# Жизнь Магомета с изложением его учения, заключающегося в коране. Сочинение Вашингтона-Ирвинга

Вашингтон Ирвинг

Жизнь Магомета съ изложеніемъ его ученія, заключающагося въ коранѣ. Сочиненіе Вашингтона-Ирвинга. Перев. съ англ., подъ редакціей М. А. Антоновича. Спб. 1875 г., изд. H. Н. Трапезникова.

Появленіе такихъ книгъ, какъ "Жизнь Магомета", можетъ только свидѣтельствовать о неопредѣленности литературныхъ вкусовъ, господствующихъ въ нашемъ обществѣ, и грустной безхарактерности современной литературы. Вѣроятно, эта книга будетъ читаться, хотя трудно выбрать сюжетъ болѣе избитый и далекій отъ "злобы дня", чѣмъ тотъ, о которомъ она трактуетъ. Въ ней нѣтъ не только ничего новаго и интереснаго, но, напротивъ, каждая страница обличаетъ неумѣлость написавшей ее руки. Сколько намъ извѣстно, и въ англійской литературѣ "Жизнь Магомета" считается однимъ изъ самыхъ неудачныхъ и плохихъ произведеній Ирвинга, хотя вообще этотъ писатель пользуется значительной репутаціей. Ирвингъ, очевидно, не справился съ такой крупной личностью, какъ Магометъ, и прежде всего потому, что онъ руководился рутинными взглядами на исторію вообще. Ошибка его состоитъ въ томъ, что онъ отыскиваетъ смыслъ и причину событій, орудіемъ которыхъ былъ Магометъ, въ личной дѣятельности послѣдняго, и потому дорожитъ каждой мелочью изъ его жизни, какъ-бы эта мелочь ни была ничтожна и случайна. Онъ смотритъ на Магомета не какъ на всемірно-историческаго дѣятеля, но какъ на виновника любопытныхъ эпизодовъ, пикантныхъ фактовъ и умныхъ изрѣченій. Хронологическій порядокъ изложенія, принятый Ирвингомъ, точно также портитъ впечатлѣніе, производимое его книгой. Съ каждой главой накопляется все большая и большая масса фактовъ, лишенныхъ обыкновенно всякой типичности, мелкихъ и неважныхъ, и, наконецъ, въ заключеніе, совершенно независимо отъ этихъ фактовъ и безъ всякой связи съ ними, авторъ бросаетъ критическій взглядъ на характеръ пророческой дѣятельности Магомета и его ученіе. Взглядъ этотъ не отличается ни ясностью, ни трезвостью, и во всякомъ случаѣ онъ нисколько не вытекаетъ изъ предъидущаго изложенія. Пунктуальная сгрупировка всѣхъ внѣшнихъ частностей жизни Магомета обременила безъ всякой пользы книгу Ирвинга и нисколько не содѣйствовала разъясненію личности Магомета, какъ творца магометанскаго культа и представителя его корана, о которомъ авторъ говоритъ очень мало, какъ-бы вскользь и мимоходомъ. Эта странность положительно непонятна, ибо первое представленіе, которое связывается съ именемъ Магомета, есть коранъ, но никакъ не его гаремъ и не войны, о которыхъ Ирвингъ разсказываетъ такъ долго и подробно. Правда, войны имѣли большое вліяніе на магометанскую религію, такъ-какъ онѣ внесли въ исламъ совершенно новые догматы; но эти догматы были только дальнѣйшимъ наслоеніемъ на коранѣ, и потому прежде всего необходимо было познакомить читателей съ кораномъ въ томъ видѣ, какъ онъ появился до воівъ. Извѣстно, что коранъ въ этомъ видѣ представляется возвышеннымъ и чистымъ ученіемъ. Но затѣмъ, вслѣдствіе причинъ, которыхъ Ирвингъ, очевидно, не понимаетъ, это ученіе было сильно искажено самимъ-же Магометомъ новыми догматами, превратившими прежнюю религію кротости и человѣколюбія въ религію насилія и меча. Противорѣчіе между этими новыми догматами и прежнимъ кораномъ такъ глубоко, что оно должно было происходить отъ какихъ-либо серьезныхъ причинъ. Легко можетъ показаться даже, что эти новые догматы, исказившіе коранъ безсмысленнымъ ученіемъ о предопредѣленіи и кровной мести, введены совершенно другимъ лицомъ,-- такъ несогласны они съ духомъ высокихъ истинъ, впервые провозглашенныхъ Магометомъ. Первоначально онъ проповѣдывалъ безграничную любовь къ ближнимъ и наставлялъ своихъ послѣдователей въ духѣ идеальной кротости и всепрощенія, а теперь онъ объявляетъ мечъ священнымъ орудіемъ религіи. "До сихъ поръ, говоритъ Ирвингъ,-- пріобрѣтая прозелитовъ, онъ дѣйствовалъ силою аргументаціи и убѣжденія; то-же самое повелѣвалъ онъ и своимъ ученикамъ. И этотъ-то человѣкъ, (3 лѣтъ распространявшій между своими соотечественниками эту возвышенную религію, въ одинъ прекрасный день отрекается отъ нея и уничтожаетъ лѣвой рукой все то, что создала правая "Мечъ, говоритъ Магометъ въ воинственный періодъ своей дѣятельности,-- мечъ есть ключъ къ небу и аду; всѣ, извлекающіе его за вѣру, будутъ награждены временными благами, каждая война, каждая капля пролитой крови, всякая опасность и трудъ, перенесенные ими, будутъ записаны на небѣ, какъ заслуги болѣе высокія, чѣмъ даже постъ или молитва. Если они пали въ битвѣ, ихъ грѣхи тотчасъ отпустятся имъ, асами они будутъ вознесены въ рай, чтобы тамъ предаваться вѣчнымъ наслажденіямъ въ объятіяхъ черноокихъ гурій" (стр. 125). "Пусть-же тѣ, продолжаетъ далѣе (Найметъ,-- которые проповѣдуютъ мою вѣру, не прибѣгаютъ ни къ доводамъ, ни къ разсужденіямъ, а убиваютъ всѣхъ, отказывающихся повиноваться закону. Всякій, кто сражается за правую вѣру, падетъ-ли онъ или побѣдитъ, навѣрное получитъ славную награду". Въ pendant къ этому манифесту Магометъ создаетъ свое странное ученіе о предопредѣленіи, которое имѣло столь гибельное вліяніе на всю послѣдующую исторію Востока. Это-то ученіе, діаметрально противоположное прежнему догмату корана "о добрыхъ дѣлахъ", служило главной и постоянной причиной застоя и упадка восточной цивилизаціи. Оно было результатомъ чисто-практическихъ разсчетовъ пророка -- внушить своимъ единовѣрцамъ побольше отваги и храбрости на полѣ сраженія, такъ-какъ, по смыслу этого ученія, каждое событіе предопредѣлено отъ вѣчности и избѣжать его невозможно. Но собирая воиновъ подъ свои знамена во имя гуманныхъ истинъ своей религіи, Магометъ, для того, чтобы упрочить за ней побѣду, сообщаетъ этой религіи "грѣховную примѣсь своей человѣчности" и дѣлаетъ ее не только цѣлью, но и средствомъ борьбы. Причины, по которымъ Магометъ отрекается во второй половинѣ своей жизни отъ первоначально созданнаго имъ ученія, должны быть глубоко поучительны, хотя, къ сожалѣнію, онѣ совсѣмъ не выяснены Ирвингомъ. Магомету суждено было при жизни-убѣдиться въ совершенной непрактичности своего высокаго ученія, и онъ дошелъ до той грустной истины,въ которую пришлось увѣровать многимъ реформаторамъ, что для нравственнаго перевоспитанія общества недостаточно воззвать къ его человѣческой сущности предписать имя чего-бы то ни было стремленіе къ возвышеннымъ идеаламъ. Необходимо обезпечить успѣхъ пропаганды практическими мѣрами, выборъ которыхъ требуетъ со стороны реформатора наибольшей умственной силы. Магометъ очень хорошо понималъ, что все. привилегированное statu quo вооружится противъ возвѣщенной имъ религіи, и хотя въ первое время, увлеченный собственнымъ ученіемъ, онъ проповѣдывалъ кротость и всепрощеніе, но впослѣдствіи онъ приведена билъ тяжелымъ опытомъ къ сознанію, что его ученіе можетъ быть воздвигнуто лишь на развалинахъ прошлаго. Вѣроятно, не безъ тяжелыхъ сомнѣній и мукъ рѣшился этотъ истинно-гуманный человѣкъ на кровавую рѣзню, которой онъ отмѣтилъ аравійскія степи. Народъ, для блага котораго онъ возвѣстилъ свою религію, былъ за него, такъ-какъ никакіе корейшиты не въ силахъ были убить въ немъ стремленія