# Московский астроном на заре космического века

Александр Аронович Гурштейн

Автобиографические заметки А. А. Гурштейна

Текст книги, опубликованный в Москве в 2012 г. НЦССХ им. А.Н.Бакулева под названием "Московский астроном на заре космического века. Автобиографические заметки А.А.Гурштейна", 686 с., илл. (по сравнению с печатным текстом в электронный текст были автором внесены незначительные изменения).

## Московский астроном на заре космического века


## Автобиографические заметки А. А. Гурштейна


-- Оглавление

1. Истоки: дитя Арбата

2. Москва, любимая с детства

3. Эвакуация в Чистополь. Гибель папы

4. В Москве после эвакуации. Азохен вей!

5. Школа под водительством Ивана Фомича

6. Братство Московского планетария

7. В чертогах красного графа

8. Вторая древнейшая профессия

9. Космическая цензура

10. Московский институт инженеров гаек

11. В поисках работы. Женитьба. ГАИШ

12. Аспирантская благодать

13. Водораздел судьбы: Королевский астроном

14. Первая мягкая посадка на Луну: эпопея "Луны-9"

15. Планетами занялись геохимики: ИКИ АН СССР

16. На переднем крае исследований Луны

17. Космическая рутина (1971-1973)

18. Совет "Интеркосмос"

19. Круг общения в эшелонах власти

20. Р.З.Сагдеев и изгнание К.П.Флоренского

21. Книга "Извечные тайны неба"

22. Агония советской лунной программы

23. Ссылка к Морозу. Докторская

24. Оленька. Дети

25. ИИЕиТ: Микулинский, Ашотик и филателия

26. ИИЕиТ втягивается в горбачевскую перестройку

27. В.В.Соболев и "самая приятная астрономическая компания"

28. Депутат. Замдиректора ИИЕиТа

29. Оуэн Гингерич. Поездки в США. Зодиак

30. Городок в Колорадо

31. МАС и Международный год астрономии

Приложение. Некоторые встречающиеся в тексте сокращения


## Глава 1. Истоки: Дитя Арбата


Место рождения человека часто называют его малой родиной. Моя малая родина приходится на самое что ни на есть сердце России. Я вступил в этот мир, можно заявить высокопарно, под сенью пятиконечных рубиновых кремлевских звезд в историческом центре Москвы внутри Садового кольца подле Арбата в ночь с 20 на 21 февраля 1937 года у совсем не молодых (зато нежно любящих друг друга) родителей. На всю их очень непродолжительную совместную жизнь я остался единственным ребенком: у меня не было ни братьев, ни сестер (при этом, как минимум, пять двоюродных сестер, а возможно, даже больше, так как я ничего не знаю о детях родного младшего брата мамы Александра, безвестно сгинувшего где-то в клоаке сталинских лагерей).

Меня решили назвать Александром отнюдь не в честь этого маминого брата, который тогда был еще жив, а под впечатлением столетнего юбилея со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина (скончался от полученной на дуэли раны 29 января [по новому стилю10 февраля] 1837 года). Не вникал в причины, но этот юбилей отмечался по всей стране невероятно широко, и имя Александр стало поветрием. Позже в школьные годы в моем классе было шесть Александров всех разновидностей -- Саш, Аликов и Шур. Мои родители, видимо, отдали дань своим литературным пристрастиям.

К моменту моего рождения маме -- Елене Васильевне Резниковой (1907-1992) -- было почти тридцать лет, а отцу -- Арону Шефтелевичу Гурштейну (1895-1941) -- шло к сорока двум. Они успели пережить первую мировую войну, революцию, гражданскую войну, белый и красный террор, разруху, сталинские репрессии. Их родители не были богатеями, но за долгую жизнь что-то скопили. За время революции обе семьи полностью потеряли имущество, и остались по существу неимущими в коммунальных квартирах. Ничего необычного в этом не было, такой же оказалась участь миллионов современников величайшего утопического эксперимента, который получил официальное название Великой Октябрьской социалистической революции в России. Даже в официальном названии этого события, укоренившемся через десятилетие после самого события, крылась ирония: годовщины Октябрьской революции праздновались в стране не в октябре, как следовало из названия, а в ноябре. Судьба распорядилась таким странным образом, что день празднования револции по новому стилю -- 7 ноября -- пришелся в точности на день рождения одного из ее главных действующих лиц Льва Троцкого.

Для мамы ее замужество было вторым после скоропалительного и неудачного брака с Юрием Александровичем Красовским (1909-1987) -- жизненном эпизоде, о котором она не любила распространяться, хотя всю жизнь оставалась с Ю. А. Красовским в доверительных дружеских отношениях. О чем она изредка вспоминала, так это о настойчивых ухаживаниях за ней юного индийского раджи по имени Шах, которого каким-то ветром занесло учиться социализму в постреволюционную Москву. Судя по фотографиям и воспоминаниям, мама в юности (да и много позднее) была на редкость привлекательна. Ухаживания экзотического индуса мама всерьез не принимала. Другим навязчивым поклонником был архитектор и скульптор -- Виталий Антонюк. Он снова ненадолго засветился в маминой жизни в 50-е годы после распада ее брака. О его судьбе я ничего не знаю.

Для папы его брак с мамой был третьим. Первая папина жена была писательницей из того же рода, что и Софья Перовская -- известная революционерка, которая на месте руководила убийством царя Александра II и была повешена. Помнится, то ли ее литературный псевдоним, то ли всамделишная фамилия была Седова: Седова Нина Саввична. Когда я был ребенком, мне в нашем книжном шкафу регулярно попадалась на глаза ее тоненькая книжица, кажется, о путешествии по Центральной Азии. Следов этой брошюрки в книжных каталогах я пока не отыскал. Нина Саввична рано умерла, а папин второй брак с Анной Григорьевной (фамилия в семейных россказнях не сохранилась), подобно первому маминому, был скоротечным и неудачным; супруги быстро разошлись, к счастью, по взаимному согласию. Ни в первом, ни во втором браке детей у папы не было.

