# У Ф. К. Сологуба

Александр Алексеевич Измайлов

(Интервью)

А. А. Измайлов


У Ф. К. Сологуба

(Интервью)


Сологуб Ф. Творимая легенда. Кн. 2.

М., "Художественная литература", 1991.-- (Забытая книга).

OCR Бычков М. Н.


Тайна биографии Ф.К. Сологуба.-- Откуда взялся его псевдоним? -- Первые шаги в литературе.-- Педагогическое начальство и писательство Сологуба.-- С кого писан "Мелкий бес".-- Мнимый памфлет Сологуба на М. Горького.-- Конец "Навьих чар".-- Что хотел сказать Сологуб "Творимой легендой".-- Мистика Сологуба.-- Новые замыслы и работы Сологуба.


I


Едва ли есть сейчас другой писатель, даже не столь громкой известности, судьба и биография которого окутаны были бы такой неизвестностью, как у Ф. К. Сологуба.

Вопреки духу века и общей готовности идти навстречу читательскому любопытству, Сологуб прячется от этих любопытствующих глаз, задвигает свою личность многочисленными томиками своих сочинений, как бы заботится о том, чтобы, зная его книги, не знали его самого.

Такая жизнь свойственна была нашим старикам. Так жил Альбов, так прожил жизнь Мамин-Сибиряк.

В недавнее время захвата внимания литературными новичками и молодежью, кто только не знакомил публику со своей биографией! Сологуб выдержал характер и в эти дни.

Один из сборников новейших стихов дал в автографах биографические наброски всех ныне действующих поэтов и поэтиков.

На листке Сологуба вы читаете:

-- Я с большим удовольствием исполнил бы всякую вашу просьбу, но это ваше желание не могу исполнить. Моя биография никому не нужна. Биография писателя должна идти только после основательного внимания критики и публики к сочинениям. Пока этого нет.

В другое место, в один литературный альманах, где откровеннейшим образом, с самодовольнейшими росчерками расписалась многочисленная литературная молодежь, вместо автобиографии Сологуб дал тот же ответ, только уже с оттенком почти раздражения

-- Моей автобиографии я прислать не могу, так как думаю, что моя личность никому не может быть в такой степени интересна. Да мне и некогда заниматься таким ненужным делом, как писание автобиографии.

Обыкновенно в таких случаях читателю помогают словари. Возьмите лучшие энциклопедии,-- в них вы найдете только год рождения Сологуба (1863) и, в лучшем случае, еще одно указание, что он долго "служил по педагогической части".

Сологуб -- это какой-то библейский Мельхиседек, неведомый ни по отцу, ни по матери, ни по родне, ни по месту рождения. Своеобразный и капризный в своем писательстве, он в этом отношении стилен и в своей биографии.

Многим ли даже известна его настоящая фамилия,-- Тетерников,-- уже не раз, впрочем, вскрывавшаяся в печати? И откуда взялся его псевдоним?


II


-- Псевдоним мой,-- чистая случайность,-- сказал мне Ф.К.-- Я начинал писать, не озабочиваясь об этом. Первые свои стихи, посылаемые в Петербург из Крестцов, Великих Лук и Вытегры, я подписывал своею настоящею фамилиею. (Кстати, первым напечатанным стихотворением Ф.К. была басня "Лисица и Еж" в журнале "Весна", 1884 г.,-- следовательно, 25-летний юбилей его уже миновал.) Так печатался я в маленьких журнальцах и газетах: "Свете", "Иллюстриров. мире", "Луче", "Восходе", "Петербургской жизни", пока не попал в "Северный вестник".

Из северной провинции летом 1891 года я приехал в Петербург с прямою целью повидать Мережковского и Минского. Мережковского в городе я не застал, а Минский отнесся ко мне очень участливо. Так же участливо и сердечно он относился ко мне и впоследствии. Он передал мои стихи в "Северный вестник", где одно из них было напечатано за подписью "Ф. Т.", тою самою, какую некогда прославил Тютчев. В этой редакции и возник разговор о необходимости для меня взять псевдоним. Минский и Волынский взяли свои имена от губерний, где родились. Мне, уроженцу Петербурга, пришлось бы взять совсем несуразный псевдоним. Тогда в редакции стали приискивать мне "аристократическое" имя. Не знаю уж почему остановились на "Сологубе". Иногда "Бюро вырезок" присылает мне по недоразумению заметки о старом графе Соллогубе. Я был равнодушен ко всему этому,-- ведь, вообще, человек не сам выбирает себе имя,-- и меня окрестили Федором, не спрашивая моего согласия.

