Иванчин-Писарев Александр Иванович
Глеб Успенский и революционеры 70-х годов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Глѣбъ Успенскій и революціонеры 70-хъ годовъ.

I.

   По цензурнымъ условіямъ 1902 г., въ "Матеріалахъ для біографіи Г. И. Успенскаго" H. К. Михайловскій не могъ опредѣленно говорить объ отношеніяхъ Г. И. къ революціонерамъ 70-хъ и 80-хъ годовъ, и читателю этихъ "Матеріаловъ" предоставлялось лишь догадываться, какую роль играли эти люди въ жизни Успенскаго, когда "онъ искалъ того равновѣсія, той гармоніи отношеній и пропорцій, гармоніи цѣлей и средствъ, мысли и дѣла, разума и совѣсти, которой не находилъ въ себѣ и въ непосредственно окружающей его жизни" {Послѣднія сочиненія Н. К. Михайловскаго, т. II, гл. VII и VIII; стр. 190--191.}.
   "Онъ находилъ гармонію цѣлей и средствъ, мысли и дѣла, разума и совѣсти... въ живыхъ людяхъ,-- говоритъ Михайловскій,-- вродѣ дѣвушки "строгаго, почти монашескаго типа", передъ которою онъ почти молитвенно преклонялся. Въ нѣкоторыхъ своихъ очеркахъ онъ самъ разсказывалъ, какъ "выпрямляли", счастливили его такія явленія жизни. Къ числу ихъ принадлежалъ и оригиналъ героя романа или повѣсти "Удалой добрый молодецъ".
   Теперь можно расшифровать эти строки H. К. Михайловскаго.
   Гл. И. Успенскій, по своему характеру, не могъ быть активнымъ революціонеромъ, но его недовольство "существующимъ строемъ", глубокое пониманіе истинныхъ причинъ всякихъ "неурядицъ", искренность и прямота -- всегда тянули его въ сторону представителей активнаго протеста. Въ нихъ онъ видѣлъ людей, беззавѣтно преданныхъ родинѣ, неспособныхъ ни на какія сдѣлки съ совѣстью, и даже завидовалъ имъ.
   -- Ну, что я?-- говорилъ онъ, напримѣръ, про свою литературную дѣятельность.-- Пишу ради лавочки! Иной разъ и хочется размахнуться, да вспомнишь прачку, мясника, шляпку съ перомъ для Алекс. Вас.,-- и начнешь строчить: "Солнце склонялось къ западу... По небу катилось облако... точно бревно -- къ плотамъ на Ветлугѣ..." Вонъ, Бакунинъ или Лавровъ -- тѣ пишутъ, не считаясь съ тѣмъ, будетъ-ли légume къ завтраку...
   Или вотъ что писалъ онъ В. М. Соболевскому, редактору "Русскихъ Вѣдомостей", по поводу своихъ встрѣчъ съ болгарскими революціонерами: {Это письмо, не отправленное по назначенію, сохранялось въ бумагахъ Гл. Ив.}
   "Да! надобно дѣйствовать и дѣйствовать прямо!" ты -- писатель (думаютъ они), сочувствуешь и тому-то, и тому-то? Ну, такъ докажи. Бѣда тебѣ будетъ? Плохо? До этого намъ нѣтъ дѣла. Мы вѣдь не боимся разстрѣливать подлецовъ, и не боятся ваши, которые ненавидятъ подлецовъ,-- умирать. Ты долженъ быть не зайцемъ, боящимся всего этого. Если пы, писатели, пишете то-то и то-то,-- то и на дѣлѣ пожалуйте!.." Это все вѣрно, правда сущая. Но я уже напуганъ. Вздохну, обдумаю, немного укрѣплюсь и, повѣрьте, сдѣлаю таки! Если я не сдѣлаю таки, то все -- чепуха, вся жизнь -- вздоръ, сочиненіе, пустяки, презрѣнные пустяки... Боже мой, какъ мнѣ опротивѣлъ здѣсь Толстой. Какой смрадъ!.."
   Гл. Ив. дружилъ со многими революціонерами 70-хъ и 30-хъ годовъ, и для характеристики его отношеній къ нимъ прежде всего слѣдуетъ остановиться на двухъ лицахъ, упомянутыхъ H. К. Михайловскимъ, но не названныхъ по имени. "-Оригиналъ героя задуманной Г. И. повѣсти "Удалой, добрый молодецъ", это -- Г. А. Лопатинъ. О немъ онъ писалъ Михайловскому:
   "Повѣсть, которую пишу,-- автобіографія, не моя личная, а нѣчто вродѣ Лопатина. Чего только онъ не видалъ на своемъ вѣку! Его метало изъ губернаторскихъ чиновниковъ въ острогъ на Кавказъ, съ Кавказа въ Италію, прямо къ битвѣ подъ Ментоной, къ Герцену, потомъ въ Сибирь на три года, потомъ на Ангару, по которой онъ плылъ тысячу верстъ, потомъ въ Шенкурскъ, въ Лондонъ, въ Цюрихъ, въ Парижъ. Онъ видѣлъ все и вся. Это -- цѣлая поэма. Онъ знаетъ въ совершенствѣ три языка, умѣетъ говорить съ членомъ парламента, съ частнымъ приставомъ, съ мужикомъ, умѣетъ самъ притвориться и частнымъ приставомъ, и мужикомъ, и неучемъ, и въ то же время можетъ войти сейчасъ на каѳедру и начать о чемъ угодно вполнѣ интересную лекцію. Это -- изумительная натура. Я и думать не могу охватить все это, но уголокъ я постараюсь взять въ свою власть" {Ibid., стр. 191.}.
   "Дѣвушка, строгаго, почти монашескаго типа, передъ которою онъ почти молитвенно преклонялся" -- В. Н. Фигнеръ. За все время знакомства съ В. Н., Гл. Ив. восторгался ея умомъ, энергій и въ особенности -- отзывчивостью къ людскимъ страданіямъ даже въ тѣхъ случаяхъ, когда причины этихъ страданій могли казаться ничтожными съ ея личной точки зрѣнія.-- Она понимаетъ всякое гора,-- говорить о ней Гл. Ив.,-- страдаетъ человѣкъ изъ-за пустяковъ, а ей все-таки жаль его, готова помочь... Великое сердце!
   Глубокія симпатіи Гл. Ив. къ В. Н. Фигнеръ сказались даже въ его бредовыхъ видѣніяхъ въ психіатрической лѣчебницѣ доктора Фрея. Очевидно, образъ кристальной души В. Н. сохранился въ его больной памяти и, въ зависимости отъ его нѣсколько мистическаго настроенія, сталъ воплощаться въ "монахиню Маргариту, приносившую съ собой утѣшеніе и ободреніе" {Ibid., стр. 218.}.
   -- Угрюмый, сидѣлъ я, склонивши голову,-- разсказывалъ Гл. Ив. про свое видѣніе.-- Вдругъ чувствую... именно чувствую, а не вижу, что ко мнѣ медленно, тихо приближается женщина въ бѣлоснѣжной одеждѣ... Сосредоточенная, строгая, она смотритъ на меня съ глубокой тоской во взорѣ... Такою я видалъ В. Н., когда она бывала удручена чѣмъ-нибудь... Да и видѣніе, какъ мнѣ казалось, походило на нее... Были и другія знакомыя черты, но ея глаза, фигура... Она подошла ко мнѣ и любовно положила на мое плечо свою руку... Я очнулся, поднялъ глаза и увидѣлъ, что все небо, какъ яркими звѣздами, усъшано человѣческими сердцами... все сердца, сердца... Весь міръ она переполнила любовью... Съ этого момента я сталъ замѣчать, что здоровье мое улучшается. Свѣтлые промежутки стали чаще. А чуть, бывало, снова набѣжитъ мракъ, ненависть къ людямъ, жажда смерти -- мой ангелъ-хранитель, Маргарита, опять со мной... Повозилась она со мной достаточно!-- шутливо заканчивалъ Гл. Ив. свой трагическій разсказъ.