Единожды сильно обжегшись, мама и папа искали теперь любви, согласия и душевного тепла. Они повстречались, поскольку оба жили поблизости от Кудринки -- Кудринской площади (в 1919-1922 и 1925-1992 гг. называлась площадью Восстания). Мама считала, что папа спас ее от отвращения к семейным узам. Я родился года через два после их знакомства.

По старому стилю (юлианскому календарю) мама родилась в один день с В.И.Лениным. После революции при переходе на новый стиль (григорианский календарь) ко дню рождения Ленина, увидевшему свет в ХIХ веке, добавили 12 дней, а маме, родившейся в ХХ, добавили 13. Таким образом, день рождения мамы -- 23 апреля по новому стилю -- сдвинулся на день позже по отношению ко дню рождения Ленина.

До замужества мама успела урывками получить высшее литературное образование. Она поступила на открытые в 1925 г. четырехгодичные "Литературные курсы с правами высших учебных заведений" при Всероссийском союзе поэтов. Эти курсы были прямыми наследниками, так называемого, "Брюсовского института" (Высшего литературно-художественного института им. В.Я.Брюсова), существовавшего в 1921-25 гг. и располагавшегося в усадьбе Соллогуба (Поварская, 52). Согласно устным преданиям, именно эта усадьба описана Львом Толстым в "Войне и мире" как московский дом Ростовых. В этом насиженном писательским сообществом месте позднее в тридцатые годы поселилось правление Союза писателей СССР. Это было совсем рядом с маминым домом на Кудринской площади.

С 1926/27 учебного года мамины курсы получили государственный статус и наименование "Высших". Однако они преуспели с одним-единственным выпуском и в 1929 г. из-за скандального самоубийства одной из слушательниц были прикрыты. Среди выпускников были такие общепризнанные таланты как, например, поэт А.А.Тарковский (1907-1989). Недоучившиеся же студенты были отправлены в Первый МГУ. Учеба была обрывочной. Но мама в конечном счете получила диплом университета, а папа всячески подталкивал ее к творческой деятельности. В библиотечке "Огонька" под No 462 (1929) у мамы вышла тонюсенькая малоформатная книжечка -- сильно ужатый пересказ "Троих в одной лодке" Джерома К.Джерома. Эта библиотечка была еженедельным приложением к популярному журналу, но продавалась отдельно от него.

На постоянной основе мама устроилась на работу в редакцию многотомной "Истории гражданской войны". В связи с моим рождением она уволилась, и это, как вскоре выяснилось, спасло ей жизнь. В условиях сталинского режима ворошить архивные материалы и собирать свидетельства очевидцев по гражданской войне было противоестественным, и редакция этого издания после выхода в свет первого тома была истреблена практически поголовно. До войны мама нигде больше не работала.

У папы за плечами был гораздо более весомый опыт учебы и творческой работы. Он родился задолго до революции 2 октября 1895 года в городке Кролевец (от польского слова король), ныне Сумской области Украины (бывшая Черниговская губерния). Отец папы Шефтель Моисеевич был конторским служащим транспортного общества (проще сказать -- железной дороги). Мать вела домашнее хозяйство. Отца часто переводили из одного небольшого украинского городка в другой, и вместе с ним меняла местожительства семья. Из Кролевца они переехали в Никополь на Днепре, а оттуда последовательно в Каховку, Елисаветград (в советское время Зиновьево, Кирово и позднее Кировоград), Гродно, Проскуров и вновь в Никополь.

Учиться папа начал в еврейской начальной школе. После скитаний по разным городам и весям сдал экстерном экзамены за 3-й и 4-й классы при Елисаветградской гимназии. Прилежно занимался дома, потом поступил в 8-й класс частной гимназии в Гродно. В 1913 г. окончил курс средней школы в прогрессивной по тем временам еврейской гимназии П.И.Кагана в Вильне (современная столица Литвы Вильнюс). Где-то я вычитал, что обучение там шло на русском языке, но ежедневно час посвящался ивриту.

В условиях царской России для евреев в общих учебных заведениях существовала специальная процентная норма (numerus clausus). Только две частных гимназии в черте оседлости (в зоне на юге России, разрешенной для проживания некрещеных евреев) давали нескольким сотням еврейских юношей возможность получить нормальное среднее образование. Одна из них была гимназия П.И.Кагана в Вильне, другая -- гимназия А.Е.Ратнера в Гомеле. По такому же типу в нескольких городах "черты" созданы были и женские гимназии для еврейских девочек.

С 6-го класса папа стал жить личными заработками, давая уроки. Уроками занимался и в студенческие годы. Будучи пятнадцатилетним подростком, в 1910 г. папа послал письмо Льву Толстому, по-видимому, любопытное, так как великий писатель в преклонном возрасте (в год смерти) выделил его среди бурного потока своей корреспонденции. О получении этого письма есть запись в опубликованных дневниках Л.Н.Толстого. Почему-то в школьные годы папа недолюбливал имя Арон и подписывался выдуманным им самим -- Арнольд. По поручению Толстого секретарь писателя Валентин Федоровиич Булгаков (1886-1966) ответил еврейскому подростку, и открытка с кратким ответом хранится сегодня в папином фонде в РГАЛИ (Российский государственный архив литературы и искусства, фонд 2270, оп. No 1, ед.хр. No 99):


"Ясная Поляна, 1 марта 1910 г.


Левъ Николаевичъ просилъ меня написать Вамъ, что онъ не признаетъ пользы газетной, такъ же какъ и журнальной литературы и поэтому не можетъ сочувствовать Вашему предположенiю.


Вал. Булгаковъ"


Этот текст попал мне в руки в 2012 г. в США благодаря любезности студентки Историко-архивного института Тани Кобко, за что ей громадное спасибо.

Вследствие существовавших для некрещеных евреев запретов продолжить образование папе удалось только через три года после гимназии. Из черты оседлости во время первой мировой войны в 1916 г. он выбрался в Петроград (переименован сразу после начала войны в августе 1914 г.) и поступил на факультет восточных языков Петроградского университета.