Один раз в жизни моей я почувствовал большое преимущество пользования псевдонимом. Это случилось в мятежные для России годы. Состоя на казенной службе, я мог не чувствовать неудобств положения писателя в эти годы. Я и свободно печатал, что хотел, не вызывая выговоров начальства, и подписывал имя свое под некоторыми резолюциями, которые были тогда в таком ходу. Начальство, конечно, знало, что я пишу, что Сологуб мой псевдоним, но формально мое имя здесь не участвовало, и оно не вчиняло никаких дел обо мне. В 1907 году, по исполнении 25-летия моей здесь деятельности, я не был оставлен на службе; это, и помимо моей литературной деятельности, было естественным завершением моей казенной службы: я был усерден, но в моей деятельности "встречались досадные пробелы",-- так сказал мне один из моих начальников после того, как я испортил красоту какого-то протокола неприятным и не по форме написанным особым мнением.


III


-- Итак, чем же объясняется то, что вы так настойчиво уклоняетесь от сообщения о себе биографических данных?

-- Прежде всего и больше всего тем, что указание внешних вех жизни я считаю слишком мало уясняющим жизнь человека. Разве дело в том, что мой отец был полтавским крестьянином, а мать петербургской крестьянкой; что я родился и вырос в Петербурге? Что может сказать это постороннему человеку, вообще не знающему меня? Читая беглый перечень внешних фактов, посторонний человек видит их разрозненными, обособленными, невыразительными,-- ведь это только для меня жизнь -- целое, органически связанное, где собственно нет таких прямых граней -- детство, юность, а где все едино, и везде я -- один. Наконец, душа всякого события не во внешности факта, а в тех психологических основаниях, с какими он был принят, пережит, прочувствован. Если дать голый факт и не дать к нему этого психологического комментария,-- скажите, какой будет в этом смысл?

-- Я не говорю, что моя жизнь была бы никому не интересна. Она могла бы быть интересной, но для этого надо написать о ней много и подробно. Может быть, когда-нибудь я это сделаю, и это будет автобиография, а может быть, целый роман, как были же автобиографические романы, хотя бы Диккенсовский "Давид Копперфильд". Там есть примесь вымысла, и я не вижу, почему бы в самом деле здесь не быть вымыслу?

-- Читатель ищет отражения моей жизни в моих книгах. Не отрицаю, я отталкивался от живых впечатлений жизни и иногда писал с натуры. Педагогический мир в "Мелком бесе" не выдуман из головы. По крайней мере для Передонова и для Варвары у меня были оригиналы, даже самая история с письмом -- подлинная житейская история. И так же, как в романе, Передонов в жизни тоже кончил сумасшествием. Для многих других подобных персонажей, для Володина и др., я тоже имел подлинники. История гимназиста Сашеньки, принятого за переодетую девочку,-- более далека от виденного мною лично, однако, о таких превращениях мне приходилось слышать не раз.

-- Но, отталкиваясь от живого факта и расцвечивая его фантазией, я всегда избегал прямой портретности. Здесь я был даже более, чем кто-либо, требователен к себе. Мне посейчас стоит почти усилий не написать, например, повести из жизни литераторов. В среде собратий я видел и слышал много любопытного и значительного, что интересно было бы изобразить. Но я воздерживаюсь от этого.

-- Из "Мелкого беса" я намеренно вырезал страницы, где описан приезд в провинциальный город двух литераторов и их там приключения. Сделал я это единственно из опасения, что здесь будут искать живых людей, хотя на самом деле я передал тут только свои старые впечатления, вынесенные мною из приезда некогда в уездный город, где я жил, двух петербургских посредственных литераторов.

-- Не так давно я напечатал эти отрывки тремя фельетонами в "Речи", и что же,-- в моем рассказе действительно увидели памфлет, и одна газета распознала в одном из героев -- Горького, хотя я писал эти главы, когда еще Горького не было и в помине.

