# Мужицкая Русь

Федор Владимирович Иванов

Николай Клюев, Сергей Есенин.

Русское зарубежье о Есенине: В 2 т. Т. 2: Эссе, очерки, рецензии, статьи

М.: Инкон, 1993.


## ФЕДОР ИВАНОВ


## МУЖИЦКАЯ РУСЬ


Николай Клюев, Сергей Есенин


Одинаковые и как будто разные. Одинаковые оттого, что пришли в литературу от подлинной, избяной, соломенной Руси, внеся в нее здоровый воздух родимых полей, чуть попорченный, пройдя лабораторию литературных течений и вкусов. И оба разные. Один -- воплощение мужественного, крепости, которая чувствуется во всем: в кряжистости и напористости языка, в скупости и суровости чувства и обилии образов. Это -- Клюев. Есенин -- женственен, мягок, всегда с уклоном в лиризм. Оттого немного расплывчат в чувстве. Тоска Клюева -- бесслезна и бессловна. Есенинская грусть увлажнена слезой.

Бабье и мужицкое -- в русской литературе.

И еще. Оба хотели стать революционными поэтами наших дней, пророками грядущего в мир Мессии. И оба выполнили эту миссию не всегда достаточно удачно.

Клюев силился стать российским Руже де Лилсм. Его "Красная песня" -- попытка селянской Марсельезы. Но в ней нет революционного пафоса. Куда девался подлинно "яровчатый" клюевский стих? Холодные шаблонные строфы:

За землю, за волю, за хлеб трудовой

Идем мы на битву с врагами.

Довольно вам властвовать нами!

На бой, на бой.

(Красная песня).

И в "Песне Солнценосца" нет трепетного, революционного горения. Напрасно автор старается заворожить читателя мудреными затейливыми словами.

Мы рать солнценосцев на пупе земном.

Воздвигнем стобашенный пламенный дом,

Китай и Европа, и Север и Юг,

Сойдутся в чертог хороводом подруг.

Чтоб бездну с Зенитом в одно сочетать,

Им Бог -- воспреемник, Россия же мать.

И тот же Клюев умеет быть простым, когда, сняв костюм Баяна селянской бунтующей Руси, становится автором подлинно избяных песен, певцом привычного родного ему быта.

Как жив в своеобразном, затейном стихе поэта этот крепкий мужицкий жизнеуклад. Как чувствует душу его Клюев. Он одушевляет предметы. Они живут -- его вещи, словно живые существа:

Осиротела печь, заплаканный горшок,

С таланом шепчутся, что умерла хозяйка,

А за окном чета доверчивых сорок

Стрекочет: близок май, про то дружок узнай-ка.

И дальше:

Изждалася бадью вихрастая мочалка,

Тоскует, что давно не моется крыльцо,

Теперь бы плеск воды с веселою уборкой,

В окне кудель лучей и сказка без конца.

На фоне этого традиционного уклада деревенской жизни -- свое мироощущение, здоровое и цельное в своей примитивной простоте. Мысли о жизни и смерти, без интеллигентского надрыва и страха перед всеуничтожающим концом, подлинная земляная мудрость.

Беседная изба -- подобие вселенной,

В ней шолом -- небеса, палаты -- млечный путь,

Где кормчему уму, душе многоплачевной

Под веретенный клир усладно отдохнуть.

Неизреченен дух и несказанна тайна

Двух чаш, двух свеч, шести очей и крыл.

Беседная изба на свете не случайна,

Она судьбы лицо, преддверие могил.

Мужицкая душа, как кедр зеленотемный,

Причастье Божьих рос неутомимо пьет.

О радость -- быть простым, носить кафтан посконный

И тельник на груди сладимей диких сот.

В этих песнях -- подлинный Клюев, смиренномудрый, как вид родимых ему сел, тот Клюев, которого вспомнит будущая Россия, какая бы она ни была, как своего, народного поэта. "Песнь Солнценосца" и "Красная песня" -- дань увлечения временем, любопытный исторический документ, будущий литературный материал будущего литературного архива.

Избяные песни -- истинное творчество, суровое в своей простоте и, как всякое творчество за гранью времени, вне эпохи.

И не о нем ли пишет поэт:

Все прах и дым, но есть в веках Богорожденный час.

Он в сердобольных деревнях зовется Светлый Спас.

Не потому ль родимых сел смиренно-мудрен вид,

Что жизнедательный глагол

Им явственно звучит,

Что небо теплит им огни,

И дева благодать,

Как тихий лен, спрядает дни,

Чтоб вечное создать.

Не устрашуся гибели

Ни копий, ни стрел дождей.

Так говорит по Библии

Пророк Есенин Сергей.

В пророчестве -- всегда что-то обжигающее, суровое и действенное. Пророки -- разрушители и фанатики. Единоспасающая правда -- их кормчий. Они не жалостливы, не знают сомнения. Тихая вера чужда им, как и грустное раздумье, столь присущее Есенину, претендующему на роль Иезагудиила наших дней.

Мягкий, женственный, весь в ладанности церковной, в мерцании вечерних свечей, тихой доступью монашки идет он по дороге русской литературы. Говорит часто о резвости сам, но не к лицу ему она. Пейзаж его любимый -- тихий вечер, настроение -- грустное раздумье. Он так чужд бега нашей жизни. В тихой келье натеплить бы свечу, посидеть задумавшись над развернутой страницею жизни.

Неудачливость "Инонии" -- в свойстве дарования самого Есенина. От послушания -- к богоборчеству. Это не его тема. И потому выкрики Есенина в Инонии не действует. В старину это звалось кликушеством, ныне зовут это истерией.