Октябрьские потрясения застигла папу снова на Украине, в Никополе. Из-за украинской неразберихи того времени и оторванности Украины от России он был вынужден отказаться от продолжения занятий в университете и остался с родителями. Здесь, в Никополе, он организует библиотеку, выступает с лекциями и докладами.

В 1919 г. папа служит секретарем местного отдела народного образования. В 1920 г. -- добровольно вступает в Красную Армию. Так как из-за сильной близорукости он до революции был освобожден от военной службы, то не проходил строевую подготовку и был определен сначала в штаб бригады, а потом в штаб Шестой Армии. (Возможно, где-то в это время папа впервые встретился со своим сверстником Исааком Бабелем -- будущим известным писателем). Его ни в коем случае нельзя причислить к бунтарям-революционерам, по жизни папу ведет его неиссякающий интерес к литературе и анализу ее истории.

В июне 1921 г. -- после демобилизации -- как бывшего студента папу посылают для продолжения образования в Москву, где он поступает в Институт востоковедения. Последний возник в 1920 г. вместо бывшего Лазаревского института восточных языков, а 27 октября 1921 г. в него были добавлены все московские востоковедческие учебные заведения, включая восточные отделения в разных вузах. Некоторое время Институт носил имя Н.Н.Нариманова. Был закрыт в 1954 г.

Одновременно с учебой папа служит в Народном комиссариате по делам национальностей (Наркомнац), который обеспечивает его комнатой в коммунальной квартире во дворе за спиной главного корпуса Наркомнаца (Трубниковский переулок, дом 19).

В эти годы папа начинает регулярно заниматься литературой, тяга к которой не покидала его с юности. Шестнадцатилетним подростком он напечатал свое первое стихотворение и с тех пор печатал время от времени рассказы и заметки преимущественно в провинциальной периодике. В армии печатался в армейских газетах. В конце 1921 г. его статьи появляются в журналах "Жизнь национальностей", "Печать и революция" и других.

В 1924-25 гг. определяются его научные предпочтения в области истории и теории литературы. Он выступает со статьями исследовательского характера, публикуя их в различных научных и литературно-критических изданиях. С 1924 г. начинает собирать материалы по истории еврейской литературы. В 1925 г. появляются его первые историко-литературные эссе.

Осенью 1926 г. папу -- выпускника Института востоковедения -- зачисляют в аспирантуру Института языка и литературы при РАНИОНе (Волхонка, дом 18/2; его возглавлял будущий академик-марксист В.М.Фриче (1870-1929); нынче в этом здании Институт русского языка им. В.В.Виноградова Российской Академии наук). В тридцатые годы некоторую роль в деятельности этого института, похоже, играл опальный партийный вождь, мятущийся между Троцким и Сталиным, Лев Борисович Каменев (1983-1936). Понимая свою обреченность как политика, Каменев пытался улизнуть в науку: был директором Пушкинского Дома, Института мировой литературы и издательства "Academia". На 17-ом съезде партии в 1934 г. покаялся и славословил Сталина. В 1936 г. расстрелян. В 1988 г. -- реабилитирован.

Для справки: РАНИОН (Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук) существовала в 1924-29 гг. при Наркомпросе. Целью ассоциации была организация исследований, подготовка научных работников, популяризация научных знаний. Председателем Президиума РАНИОНа к концу ее существования был упомянутый выше Владимир Максимович Фриче.

К 1930 г. РАНИОН объединяла много небольших по численности гуманитарных институтов: экономики, истории, марксизма, научной философии, советского права, сельхозэкономики, землеустройства и переселения, экспериментальной психологии, языка и литературы, археологии и искусствоведения, этнической и национальной культур народов Востока, сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока, Академию художественных наук и Академию истории материальной культуры. Президиум РАНИОНа и шесть ее институтов ютились в уже упомянутом доме на Волхонке. В связи с реорганизацией системы научных учреждений страны РАНИОН была ликвидирована, ее институты переданы в распоряжение Коммунистической академии (впоследствии Институт философии РАН), а дом на пересечении Волхонки с Бульварным кольцом передан в распоряжение Академии наук.

Специализируясь по истории литературы XIX века, папа работает в РАНИОНе над теоретическими проблемами литературоведения. Через три года после поступления и перед упразднением РАНИОНа он заканчивает курс аспирантуры.

После аспирантуры папа написал несколько небольших книжек и часто выступал в печати -- как в русской, так и еврейской, которая тогда была на подъеме. Он выпустил, насколько я могу судить, первую в мировом литературоведении брошюру о жизни и творчестве классика еврейской литературы Шолом-Алейхема (1859-1916). Книжка была опубликована в Москве существовавшим тогда в Старопанском переулке (дом 1/5) еврейским издательством "Дер Эмес" в двух вариантах: по-русски и на идиш. На обоих языках папа свободно говорил, думал и писал, но благодаря способностям полиглота в действительности владел несколькими языками. Иногда занимался переводами. Именно он переводил с идиш на русский ранние рассказы Бабеля, о чем свидетельствуют уцелевшие в папиных бумагах собственноручные почтовые открытки Исаака Бабеля середины 20-х гг.

С 1 января 1930 г. папа преподает в должности доцента во 2-м Московском государственном университете, созданном на базе Московских высших женских курсов (1900-1918) и вскоре преобразованном в Московский государственный педагогический институт имени А.С.Бубнова (с 1929 по 1938 гг. до расстрела -- нарком просвещения РСФСР). Ныне это Московский педагогический государственный университет.

После революции в высших учебных заведениях Киева, Минска, Одессы были открыты факультеты еврейской культуры. Квалифицированных преподавателей катастрофически не хватало. С 1931 г. папа подолгу читает там лекции. Официально он занимал должности профессора истории и теории литературы в Киевском и Одесском педагогических институтах. В интернете нашлись фотография и теплые воспоминания его тогдашних студентов. Мама говорила мне, что изначально мой земной путь обрел реальность именно в Одессе. В интернете нашлась фотография 1939 г., где папа сидит в окружении студентов Одесского пединститута.