къ лучшей жизни; но за этимъ народомъ стояла сильная охранительная партія,-- партія, которую нельзя было соблазнить перспективой новаго общежитія. Магометъ былъ слишкомъ уменъ, чтобъ не понимать, что въ лицѣ корейшитовъ онъ имѣлъ непримиримыхъ враговъ, которыхъ должно убѣждать мечемъ, но не проповѣдью любви. И это убѣжденіе такъ сильно было въ Магометѣ, что для успѣха борьбы съ корейшитами онъ рѣшился даже наложить руку на свое драгоцѣнное дѣтище -- коранъ, введя въ него, какъ священный догматъ, кровавую месть за религію и чудовищное ученіе о предопредѣленіи. И можно-ли укорять Магомета за то, что онъ не нашелъ лучшаго выхода изъ своего положенія? Вся отвѣтственность за выборъ средствъ, къ которымъ прибѣгнулъ Магометъ, очевидно, падаетъ лишь на тѣхъ людей, которые дѣлали невозможнымъ осуществленіе его безкорыстныхъ и въ высокой степени благотворныхъ для массы идей. Но Ирвингъ смотритъ иначе на воинственный періодъ дѣятельности Магомета -- проще сказать, онъ не понимаетъ цѣли и смысла войнъ, которыя Магометъ велъ съ врагами своей религіи, и объясняетъ эти войны довольно глуповатыми мотивами à la Кайдановъ. Онъ все свелъ на личную почву и во всей политикѣ Магомета, съ тѣхъ поръ, какъ онъ переселился въ Медину, усмотрѣлъ только жажду мести и ослѣпленіе властью, неожиданно оказавшейся въ его распоряженіи. Говоря объ этомъ періодѣ жизни Магомета, Ирвингъ замѣчаетъ: "Самыми жестокими его гонителями были люди его-же родного племени, корейшиты, и особенно члены враждебнаго Абдъ-Шаисова рода, мстительный глава котораго, Абу-Софіанъ, имѣлъ теперь власть въ Меккѣ. Ожесточенная вражда ихъ (Магомета и Абу-Софіана) разрушила его (Магомета) счастье, унизила, до вела до нищеты, разсѣяла его семью и самого его подвергла изгнанію. Все это переносилъ-бы онъ съ свойственнымъ ему терпѣніемъ, если-6%. неожиданно не представились для него возможность и средства для мести. Онъ пришелъ въ Медину изгнанникомъ, ищущимъ, гдѣ-бы пріютиться, просящимъ только спокойнаго убѣжища. Но въ короткое время и, вѣроятно, къ собственному удивленію, онъ увидѣлъ въ своемъ распоряженіи цѣлую армію, ибо въ числѣ многихъ обращенныхъ, каждый день присоединявшихся къ нему въ Мединѣ, въ числѣ бѣглецовъ, стекавшихся къ нему изъ Мекки, и прозелитовъ изъ степныхъ племенъ, были люди съ отважнымъ духомъ, искусно владѣвшіе оружіемъ и страстные охотники до партизанской войны. Человѣческія страсти и накопившаяся злоба противъ своихъ гонителей проснулись въ немъ вслѣдствіе этого неожиданнаго увеличенія его могущества. Онѣ соединились съ тою ревностью къ религіозной реформѣ, которая все еще была въ немъ преобладающимъ мотивомъ". Въ этихъ словахъ обнажается вся нищета исторической критики Ирвинга; одной подобной страничкой онъ показалъ, какъ легко извратить истину историческихъ событій. Человѣкъ создаетъ религію безграничнаго безкорыстія и восторженной любви къ ближнимъ, онъ готовъ принять за ней вѣнецъ мученичества, какъ доказалъ онъ добровольными лишеніями, которымъ онъ подвергалъ себя втеченіи 13 лѣтъ въ интересахъ общаго дѣла, и вдругъ у этого человѣка, едва успѣвшаго достигнуть нѣкотораго вліянія и власти, уже начинаетъ кружиться голова и въ его до тѣхъ поръ чистой и ничѣмъ незапятнанной душѣ закипаетъ мелкая личная злоба и месть противъ своихъ враговъ, для борьбы съ которыми онъ измѣняетъ даже всему дѣлу своей жизни -- корану. И изъ-за чего вся эта злоба и месть?