   Кромѣ В. И. Фигнеръ, Гл. Ив. былъ знакомъ, отчасти даже друженъ со многими видными членами партіи "Народной Воли". Юрій Богдановичъ, Желябовъ, Кибальчичъ, А. П. Корба, Лангансъ, Перовская, Саблинъ, Левъ Тихоміровъ и др. всегда находили у него радушный пріемъ. Въ общеніи съ ними онъ почерпалъ бодрость духа и всякій разъ впадалъ въ уныніе, когда случайно затягивался періодъ неизвѣстности относительно судьбы того или другого. Всѣ платили ему взаимностью. До какой степени доходила искренность и простота отношеній съ обѣихъ сторонъ, можно заключить, напримѣръ, изъ того, что Гл. Ив., точно предчувствуя грядущія событія, непремѣнно хотѣлъ, чтобы всѣ собрались у него для встрѣчи новаго 1881 года, и, несмотря на рискованность этой затѣи для "нелегальныхъ" людей, очень многіе были въ числѣ его новогоднихъ гостей,-- можетъ быть, даже съ увѣренностью, что въ послѣдній разъ жмутъ руку любимому писателю и человѣку.
   Для иллюстраціи отношеній Гл. Ив. къ политическимъ ссыльнымъ, бывшимъ на свободѣ его друзьями, и отчасти для характеристики его задушевныхъ мыслей, не находившихъ выраженія въ печати, я позволю себѣ привести нѣсколько выдержекъ изъ его писемъ ко мнѣ, когда я жилъ въ 1885 г. въ г. Минусинскѣ и въ 1888 г. въ Томскѣ.
   28 декабря 1884 г. я послалъ Гл. Ив. рукопись крестьянина изъ молоканъ Минусинскаго уѣзда, T. Н. Бондарева, подъ заглавіемъ "Трудолюбіе или торжество земледѣльца". Деревенскій философъ объяснялъ всѣ несовершенства жизни тѣмъ, что большинство людей забыло "первородный" законъ; "въ потѣ лица снеси хлѣбъ свой", и для возстановленія правды на землѣ рекомендовалъ "бѣлоручкамъ" земледѣльческимъ трудомъ снискивать себѣ пропитаніе. Гл. Ив., въ интересахъ читателя, томящагося рѣшеніемъ вопроса: "какъ жить свято", воспользовался этой рукописью для своей статьи: "Трудами рукъ своихъ" {Соч. Глѣба Успенскаго, т. II. изд. 1889 г.}. Появленіе его статьи въ "Русской Мысли" говорило мнѣ, что, если онъ получилъ рукопись Бондарева, то долженъ былъ получить и мое письмо, отправленное вмѣстѣ съ нею. Отвѣта долго не было. Наконецъ онъ пришелъ 17 апрѣля 1885 года.
   "Дорогой мой А. И.! писалъ Успенскій. Тысячу милліоновъ разъ собирался и принимался писать Вамъ,-- но такъ ужасно тяжело жить, такая бѣда безконечная тяготитъ надо мною всю жизнь, что едва-едва съ страшнымъ трудомъ и усиліями способенъ только строчить кое-что для хлѣба. Искренности во мнѣ давно, давно нѣтъ. Только нужда, и я ужъ ни о чемъ, ни о какихъ планахъ не мечтаю. Лишь бы что нибудь, какъ нибудь написать, и потомъ думать о слѣдующей работѣ. Ни знакомыхъ, ни отдыха никакого никогда. Въ прошломъ году доѣхалъ до Екатеринбурга и хотѣлъ ѣхать къ Вамъ и видѣть васъ всѣхъ,-- нѣтъ! Такая тоска взяла меня въ Екатеринбургѣ, что я только промаялся тамъ три дня и уѣхалъ, никого, ничего не видавши. Теперь мнѣ поздно ужъ толкаться между людьми, смотрѣть, какъ живутъ, и т. д. Надо сидѣть съ перомъ и писать, пока не издохнешь. Какъ вы счастливы, сколько вы (всѣ) всего видѣли, и будутъ у васъ хорошія, свѣтлыя времена (они, кажется, начинаются), а у меня ничего не будетъ,-- только пиши и пиши. Тутъ никуда не хочется поѣхать, все равно надо будетъ истребить въ себѣ все, что привезешь. Лучше сидѣть...
   Отчего вы не пишете мнѣ?.. Дмитрій Александровичъ? {Д. А. Клеменцъ.} Марья Павловна? {М. П. Лешернъ-фонъ-Герцфельдъ.} Это не по-сусѣдски...
   Рукопись молоканина сокращена, вычеркнуто множество, и потомъ вѣдь пишешь положительно съ глубокимъ сознаніемъ, что "не такъ", и это ужъ нѣсколько лѣтъ подрядъ. Но она произвела большое впечатлѣніе, и массу писемъ я получилъ. Въ сочиненіи Л. Толстого, которое не напечатано, та же идея, и едвали не этотъ молоканинъ вывелъ его изъ той чепухи, въ которую попалъ Толстой съ своей теоріей благотворительности, которую практиковалъ на дѣлѣ. Теперь онъ все это попралъ и говоритъ: "пахать!" Я думаю, что и это не пристало къ барину. Зачѣмъ же тащить изъ мужицкой теоріи въ свою то, что для барина только извиненіе не вмѣшиваться въ политику? Вѣдь пахать то въ самомъ дѣлѣ не будетъ"...
   Далѣе, въ письмѣ Гл. Ив. въ юмористическомъ тонѣ разсказываетъ нѣкоторые эпизоды изъ жизни общихъ друзей изъ литературнаго міра и, сохраняя тотъ же тонъ, продолжаетъ:
   "Читалъ у г-жи Минаевой письмо Дмитрія Александровича -- чистый академикъ! Съ сѣвера, говоритъ, мы граничимъ сѣверомъ, а съ юга горами Араратскими, а къ западу начинается то-то и то-то... И при томъ сказано: "письма не читаются". Не знаю... А хорошо, если бы вы и д., А. писали о своемъ житьѣ бытьѣ подробно, все что угодно,-- все важно и все по возможности надо бы проводить въ публику теперь...
   Скоро къ вамъ поѣдетъ мать Фигнеръ, т. е. не къ вамъ, а къ дочерямъ въ Иркутскъ.
   И такъ, милый мой А. И., и всѣ, милые мои,-- пишите! Глубоко вамъ благодаренъ за рукопись".
   Вопреки увѣренію Гл. Ив., что теперь ему "поздно ужъ толкаться между людьми", онъ все-таки заглянулъ въ Сибирь лѣтомъ 1888 г. Въ то время я жилъ въ Томскѣ и вмѣстѣ съ Ф. В. Волховскимъ, И. А. Голубевымъ и Г. Ф. Здановичемъ принималъ участіе въ "Сибирской Газетѣ". Гл. Ив. попалъ къ намъ какъ разъ въ тотъ моментъ, когда мы были заняты составленіемъ номера газеты, цѣликомъ посвященнаго открытію перваго университета въ Сибири 22 іюля 1888 г. Онъ быстро вошелъ въ курсъ дѣла и. узнавъ, что въ номерѣ проектируется отдѣлъ: "Замѣчательные сибиряки", предложилъ намъ написать біографію историка А. П. Щапова {No 55 "Сибирской Газеты" 1888 г.}.