Вместе с преподаванием папа принимает активное участие в литературно-критической жизни страны -- его статьи о Плеханове, Шулятикове, о творчестве русских и еврейских классиков, о советских писателях, по теории и истории литературы появляются в Большой советской энциклопедии, Литературной энциклопедии, в "Литературном наследстве" и других изданиях.

Со дня его основания Горьким в 1934 г. папа активный член Союза писателей СССР. В 1935-36 гг. он работает в отделе литературы и искусства газеты "Правда" (с 1935 г. этот отдел возглавлял яркий и противоречивый публицист и литературовед И.Г.Лежнев (1891-1955). С 1939 г. является внештатным научным сотрудником академического Института мировой литературы им. Горького (ИМЛИ) и по заданию института пишет книгу "Проблемы социалистического реализма", которая выходит из печати в издательстве "Советский писатель" накануне войны в 1941 г. Перу папы принадлежат работы о наследии В.И.Ленина, о Пушкине, Огареве, Горьком, Маяковском, Менделе Мойхер Сфориме, Шолом-Алейхеме и других.

Участие папы в группе теории литературы ИМЛИ оставило сегодня неожиданный след. В очерке истории ИМЛИ, который размещен на официальном сайте института, сообщается, что группа теории литературы (в составе секции советской литературы) создана в декабре 1939 г. Однако изучение архивного фонда ИМЛИ, хранящегося в Архиве РАН, уточняет картину. Пробное заседание с обсуждением теоретической проблемы состоялось несколькими месяцами раньше: 28 марта 1939 г. был прочитан доклад А.Ш.Гурштейна "К проблеме народности в литературе". Там же в 1940-41 гг. дважды выступал с докладами выдающийся философ и мыслитель, теоретик европейской культуры и искусства, создатель новой теории европейского романа, папин ровесник Михаил Михайлович Бахтин (1895-1975). Этим докладам посвящена подробная статья Николая Алексеевича Панькова, опубликованная в журнале "Вопросы литературы" за 2007 год, No 3 (размещена в интернете http://magazines.russ.ru/voplit/2007/3/pa19.html). Там полностью приводится текст выступления папы в дискуссии после одного из докладов Бахтина. Те же архивные материалы включены в книгу Н.А.Панькова о М.М.Бахтине (издательство МГУ, 2010).

Из многочисленных литературно-критических эссе, написанных на русском и на идиш, можно отметить публикации папы о творчестве Э.Багрицкого, Алексея Толстого, Всеволода Иванова, К.Федина, В.Катаева, С.Галкина, М.Зощенко, Янки Купалы, М.Рыльского, Д.Бергельсона, П.Маркиша и других советских авторов той поры. Папа печатается в журналах "Литературный критик", "Литература и марксизм", "Октябрь", "Новый мир", "Красная новь", в газетах "Правда", "Известия", "Литературная газета" и многих других.

Несколько десятилетий спустя я сам трижды печатался в "Правде" и общался с одним из старейших ее сотрудников -- тогдашним редактором отдела науки Атыком Кегамовичем Азизяном (1899-1977). Он поделился со мной забавным правилом, как запомнить его имя-отчество: воскликни "А ты Каганович!". До сих пор не забываю. Азизян помнил папу и тепло о нем отзывался.

Осев в Москве, папа как добросовестный сын, не успокаивался до тех пор, пока не перевез из Никополя с бедствующей Украины в Москву всех родных: родителей, брата и сестер. В коммунальной квартире, где Наркомнац выделил ему 21-метровую комнату, он выхлопотал для них еще две комнаты. Так, в конечном счете, в одной коммунальной квартире три комнаты оказались заняты многочисленными Гурштейнами. Одна -- дальняя -- комната была нашей, а две смежных сразу при входе в квартиру занимали все остальные.

Переехав в Москву, пожилые родители папы уже не работали, а мать вскоре умерла.

Родители папы были похоронены на еврейском кладбище, которое после войны ликвидировано в связи с прокладкой Кутузовского проспекта. Переносом могил родителей на Востряковское кладбище занималась папина младшая сестра Любовь Шефтелевна (тетя Люба). На Востряковском кладбище до сих пор существует, так называемое, переносное еврейское кладбище.

Старший брат папы -- Моисей Шефтелевич Гурштейн (1885-1967) -- звезд с неба не хватал, но был человеком рассудительным, работящим, добрым и отзывчивым. В Москве он всю жизнь прослужил бухгалтером в Промстройбанке на Тверском бульваре. На работу ходил пешком. По всему нашему двору был известен тем, что никогда и никому не отказывал дать взаймы небольшие деньги. Никаких процентов за ссуду денег в долг, упаси Бог, никогда не брал. Когда мне позарез понадобились деньги на первую кооперативную квартиру, дядя Миша без лишних слов дал две тысячи рублей -- сумму в начале шестидесятых годов для меня неподъемную: я получал зарплату в 83 рубля в месяц. В последующем он неожиданно отказался брать эти деньги назад.

Довольно необычна судьба жены дяди Миши -- Марианны Исааковны Столяр (1898-1990) -- опытного глазного врача. Она никогда не занималась частной практикой и до глубокой старости работала в Московском научно-исследовательском институте глазных болезней им. Гельмгольца -- самом крупном, авторитетном, многопрофильном научно-исследовательском офтальмологическом центре страны; отмечая в 2000 году столетний юбилей, институт оставался там же, где и возник, на углу Садового кольца и Фурманного переулка. Тетя Марианна выписывала рецепты на очки всем родным и знакомым.

Отец тети Марианны был раввином из повята Сувалки -- части Польши, граничащей с Россией. У него было несколько детей, но жена умерла, и он отправился за лучшей долей в Палестину. Дети от первого брака предпочли остаться в России, а многочисленные дети от второго брака родились уже в Палестине. Так у тети Марианны оказалось несколько сводных братьев и сестер, разъехавшихся по белу свету.

