он наиболее применим в двенадцатистопном стихе, когда отсутствие окончаний мешает полной звучности рифм:

Роговой рог рокочет в глуби чащи.

Это очень красиво. И еще:

Как веночком -- розмарином

Вьется танец, слышен смех;

Пары с песней, такт утех

Вьют извивом по равнинам.

Это звучит немного вычурно:

Лазурь зеленая в опалы впала.

.........................................................

Мы следом шли за палевым опалом.

А вот что звучит совсем неудачно:

Le givre: vivre libre en l_e de l_ver.

Подобной игре мы предпочитаем медленную, как переливы шелка, смену прозрачных картин, которые носятся и сверкают в "Eau du fleuve" ["Речная вода" (фр.; книга стихов, 1897)]:

Кто не видал во сне глубоком

Как медлят, тают одиноко

И бьются, что извив косы,

Убором ценным утомленной,

Волны печальные власы?

Разве не прекрасен и чист последний стих в своей трагической простоте?

Написанная свободным размером, заключительная часть книги самая своеобразная и приятная. Тут Андре Фонтена следует техническим приемам Вьеле-Гриффена, но не является его подражателем. Влияние вполне допустимое и чисто внешнее. В "Les Estuaires d_bre" ["Тенистые устья" (фр.; книга стихов, 1896)] Фонтена очень точно отразил Малларме, но в "Eau du fleuve" он по-своему перерабатывает внушенную ему манеру стихосложения. Свободному стиху он придает аллюр, подобающий стиху александрийскому. Он делает его неторопливым, спокойным, немного торжественным, серьезным, слегка суровым:

Спадает жар, длиннеют волны,

О сны, вы прелестию новой

И миром полны!

А на траве, в тени ольховой

Спят рыболовы;

Вода уснувшая едва колышет челны,

Не пробегает ветерок в ветвях,

Почти не светит солнце в небесах,

И все -- спокойно.

Так сам поэт красиво передал впечатление, оставляемое его поэзией: это -- спокойная, величавая и тихая бухта, в вечерней тишине покоящаяся среди камыша, кувшинчиков и тростника.


----------------------------------------------------


Первое издание перевода: Книга масок. Лит. характеристики /Реми-де-Гурмон; Рис. Ф. Валлотона Пер. с фр. Е. М. Блиновой и М. А. Кузмина. -- Санкт-Петербург: Грядущий день, 1913. - XIV, 267 с.; портр.; 25 см. -- Библиогр.: с. 259-267.