-- Изъ-за разрушеннаго личнаго счастья, котораго онъ никогда не искалъ, изъ-за нищеты, изъ которой онъ никогда не выходилъ и въ періодъ своего политическаго могущества!.. Все это въ высшей степени непонятно, мелко и ничтожно для такой крупной личности, какъ Магометъ. Повторяемъ, религіозныя войны Магомета были не плодомъ личныхъ поползновеній, по вытекали роковымъ образомъ изъ его положенія. Магометъ стоялъ, такъ-сказать, между двухъ огней: ему предстояло или вынести на своихъ собственныхъ плечахъ возвѣщенные имъ идеалы общежитія, любоваться ихъ идеальною чистотой съ платонической любовью, или реализировать ихъ въ практической жизни и распространить ихъ на возможно большій кругъ людей, но при этомъ посягнуть на ихъ идеализмъ и даже разрушить ихъ на половину. Онъ избралъ послѣдній путь и этимъ обнаружилъ свой практическій тактъ и дальновидность своего ума. Онъ зашелъ, быть можетъ, нѣсколько далеко въ своихъ средствахъ, забывъ, что пристегнутые имъ къ корану случайные догматы о предопредѣленіи и священной мести останутся на всегда, но и въ этомъ случаѣ мудрено обвинить Магомета, ибо только введя эти догматы онъ могъ разсчитывать, что онъ затѣялъ войну не попусту, но употребилъ самыя вѣрныя средства для того, чтобы остаться побѣдителемъ. А побѣда была, конечно, необходима для торжества самаго дѣла, ибо иначе оно продержалосьбы не долѣе его смерти и изъ всемірно-историческаго ученія съузилось-бы до простой секты, которую такъ легко было-бы извести всесильнымъ корейшитамъ.

Нельзя согласиться также съ разсужденіями Ирвинга о пророческой дѣятельности Магомета. По его мнѣнію, Магометъ не былъ обманщикомъ, какимъ его часто представляютъ; онъ говоритъ даже, что это былъ человѣкъ геніальный, съ творческимъ воображеніемъ, но онъ почему-то полагаетъ, что дѣло не могло все-таки обойтись безъ нѣкотораго рода помѣшательства которымъ будто-бы страдалъ Магометъ. "При отсутствіи достаточныхъ мірскихъ мотивовъ, мы принуждены были искать какого-нибудь другого объясненія его дѣйствій въ этотъ періодъ его весьма загадочной исторіи, и высказали его въ первой части этого сочиненія, гдѣ мы показали, какъ его духъ, восторженный и мечтательный, вслѣдствіе уединенія, поста, молитвъ и размышленія и вслѣдствіе раздражительности отъ тѣлесныхъ страданій, постепенно дошелъ до состоянія временного помѣшательства, въ которомъ ему казалось, будто онъ получаетъ откровеніе съ неба и провозглашается пророкомъ Всевышняго". И далѣе, Ирвингъ, заключая свое мнѣніе о характерѣ пророчества Магомета, предполагаетъ, "что лучъ умственной галлюцинаціи, освѣтившій его способный къ энтузіазму умъ во время его религіозныхъ экстазовъ въ полночь въ пещерѣ горы Хары, продолжалъ болѣе или менѣе ослѣплять его до самаго конца его, произведя въ немъ нѣчто въ родѣ мономаніи, и онъ умеръ въ полной вѣрѣ въ свое пророческое посланничество". Такое мнѣніе Ирвинга не болѣе, конечно, какъ догадка, тѣмъ болѣе неудачная, что она ничего не объясняетъ. Магометъ могъ быть одержимъ галлюцинаціями, но эти галлюцинаціи были все-таки по причемъ въ дѣлѣ его пропаганды. Къ тому-же догадка Ирвинга совершенно неправдоподобна и могла быть подсказана тѣмъ-же узкимъ взглядомъ на личность Магомета, который проводится чрезъ все сочиненіе Ирвинга. Галлюцинація не можетъ создать столь трезвое и высокое ученіе, какъ то, которое содержится въ основныхъ догматахъ корана, провозглашенныхъ Магометомъ въ до-воинственный періодъ его дѣятельности. Вообще Магометъ во всѣхъ положеніяхъ своей жизни и въ своихъ планахъ обнаруживалъ несомнѣнный тактъ, вѣрное пониманіе условій, среди которыхъ онъ долженъ былъ дѣйствовать, и глубокую проницательность. Единственно, что могло подать близорукимъ историкамъ поводъ считать Магомета жертвой душевнаго недуга, это