Самую долгую жизнь прожила в США сводная сестра тети Марианны -- Юдифь. От своего отца Юдифь знала о московской сестре, заочно любила ее, нашла и однажды сильно выручила. Она по собственной инициативе безо всяких на то просьб дала тете Марианне доллары на покупку кооперативной квартиры. На "деревянные" рубли тетя Марианна тогда купить отдельную квартиру не могла, а на валюту -- пожалуйста. Так, вскоре после смерти дяди Миши, его жена и дочери переехали в отдельную трехкомнатную квартиру в валютном кооперативе в Скорняжном переулке неподалеку от начатого и недостроенного Новокировского проспекта. На мои плечи возложили бремя ответственности: тянуть жребий на этаж в 16-этажной башне. Я вытащил число 13.

В советское время -- в связи с моим допуском к секретным работам -- существование Юдифи хранили от меня в строжайшей тайне. Между тем, честно сказать, я и Юдифь никакие не родственники: у нас с ней нет ни единой капли общей крови. Но наше последующее общение было живой связью времен, унаследованных от давно почившего раввина из Сувалок. Осенью 1998 года, уже находясь в США, мы всей семьей с моей женой Олей и маленькими детьми отправились на уикэнд в Тьюсон, штат Аризона, на 85-летие Юдифи. Встреча была незабываемой, поскольку собралось огромное, шумное и веселое общество из разных уголков мира. В следующий раз мы с Олей встречались с Юдифью в Денвере на бар-митцве ее правнука (сына от сына ее сына Одеда). Вскоре Юдифь объявила, что ей надоело жить, и, вопреки бурным протестам родных, преднамеренно уморила себя голодом.

Как ни странно, моя многочисленная родня по отцовской линии не оставила наследников. Обе папиных сестры -- старшая Соня (1888-1934) и младшая Люба (1900-1967) -- никогда не были замужем и не имели детей. То же случилось и с моими кузинами по отцовской линии -- двумя дочерьми старшего брата папы Моисея и его жены Марианны. Их старшая дочь -- Сарра Моисеевна (1926-2001) -- во время войны (когда это еще было возможно для еврейки) окончила Физический факультет МГУ и после этого всю жизнь до пенсии преподавала физику в школах недалеко от нашего дома в Трубниковском.

Кое-кого из подруг моей кузины (в быту Ляли) я запомнил на диво отчетливо. Были среди них скрипачка из оркестра Большого театра; Валя -- дочка известнейшего советского строителя гидростанций Бочкина; томная восточная красавица Марианна Узунова, с которой мне еще довелось сталкиваться в дальнейшей жизни.

Младшая сестра Ляли -- по паспорту Анна Михайловна (1931-2010) -- окончила в Москве медицинский институт и работала сначала по распределению на скорой помощи за полярным кругом в Норильске, а потом, вернувшись в Москву, участковым врачом-фтизиатором в туберкулезном диспансере в Малом Власьевском переулке (тогда улица Танеевых).

При первой же на то возможности Аня вышла на пенсию. В последние годы жизни коротала время одиноко, замкнуто, постоянно хворала и зимой даже не выходила на улицу. Она не перенесла рекордной жары и дымного смрада, одолевших Москву в июле-августе 2010 года, когда горели окрестные торфяники. По официальным данным ежедневная смертность в городе подскочила вдвое. Аня твердила, что ей наскучило жить. Она ушла из жизни на руках врача скорой помощи 30 июля 2010 года -- накануне дня своего рождения, не дожив одного дня до 79 лет. Она прожила на четыре года дольше, чем ее старшая сестра Ляля.

Год моего рождения -- 1937 -- был для страны особенно кровавым даже на фоне предшествующих несчастий: тридцать седьмой стал синонимом сталинского "Большого Террора". Каждодневно с наступлением ночи по городам и селам неоглядной державы в любую непогоду расползались "черные воронки". Папа ложился спать, собрав на случай прихода НКВД смену чистого белья. Будучи всю жизнь беспартийным, он работал тогда непродолжительное время в отделе литературной критики центрального органа партии газеты "Правда", кругом сажали знакомых. Справедливости ради замечу, что, насколько мне теперь известно, национального привкуса аресты 1937 г. как будто бы не имели. Людей брали и расстреливали по иным признакам, иногда профессиональным, как сотрудников "Истории гражданской войны", но чаще просто для галочки об исполнении квоты: для НКВД партийные лидеры спускали нормы по разоблачению "врагов народа". По всей стране царили страх, недоверие друг к другу и доносительство.

Словно гноем из чудовищного фурункула, Москва полнилась слухами о врачах-кровопийцах, убивающих новорожденных. Роженице трудно было не поддаться общему смятению. Согласно месту жительства в центре города, мама должна была рожать меня в роддоме No 7 имени врача Григория Львовича Грауэрмана (1861-1921). Сегодня о нем основательно подзабыли, но до революции Грауэрман, выпускник Московского университета, был известным акушером и организатором родовспоможения; думаю -- земским врачом. Он бессменно руководил открытым по его инициативе городским родильным домом имени купца С.В.Лепехина и первой в России больницей имени Л.И.Тимистера для послеродовых заболеваний (в дальнейшем -- Московский областной научно-исследовательский институт акушерства и гинекологии).

Родильный дом имени купца С.В.Лепехина был переименован советскими властями в роддом имени врача Г.Л.Грауэрмана. Он располагался в щегольском особняке невдалеке от слияния Поварской (тогда уже улицы Воровского) с Арбатом. Здание каким-то чудом уцелело по сию пору и выходит нынче фасадом на Новый Арбат подле ресторана "Прага". Городское родовспомогательное заведение поблизости от Кремля числилось привилегированным, и, гласила молва, могло быть особенно привлекательным для вредителей-детоубийц. Вообще-то там благополучно увидели свет сотни будущих московских знаменитостей, но мама не решилась сунуться в этот роддом и предпочла рожать меня прямо в своей комнате в коммунальной квартире по адресу: Трубниковский переулок, дом 19, квартира 31. По прихоти судьбы, этот длинный московский переулок -- Трубниковский -- не исчез под безликими бетонными коробками безжалостно прорубленного Хрущевым через историческую застройку центра города Нового Арбата, а был только разрублен на две части. Диву даешься, что в своей истории после революции этот переулок даже ни разу не менял названия.