   Кромѣ насъ, сотрудниковъ "Сибирской Газеты", въ Томскѣ были еще ссыльные, и, между прочимъ, цѣлая колонія ихъ жила на дачномъ положеніи въ деревнѣ Басандайкѣ. Гл. Ив. хотѣлось видѣть всѣхъ "изгнанниковъ", и онъ сбирался непремѣнно заглянутъ въ эту Басандайку, почему-то прозванную имъ Бахчисараемъ, Но вышло такъ, что въ приглашеніи одного изъ ссыльныхъ III. пріѣхать туда онъ заподозрилъ коварный умыселъ: видѣть его въ колоніи не простымъ гостемъ, а писателемъ, способнымъ освѣтить какіе-то вопросы спорнаго характера. Всегда далекій отъ мысли "поучать" кого-либо, онъ не поѣхалъ въ Басандайку и все время проводилъ въ нашемъ обществѣ, случайно увеличившемся пріѣздомъ въ Томскъ большой пріятельницы Гл. Ив., О. Н. Фигнеръ. Время его пребыванія съ нами летѣло незамѣтно, и день его отъѣзда сжималъ сердце предчувствіемъ, что безъ него опять начнутся скучные, сѣрые будни. Оторванные отъ Россіи, мы съ жадностью воспринимали его живыя, полныя юмора характеристики разныхъ явленій жизни, общихъ друзей и знакомыхъ, и сознавали, что общеніе съ нимъ дополняетъ и расширяетъ сферу нашихъ представленій о русскихъ дѣлахъ, естественно сократившуюся, благодаря подневольной жизни на чужбинѣ. Между тѣмъ, самому Гл. Ив. все время казалось, что онъ не привезъ намъ ничего утѣшительнаго, а еще больше сгустилъ мракъ нашей неволи своей личной персоной, недовольной условіями своего существованія и неудачами, преслѣдующими его изъ года въ годъ.
   28 іюля Гл. Ив. уѣхалъ изъ Томска. Чтобы не возвращаться на пароходѣ по унылымъ сибирскимъ рѣкамъ, онъ предпочелъ проѣхать путь отъ Томска до Тюмени на лошадяхъ. Такой способъ передвиженія оказался рискованнымъ. Дорогой онъ чуть не сдѣлался жертвой быстрой сибирской ѣзды, или, какъ онъ писалъ, "едва не былъ убитъ, и рѣшительно не понимаю, какъ только не переломилъ ногу". Всѣ свои дорожныя приключенія онъ описалъ въ письмѣ ко мнѣ изъ Омска, 30 іюля, и даже графически изобразилъ, какъ лошади тащили тарантасъ, опрокинувшійся на него, и гдѣ именно онъ получалъ наибольшіе удары. "Извозчикъ, весь избитый, стоялъ надо мной, когда я выползъ изъ подъ чемодана и сѣна, блѣдный отъ изумленія,-- такъ кончается описаніе пережитыхъ имъ треволненій.-- У него кровь была на носу, и онъ понять не могъ, какъ я спасся, и говорилъ одно: "Богъ спасъ"! Да и я, признаться, въ небесахъ увидѣлъ Бога, когда меня стукнуло объ уголъ до того, что искры посыпались"...
   "Дружки" и "почтовые недруги" показались Гл. Ив. такими ужасными, что онъ отказался ѣхать дальше на лошадяхъ, и рѣшилъ ждать въ Омскѣ парохода.
   "Я легъ спать, пишетъ Гл. Ив., и проспалъ 12 часовъ. Теперь 6 ч. утра, И все таки я чувствую себя хорошо. Я радъ, что видѣлъ васъ, Ольгу, Здаповича, Петра Александровича, Волховскаго, но я не радъ, что привезъ себя къ вамъ въ такомъ гнусномъ видѣ. Скучнѣй вамъ, милый А. И., стало отъ моего визита, не ободрилъ я васъ ничѣмъ, ничѣмъ -- вотъ что мнѣ горько. Я пріѣхалъ совершенно въ мочальномъ видѣ. Что дѣлать! Надо бы мнѣ пожить у васъ подольше, и я бы поправился, и мысли бы мои посвѣжѣли. Мнѣ и теперь во сто разъ лучше, чѣмъ тогда, когда я пріѣхалъ, и теперь я благодарю васъ до глубины души, говорю вамъ отъ чистаго сердца: спасибо вамъ, славя Богу, что вы живы и такіе славные люди. Я ужасно жалѣю, что не быль въ Бахчисараѣ. Я долженъ былъ тамъ быть, а главное самъ хотѣли душевно. Довольно я нажился въ пустопорожнемъ обществѣ, мнѣ нужно Ваше и ихнее. Но Ш. какъ-то такъ глупо перековеркалъ мое положеніе относительно ихъ, что оказалось невозможнымъ поѣхать просто, такъ, какъ мы ѣздили къ этимъ братьямъ охотникамъ {Къ издателю "Сибирской Газеты", Н. А. Толкачеву и его брату П. А.}. Нельзя было просто поѣхать, потому что Ш. такъ сдѣлалъ, что, неизвѣстно почему, сталъ приходить ко мнѣ, точно къ попу звать къ родильницѣ. Родильница помираетъ, а попъ не идетъ.
   -- Такъ мнѣ ложно уѣхать въ Барнаулъ? Жена больна. Вотъ съ какими рѣчами онъ ко мнѣ приходилъ. Выходило такъ, что если я не поѣду въ Бахчисарай, то у него жена умретъ, и вообще я его задерживаю. Онъ въ чемъ-то тамъ обѣщался, и не то я, не то они его "не пущаютъ" ѣхать изъ-за меня, пока не привезете. (Вотъ вѣдь какое недомысліе!). Зачѣмъ меня привозить "силомъ", когда я самъ хочу ихъ видѣть и быть у нихъ. Вѣроятно, онъ имъ обѣщалъ, что я буду давать какіе-то отвѣты, какъ Іоаннъ Кронштадтскій; они будутъ спрашивать, а я прорицать. Вотъ отъ этого-то я и не поѣхалъ, такъ какъ просто хотѣлъ повидаться съ людьми хорошими, а къ допросу идти не пожелалъ.
   -- Извозчикъ готовъ сейчасъ!..
   Чисто какъ къ попу.
   Батюшка! Помираетъ, родитъ!..
   H., очень добрый парень, но самовольно произвелъ меня въ неподобающій чинъ: учителя и указателя путей -- разъ, а другое: обѣщалъ этого попа привезти: "Привезу!" Я ужасно жалѣю, просто скорблю, скорблю душевно. Вотъ дуралеюшка какой! Сдѣлалъ то, что я не видалъ самаго для меня важнаго. Даже упорство "не ѣхать" возбудилъ во мнѣ, болванушко!.."
   Письмо кончается довольно фантастическимъ совѣтомъ сократить срокъ моей ссылки постепеннымъ передвиженіемъ на востокъ "вплоть до Сахалина, а оттуда на пароходѣ добровольнаго флота, черезъ Америку, Парижъ и -- въ Петербургъ", и сердечными признаніями: "Поцѣлуйте перваго -- Здановича. Я его люблю, и П. А. люблю. Подлюбливаю и Волховскаго, Феликса Вадимовича, и если не вполнѣ, то потому, что онъ хочетъ жениться. Я противъ брака. Впрочемъ, не мое дѣло"...
   