Как уже известно из газет, Сологуб поставил точку под своим романом "Навьи чары". Заключительная часть его в самом непродолжительном времени появляется одновременно на страницах московского альманаха "Земля" и в немецком переводе г-жи Фриш, в мюнхенском издательстве Мюллера.

Отдельным изданием автор не намерен переиздавать свой роман. Он войдет прямо в полное собрание его сочинений и займет томы четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый. Общее название его -- "Творимая легенда".

Кажется, ни одно из произведений Сологуба не подвергалось такому усердному критическому обстрелу, как именно "Навьи чары". Автору нередко приходилось сталкиваться с недоумением читателя и критика, не разбиравшихся ясно в этом романе чрезвычайно оригинального замысла.

Читатель вспомнит, что страницы в высшей степени реальные, почти заимствованные из газетной хроники, рисующие, например, митинги 1905 года, казацкие разгоны их участников, хулиганские нападения на девушек, и т.д., в этом романе перемешиваются со страницами, составляющими плод чистейшей фантазии. Вы вдруг переноситесь куда-то за тридевять земель, в тридесятое царство, где правит королева Ортруда, следите за ее драматическими увлечениями, заговорами партий, сопутствуете ей по подземным ходам, попадаете в какую-то зачарованную башню, где какой-то таинственный напиток сразу переносит человека в таинственное и фантастическое царство Ойле.

Сологуб готов понять удивление читателя, не привыкшего к такому жанру, но отказывается понять его раздражение.


IV


-- Странное дело,-- говорит он,-- известная категория читателей и критиков почему-то непременно подозревает автора в желании их одурачить. И они становятся в позу сопротивляющихся и хотят доказать, что их невозможно провести. Между тем, автор вовсе не собирается никого проводить. Те понятия о творчестве, к которым я сейчас пришел, говорят мне, что никто не вправе стеснять писателя в его творческом устремлении. Ему нельзя предначертывать каких-нибудь определенных программ, реальных или фантастических. Он никого не хочет вводить в обман, потому что, когда он фантазирует, всем совершенно ясно, что он фантазирует. Разве всякий читатель, дойдя до того момента, где рассказывается, что известный напиток переносит человека в блаженную землю Ойле, не чувствует, что реальный рассказ кончился и начинается рассказ фантастический? Кто же мешает читателю и критику совершенно ясно понять, где реальное и где вымысел? Никто не хочет в самом деле его уверить, что существуют волшебные напитки, блаженные земли, добрые волшебники и всяческие чудеса.

-- Если меня упрекают в смешении стилей, в том, что этот роман не есть всецело реальный и не есть всецело фантастический, то и этого упрека я не признаю резонным. Почему же такое смешение стилей мы признаем в сказке Толстого, в сказке Андерсена? В рассказе "Чем люди живы" сейчас вы в реальнейшей обстановке жизни сапожника, еще минута -- и перед вами сошедший с неба ангел. Так точно обстоит почти со всеми сказками Андерсена. Почему же читатель не хочет допустить такого смешения стилей у меня, где в одной главе идет речь о реальном человеке Триродове, а через несколько страниц вы уже в царстве королевы Ортруды?

-- Затем, кто сказал, что эта королева -- образ какой-то далекой старины, как это толкует большинство моих критиков и читателей. Когда я писал этот роман, я не видел, почему бы всему этому не происходить теперь, в наши дни?


V


-- Вы говорите, что нельзя еще судить окончательно этот роман, потому, что он не закончен, и еще нет последней части "Дым и пепел", которая, так сказать, сведет концы с концами? Но, по правде сказать, когда я писал эту вещь, я вовсе не думал о том, что мне непременно нужно сводить концы с концами. И я не знаю, может быть, появление этой последней части далеко не рассеет недоумения таких моих читателей. Что делать! Никакого комментария я не собираюсь давать к этому роману. Так как первые части его прошли в другом издательстве, то я только позволил себе здесь в некоторых местах, чтобы придать роману характер самостоятельного, сделать прямо в тексте некоторые пояснения, которые придется выбросить. Может быть, я почувствую необходимость предпослать предисловие "Навьим чарам" при издании их в "Сочинениях". Но для этого мне надо выслушать все заявления недоумений.