Поздравить папу с первенцем в нашу коммуналку с охапкой цветов заглянул некоронованный король советских евреев Соломон Михоэлс (1890--1948). В момент моего рождения в 1937 г. он еще не был ни народным артистом СССР, ни профессором, ни лауреатом Сталинской премии, не спел еще еврейскую колыбельную в нашумевшем агитфильме "Цирк". Но он успел к тому времени сыграть свою самую великую роль в Государственном еврейском театре (ГОСЕТ), который возглавлял. То была роль короля Лира (1935). Шекспир исполнялся в ГОСЕТе на идиш в переводе выдающегося еврейского лирического поэта и драматурга Самуила Залмановича Галкина (1897-1960).

В Российской Еврейской Энциклопедии 1994 г. поэт Галкин назван Шмуэлем Залмановичем, но я отчетливо помню из встреч с ним, что при жизни дочь и близкие друзья называли его исключительно Самуилом Залмановичем. Так же написано и в сборнике его избранных стихов на русском языке (1958), который стоит у меня на книжной полке с дружеской дарственной надписью автора маме и мне. Многие стихи Галкина по подстрочнику перевела с идиш на русский Мария Сергеевна Петровых (1908-1979), мамина подруга студенческих лет, у которой мама со мной имела обыкновение встречать Новый Год. Наше регулярное общение подогревалось еще и тем, что дочь Марии Сергеевны -- Арина Витальевна Головачева -- родилась на два дня раньше меня в том же 1937 г.

Мария Сергеевна Петровых никак не приходилась мне тетей, но всю сознательную жизнь я ее иначе, чем тетя Маруся, никогда не называл. Мальчишкой я уже знал, что ей посвятил стихи Осип Мандельштам (1891-1938; стихотворение 1934 г. "Мастерица виноватых взоров") и восхищался ее чарующим портретом кисти великого армянского художника Мартироса Сарьяна (1880-1972). Дом "тети Маруси" всегда манил шармом. Именно в Москве на Беговой у М.С.Петровых, а не у Виктора Ардова, как правило, встречала Новый Год Анна Андреевна Ахматова (1889-1966). За столом у "тети Маруси" мне довелось наблюдать драматурга-балагура Исидора Штока (1908-1980) с женой -- актрисой цыганского театра "Ромэн" (соседей по лестничной площадке), поэта Павла Антокольского (1896-1978), и других больших и малых литературных светил той давно минувшей эпохи. Стихи самой Марии Сергеевны 1953 года, посвященные А.А.Фадееву, хорошо известны по фильму Эльдара Рязанова "Старые клячи"; их героини фильма проникновенно читают в финале картины:


Назначь мне свиданье

на этом свете.

Назначь мне свиданье

в двадцатом столетье...


К сожалению, так уж случилось, что родная дочь Марии Сергеевны -- Арина -- не сумела заняться историей своей семьи. Зато много внимания этому уделила ее двоюродная сестра Ксения Чердынцева (род. в 1941 г.), племянница Марии Сергеевны -- дочь ее старшей сестры-долгожительницы Кати [Екатерины Сергеевны Петровых (1903-1998)] и широко известного в свое время геофизика, профессора Виктора Викторовича Чердынцева (1912-1971). Ксения пошла по стопам отца, занялась научной деятельностью, но успела внести свой вклад и в увековечивание памяти М.С.Петровых и ее семьи родом из Ярославля. Ее попечением в Ярославле именем М.С.Петровых названа библиотека.

Визит Михоэлса в нашу коммуналку по случаю моего рождения не был случайным. Папа дружил с Михоэлсом и собирал материалы для книги о нем, которая так и не была завершена, хотя папа опубликовал несколько статей об истории еврейского театра в России и о ГОСЕТе. Материалы и наброски к этой книге лежат нынче в папином фонде в Российском (ранее -- Центральном) государственном архиве литературы и искусства. (Фонд А.Ш.Гурштейна описан в Путеводителе ЦГАЛИ, выпуск 4, 1975 год, стр. 105-106).

Нашу коммунальную квартиру посещал, конечно, не только Михоэлс, но, можно сказать, весь цвет еврейских довоенных писателей. Папа был среди них фигурой знаковой. Почти все они погибли либо на фронте, либо после войны по сфабрикованному делу московской еврейской интеллигенции -- так называемому, делу Еврейского антифашистского комитета, раскрученному после садистского умерщвления Михоэлса в Минске. По личному приказу Сталина убийство осуществили руководители белорусских органов госбезопасности. В своих воспоминаниях главный организатор убийства Троцкого -- Павел Судоплатов -- благодарит судьбу, что убийство Михоэлса было поручено не ему (скорее всего потому, что его жена была еврейкой).

-- Скорбная процессия желающих проститься с Михоэлсом в зале ГОСЕТа на Малой Бронной (дом No 4) растянулась до памятника Тимирязеву на Тверском бульваре. До революции в доме No 4 находился клуб московских извозчиков, затем студенческий клуб, концертный зал, клуб торгово-промышленных служащих.