II.

   Конечно, сношенія Успенскаго съ революціонерами не проходили безслѣдно: были случаи, что онъ самъ принималъ участіе въ кое-какихъ дѣлахъ революціоннаго оттѣнка и, за свои "предосудительныя" знакомства, числясь вообще "неблагонадежнымъ", два раза имѣлъ дѣло съ жандармами.
   Въ Парижѣ въ 1875 г. Гл. Ив. живо интересовался всѣми вопросами, находившими отраженіе, съ одной стороны, въ газетѣ "Впередъ" Лаврова, съ ея проповѣдью "чистой пропаганды", и съ другой -- въ органахъ боевого направленія, гдѣ рекомендовался путь "пропаганды дѣйствіемъ". Во "Впередѣ" онъ напечаталъ фельетонъ "Шила въ мѣшкѣ не утаишь", воспроизведенный съ нѣкоторыми сокращеніями въ апрѣльской книжкѣ журнала "Современность" за 1906 г.
   Выступленіе въ революціонномъ органѣ, несомнѣнно, доставило Гл. Ив. удовольствіе, какъ первая попытка писать не "для лавочки", потому что, когда вскорѣ появилась въ газетѣ замѣтка присяжнаго повѣреннаго А. А. Ольхина о русскихъ судахъ, онъ послалъ ему вырѣзку этой статьи вмѣстѣ съ своимъ фельетономъ, чего не сдѣлалъ бы, при обычномъ недовольствѣ своими работами, и поощрялъ его на дальнѣйшее сотрудничество.
   Въ письмѣ была, между прочимъ, фраза: "присылайте намъ еще", позволяющая допустить, что въ этотъ моментъ Гл. Ни, считалъ газету даже своимъ дѣломъ.
   Эта неосторожная фраза оказалась чреватой послѣдствіями. Письмо къ А. А. Ольхину попало въ руки полиціи, и на Успенскаго было обращено вниманіе. Мало освѣдомленные агенты, когда имъ было поручено слѣдить за Гл. Ив., скоро пришли къ выводу, что онъ въ Парижѣ играетъ такую же роль, какую П. Л. Лавровъ въ Лондонѣ. Этой нелѣпой аттестаціи соотвѣтствовалъ финалъ, получившій въ разсказѣ Гл. Ив. большой комическій оттѣнокъ. Въ 1876 г. Успенскій возвращался въ Россію.
   -- Передъ Вержболовымъ, какъ полагается, отобрали паспортъ,-- разсказывалъ Гл. Ив.-- Стою у своихъ вещей въ таможнѣ. Вдругъ откуда-то выплываетъ жандармскій офицеръ и прямо ко мнѣ: "Вы -- г. Успенскій?.. Глѣбъ Ивановичъ?" -- Да,-- говорю. "Это ваши вещи?" -- Мои. "Неси, приказалъ онъ артельщику,-- и вы пожалуйте за мной!"... Очутился я въ присутствіи... Вмѣсто зерцала, бутылка краснаго вина, и еще какой-то синій мундиръ. "По приказанію III отдѣленія Е. И. В. канцеляріи, мы должны произвести у васъ обыскъ",-- говоритъ бравый ротмистръ.-- Но у меня нѣтъ ничего запрещеннаго,-- говорю. "А вотъ увидимъ-съ!"... При помощи унтера стали перебирать мои вещи... "Это -- что? Книга?-- Клади сюда!.. Письмо?-- На столъ!". Былъ у меня номеръ "Отечественныхъ Записокъ" и листочки начатой рукописи. Перетрясли всѣ потроха... Насупился жандармъ и сталъ смотрѣть въ книгу, а въ ней -- какъ разъ моя статья. "Вы изволите писать въ "Отечественныхъ Запискахъ"?-- Какъ видите... "Гмъ!.. И эта рукопись тоже предназначается для журнала?" -- Да. "Странно! въ предписаніи не сказано, что вы -- писатель. Просто говорится: "учитель Глѣбъ Ивановъ Успенскій"... И въ паспортѣ тоже: "учитель".-- Это я и есть,-- говорю:-- званіе мое -- учитель, а занятіе -- литература... Оба уставились на меня. "А позвольте узнать въ какихъ же революціонныхъ дѣлахъ вы замѣшаны? Не будутъ же зря давать предписанія объ обыскѣ и, смотря по результатамъ его, объ арестѣ?" -- Ужъ этого я не знаю,-- говорю,-- Какой же я революціонеръ!.. Такъ искренно я изумился... да и, въ самомъ дѣлѣ, какой же я революціонеръ?-- что жандармы переглянулись, что-то пошептали другъ другу, и ротмистръ торжественно произнесъ: "Вы свободны... Въ Петербургѣ разберутъ"... Ну, а въ Петербургѣ меня ужъ не трогали...
   Хотя Гл. Ив. и помѣстилъ фельетонъ въ газетѣ "Впередъ", но его симпатіи больше склонялись въ сторону представителей "пропаганды дѣйствіемъ", чѣмъ къ "лавристамъ". Между прочимъ, ему принадлежитъ послѣдній толчекъ, заставившій П. Л. Лаврова признать, что его "Впередъ" уже не отвѣчаетъ настроенію молодежи. Въ 1876 г. "чистые пропагандисты" насчитывались единицами; молодежь, настроенная болѣе революціонно, не прислушивалась больше къ голосу "Впередъ" и въ своей оцѣнкѣ этого органа доходила даже до насмѣшекъ надъ руководящими статьями редакціи. Для подтвержденія этого, достаточно привести эпиграмму, относящуюся къ тому времени:
   