-- И вообще, разве должен и может писатель делать какие-то особые пояснения к тому, что он пишет? Конечно, всякий автор, когда пишет, напрягает себя до последней степени, дает максимум художественности и ясности. Он берет лучшие слова, ничего не оставляя в запасе. Как же он может сказать еще что-то лучшее и большее, когда напряжение его прошло, когда он и во времени отошел уже от своего создания? Конечно, все, что он скажет теперь, будет хуже.

-- Этим, в частности, объясняется моя личная черта, что я ничего существенного уже не могу ни прибавить, ни изменить в законченной вещи, потому что этому предшествует длинный период обработки, поправок, перечитываний, переписываний. Моя рукопись выходит с моего стола в такой законченности, что, в сущности, для меня нет надобности в авторских корректурах. Никогда позднее я не перерабатывал своих романов. Единственный случай, где первое издание далеко не согласуется с третьим, это -- мой роман "Тяжелые сны", но и это произошло не потому, что я изменил своему обыкновению, а потому, что первая редакция была дана ему не мною, а редакторами того журнала, где он печатался. По их желанию из романа было выброшено многое, что я не считал лишним, и восстановил в романе при отдельном издании. Один из моих критиков упрекал меня в том, что этими позднейшими вставками в "Тяжелых снах" я выдал в себе не особенно почтенную черту -- приспособление романа к современности. Этот критик был совершенно неправ, потому что он не знал, что все новые вставки на самом деле были написаны одновременно с написанием всего романа. Если я что-нибудь и изменял здесь, то только слова и подробности.


VI


-- Вас интересует тот элемент мистики, какой вы находите в "Навьих чарах". Вы спрашиваете, мистик ли я сам, верю ли я сам, например, в те перевоплощения людей в разные образы, в мистическое сближение, например, королевы Ортруды с героиней "Навьих чар" -- Елисаветой.

-- Я отвечу вам, что по складу своего ума и по особенностям своего образования я гораздо более сторонник точного знания, чем мистик. Но самое мое влечение к точному ведению и мое приятие мира заставляют меня чувствовать под оболочкою скользящих явлений единую, сокрытую реальность, постигаемую только тогда, когда внешний мир со всеми своими предметами приемлется лишь как символ мира непреходящего; внешний же реализм вещей в свете точного ведения сам себя упраздняет, являя мир материальный миром энергий. Все это приводит меня к некоторым воззрениям, разделявшимся мистиками, хотя в сущности я никогда глубоко не увлекался даже теоретически ни мистицизмом, ни нашим масонством, ни того менее магией. Так мне кажется, мне чудится, что есть какая-то тайна в человеческом существовании, которая странно сближает два существа -- меня и кого-то еще, независимо от времени, независимо от пространства, и обобщают в психологии совершенно неразделимой. Это похоже на то, как если бы кто-нибудь стал, например, намечать на большом листке бумаги точки пером. Среди миллиона различных и несовпадающих вдруг нашлись бы две в разных местах, совпадающие до малейшего тождества. Иногда так кажется, при совершенно ясно сознаваемой своей индивидуальности и отдельности, что в мире проявляется, в сущности, какая-то одна мировая душа, раздробившаяся на миллионы единиц. Это во мне не дело ума, не дело убеждения,-- но все мое жизнеощущение требует этой веры. В этом ощущении я не одинок. Поэтическое выражение эти настроения нашли в стихах Зинаиды Гиппиус, Вячеслава Иванова, Мережковского, в философии и поэзии Минского. Но ни доказывать, ни отстаивать здесь что-либо совершенно невозможно...


VII


Сейчас Сологуб работает над окончанием своего романа "Слаще яда", печатающегося в журнале "Новая жизнь".

Роман этот не новый. Он написан уже шестнадцать лет назад, но лежал без окончания. В нем будет шесть частей. Сейчас закончилась четвертая.

Летом Сологуб почти окончил драму "Любовь над безднами"; остается только окончательно отделать некоторые места в ней. Основная задача этой пьесы -- то же самое чувство общемировой связности, сознание индивидуальной ответственности за мировой процесс. Также вчерне окончен им рассказ "Барышня Лиза", из быта дворянских усадеб былого времени.

Кроме оригинальных работ, Сологуб занят приготовлениями к печати исполняемого им вместе с Ан. Чеботаревскою перевода драм Клейста; глубокое, прекрасное и значительное творчество этого поэта совершенно не знакомо русской публике.