Не могу удержаться, чтобы вслед за папой не вспомнить вехи истории еврейских театров в Москве. С апреля 1922 г. в здании на Малой Бронной с залом на 500 мест играл Государственный еврейский камерный театр (Госект), оформившийся в Питере и переехавший в Москву 20 ноября 1920 г. Его создал и им руководил режиссер европейского масштаба Алексей Михайлович Грановский (1890-1937) -- это было сценическое имя Авраама Азарха, театральными работами которого равно восхищались как Максим Горький, так и Зигмунд Фрейд. Грановский был учеником известнейшего австрийского реформатора театра Макса Рейнхардта (1873-1943), одного из тех, кто определил облик мирового театра ХХ века. Не удивительно, что под руководством Грановского еврейский театр в Москве с самого рождения был не провинциально-местечковым, а столичным авангардным коллективом высочайшего профессионального уровня. Грановский привлек в театр выдающихся актеров Михоэлса и Вениамина Зускина. Для начала театру Грановского выделили помещение по адресу Б.Чернышевский переулок, дом 12. (Если встать на Тверской улице лицом к Моссовету, Б.Чернышевский переулок идет справа от здания Моссовета в сторону Б.Никитской; сейчас это Вознесенский переулок).

-- Здание Еврейского камерного театра в Б.Чернышевском переулке существует поныне. Оно было выстроено в 1902 г. московским купцом Л.И.Гурвичем, занимавшим вместе с семейством второй этаж трехэтажного доходного дома. Осенью 1919 г. в этом доме разместилась московская еврейская театральная студия. Часть московской студии слилась с переехавшим в Москву петроградским коллективом; вновь прибывшим актерам отвели комнаты общежития, расположенные на первом и третьем этажах. Парадные гостиные бывших хозяйских апартаментов, между которыми сломали перегородки, превратили в зрительный зал -- в нем помещалось не более 90 человек. Госект переехал на Малую Бронную только после громких успехов своего первого московского сезона. В обиходе новое помещение называлось Романовкой, поскольку концертный зал на Малой Бронной был построен в 1890-х годах купцом М. С. Романовым.

С 1925 г. еврейский театр в Москве был переименован в Государственный академический театр (ГОСЕТ). Грановский, кстати, с 1926 г. уже заслуженный деятель искусств РСФСР, в 1928 г. организовал триумфальное гастрольное турне театра по многим городам восхищенной Европы. На очень выгодных условиях театр звали продолжить гастроли в США, но власти категорически отказали в разрешении на американские гастроли. В январе 1929 г. после девяти месяцев гастролей по Европе труппа ГОСЕТа возвращается в Москву без Грановского, который остался жить и работать за границей. Судьба оказалась к нему жестока: его покидает жена А. В. Азарх-Грановская, и режиссер умирает в Париже в нищете и полном забвении, от тяжёлой болезни, в возрасте сорока семи лет, в марте 1937 г. А вскоре после его невозвращения в 1929 г. художественным руководителем ГОСЕТа назначается Михоэлс. При Грановском в постановках практически не было драматических образов, все было основано на динамике, пластике -- у него была хорошая балетная группа. Михоэлс решил, что театр будет другим -- подлинно драматическим.

-- По приглашению Грановского непродолжительное время оформлением помещения и постановок еврейского камерного театра в Москве занимался великий авангардист Марк Шагал (1887-1985). В 1922 г. Шагал навсегда покидает Советскую Россию. В дальнейшем в еврейском театре работали другие блестящие художники-авангардисты: Натан Исаевич Альтман (1889-1970), Роберт Рафаилович Фальк (1886-1958), Александр Григорьевич Тышлер (1898-1980). В годы моей юности в интеллигентных московских квартирах еще нередко можно было увидеть портреты кисти этих художников. В Нижнем Кисловском переулке (дом No 8) в квартире профессора-театроведа ГИТИСа Бориса Владимировича Алперса (1894-1974), где я изредка бывал, висел портрет его жены Галины Георгиевны кисти Фалька. На заре жизни Галина Георгиевна была, кстати, подругой Зинаиды Николаевны Райх (1894-1939). Два близких друга из театрального мира -- В.Э.Мейерхольд и его сподвижник Б.В.Алперс -- женились на двух подругах: Мейерхольд на Райх, а Алперс -- на Галине Георгиевне. На моей памяти Г.Г.Алперс преподавала в ГИТИСе английский язык и опубликовала несколько художественных переводов с английского. Помимо портрета Галины Георгиевны в РГАЛИ сохранилось несколько его карандашных набросков работы того же Р.Р.Фалька. Г.Г. переписывалась с последней женой Фалька А.В.Щекин-Кротовой (1910-1992) -- искусствоведом и хранителем творческого наследия мужа.

-- Дом No 8 по Нижнему Кисловскому переулку подле ГИТИСа остается сегодня памятным тем, что в нем вырос Маркус Вольф (1923-2006) -- генерал-полковник государственной безопасности ГДР, в 1958-86 гг. руководитель ее внешней разведки. Мемориальная доска на доме посвящена его отцу, немецкому антифашисту, общественному деятелю и писателю Фридриху Вольфу (1888-1953), который жил с сыновьями в эмиграции в Москве с 1933 г. Во время войны Фридрих Вольф был одним из организаторов антинацистской радиопропаганды на немецком языке, участвовал в создании коммунистического комитета "Свободная Германия".

-- Мы с мамой 2-3 раза бывали дома у папиного коллеги по Институту мировой литературы, литературного критика Моисея Павловича Венгрова (1894-1962). (Он писал трогательные детские стихи под псевдонимом Натан Венгров). Если не путаю, у Венгрова на стене висел огромный портрет во весь рост работы Альтмана. Именно этот портрет зажег мою юношескую мечту обзавестись в будущем своим собственным, что я и сделал в семидесятые годы. Сегодня у меня дома на стене висит мой портрет кисти Дмитрия Ивановича Гордеева (1940-2011) -- математика и художника из знаменитой неформальной группы "Двадцатка", выставлявшейся несколько раз в подвале на Малой Грузинской улице. Этот портрет воспроизведен в изданном каталоге работ этого заслуживающего внимания и очень своеобразного художника. Еще более известным, чем отец, стал сын Димы Гордеева -- книжный иллюстратор Денис Гордеев.