   Ex-профессоръ, ех-философъ --
   Революціи оплотъ,
   Онъ сидитъ верхомъ на ракѣ,
   И кричитъ: "впередъ! впередъ!".
   
   Чуткій Гл. Ив. тоже не раздѣлялъ запоздалыхъ взглядовъ Лаврова и сумѣлъ схватить отрицательное отношеніе къ нему въ своемъ разсказѣ "Неизлѣчимый". Какъ извѣстно, герой разсказа, дьяконъ, ищетъ средствъ привести себя въ равновѣсіе отъ проснувшейся совѣсти и останавливается на чтеніи книгъ въ предположеніи, что оно можетъ "возстановить душу"; читать же книги хочетъ не "мимолетныя", не "Португалова", даже не "Шлоссера", а такія, что били бы "въ самую точку, въ корень". Послѣ предложенія разныхъ сочиненій, не удовлетворившихъ радикальныхъ запросовъ діакона, докторъ (другое дѣйствующее лицо разсказа) предлагаетъ ему, наконецъ:
   -- Не хотите ли вотъ "До человѣка"?
   Діаконъ съ радостью ухватывается за эту статью П. Л. Лаврова, сталъ читать, но скоро пришелъ къ выводу: "Ужъ и трудно же написано!"... Всѣ эти "хеліасты", почему "взрослое животное лучше новорожденнаго", "комбинація формъ" -- цитаты изъ сочиненія П. Л., пріобрѣтающія юмористическій оттѣнокъ въ попыткахъ діакона разгадать ихъ смыслъ.
   П. Л. познакомился съ этимъ разсказомъ Успенскаго какъ разъ въ тотъ моментъ, когда онъ былъ удрученъ привезенными ему извѣстіями изъ Россіи относительно отношеній молодежи къ его газетѣ.
   -- Да,-- говорилъ П. Л.,-- этотъ разсказъ Успенскаго -- лучшее доказательство, что мои писанія не удовлетворяютъ. Я знаю Гл. Ив. Онъ -- фотографическая пластинка, схватывающая лишь то, что имъ хорошо продумано. Онъ никогда не позволилъ бы себѣ ставить меня на одну доску съ болтуномъ Португаловымъ, если бы моя репутація въ глазахъ молодежи не пошатнулась...
   

III.