та мистическая подкладка, которую онъ положилъ въ основу своей миссіи. Но и это, однако, свидѣтельствуетъ скорѣе о его здравомъ смыслѣ, чѣмъ о душевномъ разстройствѣ. Если-бъ Магомету пришлось выполнить свою миссію среди современныхъ англичанъ, онъ, безъ сомнѣнія, употрсбилъ-бы, вмѣсто тѣхъ религіозно-поэтическихъ образовъ и картинъ, которыми онъ такъ сильно покорялъ умы арабовъ, строго-логическую аргументацію и свой мистическій языкъ замѣнилъ-бы статистикой и цифрами. Онъ назвалъ себя пророкомъ потому, что въ тѣ времена и среди того невѣжественнаго народа, для котораго онъ жилъ и трудился, иной способъ пропаганды былъ-бы невозможенъ, потому что онъ не привелъ-бы ни къ какимъ результатамъ. Что онъ относился въ этихъ случаяхъ весьма, объективно къ своему пророчеству, это доказывается многими случаями изъ его жизни. Въ глубинѣ души онъ положительно не вѣрилъ въ свое пророчество, что трудно согласить съ его мономаніей, если-бъ онъ былъ ею одержимъ, какъ полагаетъ Ирвингъ. Въ самомъ дѣлѣ, съ пророчествомъ и тогда связывалась способность творить чудеса, но Магометъ, какъ извѣстно, иногда прибѣгалъ, для того, чтобы удовлетворить толпу, неотступно требовавшую чудесъ, къ самому очевидному обману. Сначала онъ съ большой находчивостью отклонялъ требованіи народа. "Какого нужно большаго чуда, чѣмъ самый коранъ? говорилъ Магометъ,-- книга, открытая чрезъ неграмотнаго человѣка, до того возвышенная по языку, такъ неопровержимая въ доказательствахъ, что соединенное искуство человѣческое и дьявольское не въ состояніи было-бы произвести что-нибудь способное сравниться съ нею. Какого-же имъ еще доказательства, что книга эта происходитъ не отъ кого другого, какъ отъ самого Аллаха? Коранъ самъ есть чудо". Въ другой разъ Магометъ, слыша со всѣхъ сторонъ неотступныя просьбы сотворить чудо, предался молитвѣ, и когда онъ ее кончилъ, то объявилъ, что явившійся къ нему ангелъ Гавріилъ объявилъ ему, что если-бы Богъ внялъ его молитвѣ и совершилъ желаемое чудо (превращеніе холма, на которомъ онъ проповѣдывалъ, въ золото), то всѣ неувѣровавшіе въ него погибли-бы. Поэтому-то изъ состраданія къ толпѣ, хотя она и не расположена была увѣровать, онъ, Магометъ, не желаетъ подвергать ее гибели. Но иногда Магометъ принужденъ былъ отступать отъ своего правила и творилъ чудеса съ цѣлью подвинуть дальше дѣло своей пропаганды. "Такъ разсказыва ютъ, говоритъ Ирвингъ,-- что разъ въ виду народа онъ призвалъ къ себѣ быка и взялъ съ его роговъ свертокъ, заключавшій въ себѣ главу корана, только-что ниспосланную съ неба. Другой разъ, въ то время, какъ онъ говорилъ къ народу, бѣлый голубь порхалъ надъ нимъ и, опустившись затѣмъ на его плечо, видимо нашептывалъ ему что-то на ухо" такъ-какъ, но словамъ пророка, это былъ вѣстникъ отъ Бога. Однажды также онъ велѣлъ рыть предъ собою землю и тамъ оказались два кувшина, одинъ наполненный медомъ, другой -- молокомъ: пророкъ объявилъ ихъ эмблемами изобилія, обѣщаннаго Небомъ всѣмъ, кто повинуется его законамъ". Чудеса эти объясняются очень просто, по словамъ многихъ писателей. Такъ говорятъ, что голубь, спустившійся на плечо Магомета, искалъ пшеничныхъ зеренъ, которыя онъ привыкъ находить въ ухѣ пророка. Что касается чудеснаго свертка, то онъ прежде былъ привязанъ къ рогамъ быка, а сосуды съ молокомъ и медомъ предварительно положены были въ землю. Всѣ эти факты совершенно не вяжутся съ искреннимъ убѣжденіемъ Магомета въ своемъ пророчествѣ, а въ такомъ случаѣ падаетъ само собою мнѣніе Ирвинга о вліяніи умственнаго разстройства на пророческую дѣятельность Магомета.


"Дѣло", No 11, 1874