Успешный математик, ученик прославленного А. Н. Колмогорова, Дима Гордеев забросил свою науку ради зыбкого пути художника-нонконформиста. Начинал с выразительных портретов своего учителя. Мало-помалу стал певцом курьезных сюжетов. Мы с Димой познакомились чуть позже, но зато очень близко, поскольку жили в одном и том же подъезде одного и того же кооперативного дома по улице Островитянова. Отсюда и знакомство с его первой женой -- милой Наташей Романовой, сотрудницей академического Института физики атмосферы.

Творчество Димы Гордеева меня сильно воодушевляло, и полет моей фантазии пророчил ему блестящую судьбу. К несчастью, во второй половине его жизни этого не случилось. Развод. Молодая, невнятная жена, которая потакала его тяге к спиртному, сама не гнушавшаяся выпивкой.

В начале 90-х годов в Москве меня посетила американская знакомая из столицы Флориды -- коллекционер современной живописи Инга Фас. Увидела мой портрет работы Гордеева и загорелась мыслью встретиться с ним. С большим трудом я нашел его утлое неприбранное жилище где-то на Покровке. Он и его жена показались нам совершенно опустошенными и опустившимися. Никаких его картин Инга не купила, и ее желание дальнейшего общения отпало само собой. А как же неуемно талантлив был Дима в годы расцвета своего дара!

-- По моему разумению, именно ГОСЕТ фактически был средоточием еврейской культурной жизни в Москве и с погибшим Михоэлсом прощались здесь -- в зале его театра. Он был похоронен с почестями, и театру впопыхах присвоили его имя. Однако очень скоро это имя предали анафеме, ГОСЕТ был стерт с лица земли, а с 1951 г. помещение отдано Театру сатиры. В 1962 г. в него переехал другой театральный коллектив, получивший по месту расположения имя Театра на Малой Бронной.

Для полноты картины добавлю, что после революции в Москве существовал еврейский театр на иврите "Габима". Его поддерживали Станиславский и Вахтангов, но в отличие от театра Грановского-Михоэлса на идиш, "Габима" практически не имела публики и просуществовала лишь недолго. Уже в двадцатые годы большинство актеров "Габимы" перебрались в Палестину и продолжили деятельность театра там, где иврит был востребован. В 1958 г. театр "Габима" объявлен Национальным государственным театром Израиля. В нем играет много бывших советских актеров. После лишения советского гражданства именно в этом театре, например, ставил пьесу выдающийся режиссер Юрий Петрович Любимов.

-- Обстоятельства убийства Соломона Михайловича Михоэлса теперь скрупулезно исследованы. Маскировка убийства под дорожное происшествие была выполнена сотрудниками белорусского Министерства внутренних дел, за что три офицера тайно получили ордена Отечественной войны первый степени. Еще один был награжден орденом Красной Звезды, а непосредственный руководитель операции, тогдашний министр внутренних дел Белоруссии (1938-51), уроженец Кутаисской губернии, генерал-лейтенант Лаврентий Фомич Цанава (1900-1955) удостоен ордена Красного Знамени. В 1951 г. он получил повышение по службе -- стал заместителем министра Госбезопасности СССР. Циничные нравы того времени, я думаю, характеризуют награды главного убийцы: четыре ордена Ленина, шесть орденов Красного Знамени, полководческий орден Суворова первой степени, два ордена Кутузова первой степени и так далее. Арестованный на заре хрущевской оттепели, Цанава по официальной версии свел счеты с жизнью в тюрьме во время следствия 12 октября 1955 г.

Тело Михоэлса из Минска в Москву привезли поэт Перец Маркиш и друг Михоэлса Моисей Соломонович Беленький -- еще один человек, с которым мне доводилось встречаться после его реабилитации. Будучи студентом-философом, Беленький начал преподавать марксистко-ленинскую философию в театральном училище (техникуме) при ГОСЕТе. Подружился с Михоэлсом и стал заведующим этого училища. Одновременно был главным литературным редактором в издательстве "Дер Эмес". При разгроме Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) Беленького посадили, он был освобожден только после смерти Сталина. Его перу принадлежат книги на русском языке о философах Уриеле Акосте и Спинозе. На склоне лет он эмигрировал в Израиль. На предвоенной коллективной фотографии еврейского театрального техникума запечатлены Михоэлс, Беленький, жена Грановского А.В.Азарх-Грановская; там же во втором ряду стоит и папа.

А мама после войны прошла по грани ареста и гибели второй раз в жизни. Она в качестве внештатного корреспондента тесно сотрудничала с ЕАК и по счастливому стечению обстоятельств уволилась незадолго до его разгрома. Теперь на доме в начале Пречистенки, где размещался ЕАК, установлена мемориальная доска.

Один из еврейских поэтов того времени, Эзра Фининберг (1899-1946), вспомнил о нашем доме в Трубниковском переулке за углом от Центрального Дома Литераторов в стихотворении 1943 г., посвященном папе:


Я это тихо говорю, почти не раскрывая губ.

Я про себя шепчу слова, писательский покинув клуб:

"Давай-ка, Эзра, мы сейчас к товарищу зайдем,

Вот улица его, и вот родной знакомый дом".

(Перевод З.Миркиной)


Литературный критик И. А. Серебряный в книге "Современники и классики" (Советский писатель, 1971) приводит подстрочный перевод этого стихотворения:


Пойдемте, друзья, пойдемте отсюда все вместе.

Давайте все вместе зайдем к Гурштейну,

Он, как всегда, встретит нас милой улыбкой,

И в поздний ночной час, хоть он и давно устал.

Расскажет нам о Менделе и еврейском театре.

Он умел в тяжелый час облегчить, утешить боль, смягчить горести...


Среди сотрудников ЕАК мне запало в память единственное имя -- старик Абба Лев. Не знаю, прав ли я, но в моих глазах он был кем-то вроде тамошнего письмоводителя и исправно снабжал меня конвертами с первыми израильскими марками. Если бы они уцелели, особенно на конвертах, сегодня им не было бы цены. Но этого не случилось: они в какой-то момент времени, не знаю как, уплыли из моих рук.