Время мое приспело,

Не страшен мне лязг кнута,

Тело, Христово тело

Выплевываю изо рта.

Все это кощунственно грубое для того, чтобы повести в новый Китеж, созданный якобы новой верой, в град невидимый Инонию, о которой тоскует современный псалмопевец.

Языком вылижу на иконах

Лики мучеников и святых.

Обещаю Вам град Инонию,

Где живет божество живых.

И Есенин чувствует свое бессилие. Поэма блещет преувеличенностью образов. Постоянное форсирование таланта. Крикнуть посильнее, чтобы скрыть свою собственную немощность. Напряженность в каждой строфе, каждом слове:

До Египта раскорячу ноги,

Раскую с Вас подковы мук,

В оба полюса снежнорогие

Вопьюся клещами рук!

И рядом маленький оазис в пустыне революционной риторики, типичный в устах прежнего Есенина, творца "Триптиха" и "Голубени".

В синих отражаясь затонах

Далеких моих озер

Вижу нивы твои и хаты,

С золотыми шапками гор.

Вижу нивы твои и хаты

На крылечке старуху мать,

Пальцами луч заката

Старается она поймать.

Прищемит его у оконца,

Схватит на своем горбе,

А солнышко, словно кошка,

Тянет клубок к себе.

От действенности к мечте. Усладность Есенина именно в этой мечте о светлорожденном Китеже. В тихой вере монашка -- подлинная его стихия. Алеша Карамазов, идущий мимо революции тихой межой, тихо перебирая четки. В "Триптихе" -- та же тема, что и в Инонии, но иной подход. В "Инонии" -- наигранное богоборчество. В "Триптихе" -- покорная женственная скорбь.

По тебе молюсь я

Из мужицких мест,

Из прозревшей России

Он несет свой крест.

Но пред тайной острова

Безначальных слов

Нет за ним апостола,

Нет учеников.

Здесь -- ни гнева, ни злобы. Только благостная грусть, вечерняя молитва о чаемом преображении.

Зреет час преображенья.

Он сойдет, наш светлый гость.

Из распятого терпенья

Вынут выржавленный гвоздь.

В мягкости, задушевности дарования -- тайна очарования есенинской поэзии. Скорбь тихая, женственная вера в чудо -- ее содержание. И оттого в смелых своих образах он далеко не всегда кощунственен. Разве не смел, но в то же время не трогательно благоговеен этот образ крестьянской Богородицы:

Не потому ль в березовых

Кустах поет сверчок

О том, как ликом розовым

Окапал рожь восток,

О том, как Богородица,

Накинув синий плат,

У облачной околицы

Скликает в рай телят.

Ласковость спасает от надругательства. И как приятно уйти от "Инонии", увы, последнему детищу есенинской музы, в иные его стихи, от которых действительно пахнет крестьянской Русью, тихой печалью ее вечеров, так гармонирующих с задумчивым обликом ласкового послушничка русской поэзии Сергея Есенина:

Запели тесаные дроги,

Бегут равнины и кусты,

Опять часовни на дороге

И поминальные кресты.

Опять я теплой грустью полон

От овсяного ветерка,

И на известку колоколен

Невольно крестится рука.

О Русь, малиновое поле,

И синь, упавшая в реку,

Люблю до радости, до боли

Твою озерную тоску.

От Руси -- к Инонии, от тихой веры к пафосу разрушения, от Китежа мечты родной к Китежу суровой действительности. Таков крестный путь Есенина. Опалит ли он крылья в разрушительном огне его, или это новый искус таланта -- покажет будущее.

<1921>


## КОММЕНТАРИИ


Федор Владимирович Иванов (1892--1923) критик, писатель. "Ему, белому офицеру, продырявленному насквозь пулеметами мурманского фронта, -- писал А. Дроздов в некрологе, -- ему, заверченному смерчем революции и выкинутому по белую сторону баррикады, политика была женщиной незнакомой. И нелюбимой, и непонятной." "Чураясь всего, что отдает политическими страстями, Федор Иванов вполне определенно нашел свой литературный путь." "Суждения Федора Иванова о литературных явлениях были очень смелы, честны, интуитивно -- правдивы" (Накануне. 1923. 19 авг.).

В эмиграции жил в Берлине, сотрудничал в берлинских изданиях "Голос России", "Новая русская книга" и др.

Автор сборников рассказов "Узор старинный" и книги очерков "Красный Парнас" (1922).

Очерк Ф. Иванова "Мужицкая Русь (Николай Клюев, Сергей Есенин)" впервые опубликован в берлинской газете "Голос России" (1921.20 июля) под названием "Мужицкая Русь (Н. Клюев, Сергей Есенин)". Вошел в книгу: Иванов Ф. Красный Парнас (Берлин. 1922. С. 57--66).

Р. Гуль в рецензии на "Красный Парнас" Ф. Иванова, где даны намеренно противоположно заостренные, очень личностные характеристики Есенина и Клюева, так охарактеризовал книгу: "Это -- живые очерки зарубежного писателя-беллетриста о поэтах и беллетристах, оставшихся по ту сторону рубежа." "Подход автора к творчеству разбираемых им поэтов и прозаиков не всегда обычен. Ф. Иванов часто берет их не в плоскости "литературы", а в плоскости живой жизни, как "человека" и поэтому, может быть, многие не согласятся с его характеристиками" (Новая русская книга. 1922. N 5. С. 8). В книге "Жизнь на фукса" Р. Гуль в главе "Как умирали эмигранты" вспоминал о Ф. Иванове.

Текст по книге, датировка по первой публикации.