   Далекій отъ мысли вести сознательно какую бы то ни было революціонную пропаганду, Гл. Ив., тѣмъ не менѣе, въ 1877 г. былъ привлеченъ въ Самарѣ къ дознанію о распространеніи "преступныхъ идей" среди семинаристовъ.
   Успенскій жилъ въ то время въ Сколковѣ, имѣніи К. М. Сибирякова, гдѣ его жена была учительницей въ сельской школѣ, а самъ онъ, помимо литературы, занимался дѣлами ссудо-сберегательнаго товарищества вмѣстѣ съ бывшимъ семинаристомъ Александровскимъ. Этотъ развитой юноша пріѣхалъ на лѣто въ деревню отдохнуть отъ семинарской науки и незамѣтно для себя такъ втянулся во всѣ виды помощи крестьянамъ, что къ концу лѣта переживалъ уже душевную драму: стоитъ ли возвращаться въ городъ ради какой то герминефтики, философіи, когда здѣсь, въ деревнѣ, столько живого дѣла, когда чувствуешь и сознаешь, что приносишь пользу безпомощному, темному люду, и самъ съ жадностью набираешься знаній, чтобы еще больше расширить кругъ служенія народу? Бросить этихъ обиженныхъ, обойденныхъ людей, опять отдать ихъ въ лапы міроѣдовъ, кулаковъ и другихъ эксплоататоровъ, создающихъ свое благополучіе на ихъ забитости, бѣдности и невѣжествѣ -- ради чего? Чтобы кончить курсъ въ семинаріи и надѣть поповскую рясу, эту длиннополую хламиду, точно нарочно придуманную для того, чтобы суевѣрный народъ запутывался въ ея складкахъ?.. Нѣтъ, никогда!.. И Александровскій остался въ деревнѣ. Успенскій изобразилъ этого юношу въ своемъ очеркѣ "Черная работа".
   Гл. Ив. не расширялъ умышленно круга своихъ знакомыхъ въ деревнѣ, но и безъ его участія число знакомыхъ росло въ силу обаятельной его личности, да и тотъ фактъ, что онъ -- писатель, придавалъ притягательную силу общенію съ нимъ. Въ числѣ посѣтителей его очутился, между прочимъ, одинъ пройдоха изъ зажиточныхъ крестьянъ сосѣдняго с. Богдановки. Грамотей, ловкій дѣлецъ во_всѣхъ областяхъ личной наживы, онъ часто заглядывалъ къ Гл. И. не безъ задней мысли: дать ему матеріалъ для "обработки" кого-либо изъ своихъ враговъ или обидчиковъ. То разскажетъ про мошенническую продѣлку барина, якобы "нагрѣвшаго" его при продажѣ пшеницы, то приведетъ гнуснѣйшій фактъ изъ сношеній съ молоканами, тоже будто-бы причинившими ему непоправимое злой т. п. Въ жизни Гл. Ив. довольно часто встрѣчались такіе поставщики матеріала съ задней мыслью и не только изъ среды, гдѣ неразборчивость въ средствахъ вполнѣ естественна, а изъ круга людей культурныхъ, развитыхъ, считавшихъ себя прогрессистами, какими были разные земскіе и другіе общественные дѣятели. Сидитъ, бывало, какой нибудь земецъ передъ Гл. Ив. и нанизываетъ фактъ за фактомъ для посрамленія въ печати ненавистныхъ ему представителей "Бѣлой Арапіи", Успенскій слушаетъ, пощипываетъ свою бородку, и потомъ -- вдругъ статья, гдѣ о "Бѣлой Арапіи" ни слова, зато художественно нарисованъ портретъ "либерала", не замѣчающаго, что вся его дѣятельность -- мыльный пузырь. Или желѣзнодорожникъ, недовольный порядкомъ въ мѣстѣ своего служенія, развиваетъ цѣлую систему нововведеній съ расчетомъ встрѣтить защиту ея пода; перомъ Успенскаго,-- и вдругъ очеркъ съ цѣлымъ рядомъ желѣзнодорожныхъ преобразователей, воображающихъ, что они дѣло дѣлаютъ, когда на самомъ дѣлѣ лишь "толкутся у пустого мѣста". Такъ же ошибся въ значеніи своихъ разсказовъ для Гл. Ив. и богдановскій кулакъ. Получивъ, однажды, новую книжку "Отечественныхъ; Записокъ" со статьей Успенскаго, онъ, къ ужасу своему, узналъ, что всѣ его разоблаченія разныхъ конкуррентовъ, ненавистныхъ ему сосѣдей -- помѣщиковъ и молоканъ послужили автору лишь канвой для характеристики кулаковъ, опутывающихъ деревню, при чемъ, одинъ, наиболѣе типичный, очень похожъ на него; "въ родѣ какъ портретъ"...
   Вскипѣло негодованіемъ сердце богдановскаго кулака и онъ предпринялъ рядъ выслѣживали полицейскаго сыска, чтобы переда; лицомъ власть имущихъ обнаружить въ Гл. Ив. "опаснаго" человѣка, подрывающаго всѣ основы россійскаго государства. Онъ наводилъ справки и о лицахъ, пріѣзжающихъ изъ города навѣстить Успенскаго, и объ его отношеніяхъ къ подозрительному семинаристу Александровскому, непрошенному защитнику крестьянской бѣдноты, и особенно старался черезъ кухарку Гл. Ив. выяснить вопросъ, картинно изображенный Успенскимъ въ одномъ изъ фельетоновъ газеты "Русскій Курьеръ" за 1879 г.
   -- Такъ баринъ-то твой пишетъ, говоришь?
   -- Пишетъ.
   -- Ну, а писемъ много получаетъ?
   -- Какъ почта -- такъ и везутъ: письма, газеты; книги бываютъ...
   -- Такъ вѣдь этакъ у него вороха бумагъ накопляются. Неужто все бережетъ?
   -- Которые бережетъ, а что не надо -- выбрасываетъ, либо въ печку...
   -- Въ пе -- ечку?.. И на твоихъ глазахъ жегъ?
   -- Жегъ.
   Молчаніе.
   -- Такъ жегъ, говоришь?
   -- Жегъ.
   -- Гмъ...
   Но всѣ эти изслѣдованія не давали желательнаго результата: нельзя было состряпать внушительный доносъ. Но вотъ, однажды, Гл. Ив. поѣхалъ въ Самару вмѣстѣ съ Александровскимъ, и оба остановились въ номерѣ довольно невзрачной гостиницы, гдѣ жильцы отдѣлялись другъ отъ друга такими стѣнами, что "каждый могъ слышать дыханіе другого"... Въ такой-то прозрачный номеръ пришли къ Александровскому его товарищи -- семинаристы, и скоро завязался общій разговоръ о значеніи духовенства для народа. Довольно часто слышался голосъ Успенскаго, и всякій разъ въ отвѣтъ раздавался раскатистый, здоровый смѣхъ семинаристовъ: Гл. Ив. приводилъ факты довольно позорные для служителей алтаря... Вдругъ дверь сосѣдняго номера распахнулась и на порогѣ появились два жандарма въ сопровожденіи богдановскаго кулака... Оказалось, что кулакъ случайно очутился сосѣдомъ по номеру съ Гл. Ив., подслушалъ его разговоръ съ семинаристами и сбѣгалъ за жандармами, дабы они своими ушами убѣдились, какую преступную пропаганду ведетъ онъ среди молодежи. Жандармамъ удалось записать нѣсколько фразъ, произнесенныхъ Успенскимъ. Конечно, актъ -- и началось дѣло.
   Къ счастью для Гл. Ив. въ то время начальникомъ жандармскаго управленія въ Самарѣ былъ полковникъ Смальковъ, довольно образованный и толковый человѣкъ, не допускавшій арестовъ по пустякамъ, и Гл. Ив. могъ спокойно уѣхать въ свое Сколково.
   Тѣмъ не менѣе, онъ былъ привлеченъ къ допросу.
   На первыхъ же порахъ Смальковъ былъ пораженъ отвѣтомъ Успенскаго.
   -- Какъ же это вы, Гл. Ив., вели такіе неосторожные разговоры съ семинаристами?-- спросилъ полковникъ.
   -- Это не я, а кн. Мещерскій,-- отвѣтилъ Гл. Ив.
   -- Какъ Мещерскій?
   -- Да Мещерскій. У меня былъ въ рукахъ его "Дневникъ", и читалъ его отзывы о духовенствѣ... Жандармы кое-что уловили -- все слова кн. Мещерскаго, а не мои...
   -- Смальковъ расхохотался,-- разсказывалъ Успенскій,-- а все-таки попросилъ меня дать показанія на бумагѣ... Я принялся писать. Такое, знаете, смѣшливое настроеніе охватило меня, что у меня вышелъ превеселенькій фельетончикъ... Я изобразилъ, какъ мы сидимъ въ номерѣ, а къ сосѣдней двери прилипло ухо кулака... За нимъ еще два... Каждое съ жадностью голоднаго сыщика ловитъ... слова Мещерскаго. Привелъ и преступныя цитаты... Никогда такъ живо и легко не писалось!
   И можно представить,-- какой, дѣйствительно, богатый матеріалъ дала вся эта исторія остроумію Гл. Ив. Вѣроятно, этотъ веселенькій "фельетончикъ" хранится въ Архивѣ Казанской Судебной Палаты, откуда черезъ годъ или два Успенскій получилъ увѣдомленіе, что дѣло о его преступной пропагандѣ прекращено... по высочайшему повелѣнію.
   -- При чемъ же тутъ высочайшее повелѣніе?-- съ недоумѣніемъ спрашивали Успенскаго.
   -- А, видите ли, труба вмѣшалась.
   -- Какая труба?
   -- Фаготъ... Есть у меня пріятель инженеръ Горбуновъ... играетъ на трубѣ. И наслѣдникъ престола {Впослѣдствіи императоръ Александръ III.} обожаетъ этотъ инструментъ. Сошлись на музыкальной почвѣ, Горбуновъ-то и разскажи его высочеству про кн. Мещерскаго, какъ онъ попалъ въ преступники. Такимъ-то манеромъ, черезъ трубные звуки, и получилось высочайшее повелѣніе...
   