Обдумывает Сологуб и замысел нескольких новых пьес. Одна из них,-- чисто реальная, психологическая драма,-- драма хорошей, благородной, чистой женщины, к которой настоящая любовь пришла тогда, когда уже у нее оказались муж и дети. Она борется с чувством, потому что не находит сил ни бросить детей, ни разбить жизнь мужа,-- и в этом коллизия пьесы.


ПРИМЕЧАНИЯ


Измайлов Александр Алексеевич (1873--1921) -- русский писатель, публицист, литературовед. Интересуясь творчеством русских символистов, неоднократно писал про Сологуба и интервьюировал его.

У Ф. К. Сологуба.-- Текст -- БВ, 1912. No 13151. 19 сентября веч. вып., с. 5--7 (гл. 1--4); БВ, 1912, No 13153, 20 сентября веч. вып., с. 5--6, (гл. 5--7). Подпись: Аякс.

Стр. 225. Альбов Михаил Нилович (1851--1911) -- русский писатель; Мамин-Сибиряк (наст. фамилия Мамин) Дмитрий Наркисович (1852--1912) -- русский писатель. ...Один из сборников новейших стихов...-- Имеется в виду книга: Гофман М. Л. Книга о русских поэтах последнего десятилетия. М., 1909. Ответ Сологуба помещен на с. 239.

Стр. 226. ...в один литературный альманах, где... расписались многочисленная литературная молодежь...-- Имеется в виду "Альманах молодых". M., 1968. Ответ Сологуба помещен на с. 23. Мельхиседек -- один из самых загадочных персонажей Библии. Он вышел навстречу Аврааму, возвращающемуся после поражения царей северного Ханаана (Бытие, 14: 18). В следующий раз он упоминается через тысячу лет, в 109 псалме, где Мессия называется "священником вовек по чину Мельхиседека". И еще через тысячу лет Мельхиседеку уподобляется Иисус Христос: Послание к Евреям, 5: 6.

Стр. 227. ...одно из них было напечатано за подписью "Ф. Т."...-- Имеется в виду стихотворение "Вечер", появившееся в февральском номере "Северного вестника" за 1892 г.

Стр. 228. Педагогический мир в "Мелком бесе" не выдуман из головы.-- См. коммент. к с. 255 2-го тома.

Стр. 229. ...я напечатал эти отрывки тремя фельетонами в "Речи"...-- См.: Федор Сологуб. Сергей Тургенев и Шарик. Ненапечатанные главы из романа "Мелкий бес".-- Речь, 1912, No 102, 15 апреля; No 109, 24 апреля и No 116, 29 апреля. ...одна газета распознала в одном из героев -- Горького...-- Ср. в письме Горького к Л. Андрееву: "Началась в литературе русской какая-то новая -- странная -- портретная полоса <...> старичок Тетерников размалевал меня..." -- ЛН, 72, с. 345. В комментариях к данному письму ненапечатанные главы из романа "Мелкий бес" называют "злобным пасквилем на Горького и Скитальца".-- Там же, с. 346.

Стр. 231. Один из многих критиков упрекал меня...-- Речь идет о статье: Редько А. Е. Федор Сологуб в бытовых произведениях и "Творимых легендах": -- Русское богатство, 1909, No 2, отд. И, с. 55--90 и No 3, отд. II, с. 65--101.

Стр. 233. Клейст Генрих фон (1777--1811) -- немецкий писатель. Его драма "Пентесилая", переведенная Сологубом и Чеботаревской, была напечатана в РМ (1914, No 8--9). Кроме того, для собрания сочинений Клейста, выходившего под редакцией В. Зоргенфрея во "Всемирной литературе", Сологуб перевел пьесы "Разбитый кувшин" и "Кетхен из Гейльбронна" (т. 2. М.-- Л., 1923). ...чисто реальная, психологическая драма...-- Среди известных нам драматических произведений Сологуба пьесы с указанным содержанием нет. Вероятно, имеется в виду драма, получившая впоследствии заглавие "Заложники жизни" (напечатана впервые: "Литературно-художественные альманахи"; Шиповник. СПб, 1912, кн. 18). Ср. авторский пересказ драмы: Голос Земли, 1912, No 49, 29 февраля, с. 5.