IV.

   Зимою 1877 г., благодаря своему близкому знакомству съ докторомъ О. Э. Веймаромъ, Гл. Ив. узналъ, что замышляется устройство побѣга изъ Литовскаго замка одного изъ видныхъ "лавристовъ", Е. С. Геѳсимановскаго, и захотѣлъ непремѣнно "испытать ощущенія" въ качествѣ участника этого рискованнаго предпріятія.
   -- Буду хоть вишни ѣсть!-- смѣялся онъ, вспоминая одну изъ подробностей побѣга кн. П. А. Крапоткина.
   Въ то время знаменитый "Варваръ" стоялъ на конюшнѣ Веймара и за оказанную услугу пользовался такой ревнивой любовью доктора, что, когда "лавристы" обратились къ нему съ просьбой дать лошадь, онъ наотрѣзъ отказался отпустить ее въ "чужія руки" и предложилъ поручить ему организацію "выѣзда" къ Литовскому замку. Такимъ образомъ въ дѣло вмѣшались двѣ компаніи. Одна вела сношенія съ Геѳсимановскимъ, а другая, по указанію первой, должна была явиться въ опредѣленный часъ къ тюрьмѣ съ лошадью и съ нужнымъ штатомъ людей для внѣшнихъ операцій. Пробовали отговорить Гл. Ив. отъ задуманой имъ затѣи, главнымъ образомъ, изъ боязни подвергать риску любимаго писателя, отчасти и въ силу сомнѣнія, удастся-ли ему выполнить ту или другую функцію, какъ человѣку, не изловчившемуся ни въ какихъ конспираціяхъ. Но онъ такъ хотѣлъ, просилъ и такъ круто ставилъ вопросъ о довѣріи, что, въ концѣ концовъ, согласились предложить ему наименѣе рискованную операцію: "снять съ поста городового".
   По условіямъ тюремной жизни, Геѳсимановскій могъ сдѣлать попытку къ побѣгу только въ шестомъ часу утра. Наканунѣ назначеннаго дня была вечеринка въ квартирѣ присяжнаго повѣреннаго Серебрякова, куда былъ открытъ доступъ даже "нелегальнымъ" людямъ. Этой квартирой и рѣшили воспользоваться, какъ для предварительнаго собранія всѣхъ участниковъ въ устройствѣ побѣга, такъ и для превращенія одного изъ танцоровъ на вечеринкѣ въ выѣздного кучера, когда въ 4 часа ночи подъѣдетъ къ воротамъ дома О. Э. Веймаръ на своемъ "Варварѣ". Гл. Ив. очень занимало это совпаденіе наружнаго веселья съ коварнымъ замысломъ.
   -- Настоящіе заговорщики!-- говорилъ онъ,-- Поютъ, танцуютъ, а на умѣ -- Литовскій замокъ!.. Вы не очень увлекайтесь танцами,-- оберегалъ онъ будущаго кучера:-- вспотѣете -- а потомъ на морозъ! Долго ли простудиться?..
   Въ 5 часовъ утра всѣ "заговорщики" были у Литовскаго замка. Побѣгъ не состоялся, потому что, какъ оказалось впослѣдствіи, Геѳсимановскому не удалось подпилить тюремную рѣшетку и выскочить изъ окна въ переулокъ, гдѣ стоялъ "Варваръ". Тѣмъ не менѣе, Гл. Ив. выполнилъ возложенное на него порученіе.
   -- Минута въ минуту, какъ было условлено,-- разсказывалъ онъ -- я подошелъ къ городовому, вынулъ папироску и говорю: "вы курите?" -- Покуриваю, говоритъ,-- а вамъ не спичку-ли?-- "Да". Онъ зажегъ спичку, и мы закурили. "Скажите, какъ пройти поближе на Садовую?" спросилъ я. Городовой сталь объяснять. Я оказался такимъ непонятливымъ (вѣдь такъ полагается по программѣ?), что все переспрашивалъ: "сначала, говорите, направо? а потомъ налѣво?"... Всячески старался, да вотъ не вышло!
   

V.

   Всего оригинальнѣе было выступленіе Гл. Ив. въ роли "самозванца", Какъ извѣстно, среди сторонниковъ разныхъ теченій революціонной мысли начала 70-хъ годовъ совершенно особую позицію занимали единичныя личности, мечтавшія организовать бунтъ на почвѣ слѣпой "вѣры въ царя". Судебная хроника отмѣтила активное участіе Я. В. Стефановича и Л. Дейча въ Чигиринскомъ дѣлѣ, гдѣ фигурировала "золотая грамота", приглашавшая отъ имени царя отбирать у пановъ землю и, въ случаѣ сопротивленія, расправляться съ ними "своими средствіями". Задолго до этого дѣла, сторонникомъ еще болѣе замысловатаго плана былъ саратовскій уроженецъ, изъ дворянъ, Г.
   Если Стефановичъ строилъ свою попытку на недомысліи крестьянъ относительно Александра II, связавшаго свое имя съ уничтоженіемъ крѣпостного права, то Г. исходилъ изъ предположенія, что при крестьянскомъ невѣжествѣ достаточно имени миѳическаго "Константина", чтобы организовать бунтъ. Въ саратовскихъ кружкахъ молодежи этотъ взглядъ не встрѣчалъ сочувствія, и, при оцѣнкѣ г. отмѣчался, какъ курьезъ въ его міросозерцаніи вообще оригинальнаго человѣка. Говорили о его рѣдкой способности къ пропагандѣ среди крестьянъ при умѣньи владѣть въ совершенствѣ простонароднымъ языкомъ; говорили о большой склонности къ литературѣ, вѣроятно, находившей приложеніе въ то время въ составленіи какихъ нибудь прокламацій {Ставши впослѣдствіи эмигрантомъ, Г. писалъ въ "Набатѣ" П. Н. Ткачева, въ "Библіотекѣ русской и иностранной беллетристики", короткое время выходившей подъ редакціей А. В. Каменскаго.}: но никогда не упоминали, чтобы онъ пытался претворить въ дѣло свою идею. Несомнѣнно, и самъ онъ, вращаясь среди крестьянъ, не пускалъ въ ходъ своего "самозванца".
   Но вотъ судьба сталкиваетъ Г. съ Успенскимъ. Какъ часто бывало въ сношеніяхъ этого большого писателя и человѣка с.ъ людьми, искавшими общенія съ нимъ, послѣдніе до такой степени очаровывались его умомъ, проницательностью и обаятельными свойствами его характера, что чувствовали потребность не только говорить съ нимъ совершенно откровенно, но и провѣрять правильность своихъ взглядовъ освѣщеніемъ предмета съ точки зрѣнія любимаго писателя. Неудивительно поэтому, что и Г. договорился съ Гл. Ив. до своей теоріи о "Самозванцѣ",
   Отсутствіе у Гл. Ив. предвзятыхъ взглядовъ на явленія русской жизни, гдѣ самому ему приходилось встрѣчать не мало "загадокъ" и несообразностей, всегда располагало его къ наблюденію, къ провѣркѣ. Надо еще замѣтить, что въ тѣ годы въ его характерѣ сказывался временами какой-то игривый задоръ, толкавшій его въ сторону поступковъ, казавшихся въ другое время немыслимыми въ связи съ его обычной сдержанностью... И нотъ въ головѣ Успенскаго мелькнула мысль: "а если попробовать "Константина"?
   Передать разсказъ Гл. Ив. въ подробностяхъ, со всѣми оттѣнками его остроумія,-- немыслимо. Его манера говорить образами, употреблять неожиданныя сравненія, полныя юмора, не говоря уже о выразительной мимикѣ и жестахъ,-- не поддаются воспроизведенію. Я могу дать лишь жалкій скелетъ его разсказа, предоставляя тѣмъ, кто помнитъ Успенскаго, представить, въ какую художественную форму отливался, въ его личной передачѣ, этотъ любопытный эпизодъ.
   Дѣло происходило зимой, кажется, въ Тульской губерніи.
   -- Мы рѣшили попробовать,-- разсказывалъ Гл. Ив.-- Ну-ка, давайте, говорю, пустимъ въ ходъ Константина!.. Распредѣлили роли. "Константиномъ будете вы,-- говорить Г.,-- а я въ родѣ какъ его молочный братъ -- мамкинъ сынъ"... Досталъ онъ мнѣ тулупъ, крытый чернымъ сукномъ, чтобы его высочество не замерзло въ дорогѣ въ своемъ пальтишкѣ на сторожковомъ мѣху, а себѣ -- короткій полушубокъ по колѣно и треухъ на голову... Вы видали Г.?... Нѣтъ... Нельзя сказать про него: "одно изъ славныхъ русскихъ лицъ"... А въ этомъ костюмчикѣ съ своимъ кривымъ глазомъ вышелъ... истинный мамкинъ сынъ!.. Раздобыли лошаденку съ дровнями и поѣхали... Я лежу въ саняхъ, зкрывшись изъ скромности воротникомъ, а мамкинъ сынъ -- на облучкѣ, въ валенкахъ...
   Лошаденка дрянная, не царскаго завода... Былъ воскресный день... Вотъ пріѣзжаемъ въ первую деревню, мой лейбъ-кучеръ приворотилъ къ кабаку. Я лежу, закрылся поплошнѣе, а мамкинъ сынъ пошелъ въ кабакъ... Что онъ тамъ говорилъ, что дѣлалъ -- не знаю, только выходитъ изъ кабака въ сопровожденіи двухъ-трехъ мужиковъ и несетъ бутылку водки со стаканчикомъ... Снялъ шапку. "Отвѣдайте, говоритъ, ваше высочество!.." Меня такъ и обдало жаромъ... Вѣдь не скоро привыкнешь къ такому титулу!.. Я взялъ стаканъ, стараясь по возможности скрыть свое царское обличье... А мамкинъ сынъ, вижу, подмигиваетъ мужикамъ; поднялъ руку и произнесъ загадочно: "Будетъ -- что будетъ! Недолго ужъ ждать!.." Онъ почтительно взялъ у меня пустой стаканъ, ушелъ въ кабакъ; за нимъ -- мужики... Прескверное, скажу вамъ, положеніе: быть высочествомъ и лежать въ дровняхъ въ ожиданіи своего кучера!.. Угостивши вѣрноподданныхъ остатками водки, мамкинъ сынъ вернулся наконецъ; вскочилъ на облучекъ, а на крыльцѣ кабака -- уже съ пятокъ мужиковъ... "Помалкивай, ребята! Знай: будетъ ваша!" -- крикнулъ онъ и съ этими словами стегнулъ лошаденку... Такъ мы проѣхали еще двѣ-три деревни. Г. былъ великолѣпенъ! Какая выдержка! Какое умѣнье плести что-то несуразное, загадочное... Кажется, вотъ несусвѣтная чепуха, а суевѣрные умы что-то улавливаютъ, въ простыхъ сердцахъ загорается надежда... Меня охватила даже оторопь, взмолился: "Разжалуйте, говорю, въ простые смертные!... " Заночевали гдѣ-то ужъ попросту. На утро двинулись въ обратный путь...-- Вотъ посмотрите, что сегодня выйдетъ!-- сказалъ Г.-- я предупредилъ, что поѣдемъ назадъ.-- Въ этотъ разъ уже не заворачивали къ кабакамъ... И вдругъ, представьте, у одной околицы -- цѣлая толпа!... встрѣчаютъ съ хлѣбомъ-солью1... Я закутался поплотнѣе, Вижу: поснимали шапки, опускаются на колѣни... Г. остановилъ лошадь -- толпа хлынула къ санямъ. "Рано, православные,-- говоритъ мамкинъ сынъ,-- рано! Нельзя ему обозначиться!.. Молчокъ, ребята, молчокъ!" Я лежу, думаю: унеси, Владычица!... Вдругъ: "Ваше высочество, обнадежьте ихъ милостивыми словами!.." Что тутъ дѣлать? Пробормоталъ что-то не своимъ голосомъ... Ужъ и натерпѣлся я страху!-- говорилъ Гл. Ив. и съ большой тоской въ голосѣ прибавлялъ:-- А вѣдь мамкинъ-то сынъ правъ оказался!..

А. Иванчинъ-Писаревъ.

"Былое", No 10, 1907

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru